Личное дело.
— Поймите, что язык может скрыть истину, а глаза - никогда.
Харука Танака, 20 лет.
В японском языке имя «Харука» можно записать разными иероглифами. Её мать, Юки, выбрала те, что значили «весенняя песня» (春歌).
Мать говорила ей в детстве, когда укладывала спать, несмотря на синяки под своими глазами: «Ты родилась в марте, Харука. Когда даже в Токио цветёт сакура. Ты — моя весна. Ты — моя песня о том, что всё ещё может быть красивым».
Харука. Весенняя песня, которую поют через силу, когда вокруг зима.
Рост - 168 сантиметров.
В Японии девушка ростом 168 сантиметров — это много. Слишком много для той хрупкой, свёрнутой в узел женственности, которую от неё требовали. Ещё в младшей школе Харука была выше всех мальчиков в классе. Они дразнили её «башней». Отец, глядя на неё, кривился: «В кого ты такая высокая? Не в мою семью. Стыдно». Потому что женщина в его мире должна была быть маленькой, удобной, такой, чтобы можно было смотреть на неё сверху вниз. Она же выросла как молодая сосна — прямая, острая, с ветками, которые тянутся к небу, а не стелются по земле.
Она бисексуальна.
Харука знает, что ей нравятся и девушки, и парни. Она не использует слово «бисексуальна» вслух. не потому, что стыдится, а потому, что не привыкла вешать на себя ярлыки, которые придумали другие люди. Она просто знает: её сердце бьётся быстрее от длинных женских пальцев, рисующих в блокноте, и от мужских голосов, которые звучат тихо и без угрозы. Ей нравится запах корицы на чужой коже. И взгляд, который видит в ней не сломанную игрушку, а человека.
Она целовала девушек в Лондоне, когда шёл дождь, и чувствовала себя почти живой. Она целовала парней на крышах, под серым небом, и позволяла себе смеяться — по-настоящему, без контроля.
Она учится на факультете СЭНКТУС (Святилище).
если быть точнее, направление - журналистика.
Биография.
Харука Танака родилась 14 марта в токийском частном роддоме «Сэйрё», где рожают только жены членов парламента и владельцев корпораций. Роды были тяжёлыми - мать, Юки Танака, потеряла много крови. Но первой эмоцией отца, Кендзи Танаки, когда ему показали красное сморщенное существо, была не радость, а холодное раздражение: «Почему так долго? Меня ждут переговоры».
Отец Харуки - наследник строительной империи «Танака Груп», которая строит небоскрёбы в Токио и Осака. Высокий, с идеальной осанкой каратиста, с сединой на висках, которую он красил каждые три недели. На корпоративных вечеринках он держал руку на пояснице жены, улыбался скромно и говорил о традиционных ценностях. Дома он снимал этот образ вместе с пиджаком.
Мать, Юки, была красивой женщиной с длинными чёрными волосами и руками пианистки. Она вышла замуж по договорённости семей в 22 года, бросив учёбу в университете. Свекровь сразу сказала ей: «Твоё дело - рожать сыновей и молчать». Юки родила дочь. Это была первая трещина.
Первые пять лет жизни Харуки были декорацией. Няни, французские платья, уроки этикета с трёх лет, фортепиано с четырёх. Но стены дома помнили другое. Кендзи начал поднимать руку на жену ещё до рождения дочери. А после рождения Харуки, которая не стала тем самым «нужным сыном» он озлобился окончательно.
Харуке было три года, когда она впервые осознанно испугалась отца. Она уронила чашку с зелёным чаем на его рабочие чертежи. Он схватил её за плечо так, что остались синяки, и прошипел: «Даже чай не можешь держать, какая из тебя наследница?» Мать выхватила девочку, прижала к себе и получила удар в ответ. Харука запомнила, как материнская грудь пахла страхом - острым, металлическим запахом, который перебивал духи «Шанель».
С четырёх лет Харука научилась «читать» отца. Если он пил саке с тремя льдинками - будет ныть, жаловаться на жизнь, но бить вряд ли. Если виски с одной льдинкой - лучше спрятаться в гардеробной. Если виски без льда - вызывать полицию бесполезно, она уже куплена. Однажды, в пять лет, она спряталась в шкафу с мамиными шубами и слушала, как отец разбивает посуду на кухне. Она сидела тихо-тихо, зажав рот ладонью, и считала удары. Семнадцать. Потом тишина. Потом мамины рыдания в ванной с включённой водой, чтобы никто не слышал.
В детском саду воспитательницы хвалили Харуку за «взрослую серьёзность». Она не плакала, даже когда падала. Она сидела тихо в уголке с книжкой, пока другие дети бегали. Однажды воспитательница спросила: «Почему ты не играешь?» Харука ответила: «Громкие звуки мешают думать». На самом деле громкие звуки заставляли её сердце сжиматься, они напоминали отцовские удары.
В шесть лет Харуку отдали в престижную частную школу для девочек «Сэйсин». Там учились дочери дипломатов, судей и президентов банков. Форма стоила больше, чем месячная зарплата учителя государственной школы. Харука была лучшей. Не потому, что хотела. Потому что дома её ждало правило: «Двойка - ремень, пятёрка - просто тишина». Она научилась любить тишину.
Её единственным другом стала тишина. И пианино.
В семь лет отец купил ей рояль Steinway за двенадцать миллионов иен. Не потому, что любил. Потому что его сестра хвасталась, что её дочь играет Шопена. Кендзи не мог позволить, чтобы кто-то в семье был лучше. Харуку заставили заниматься по три часа в день. Если она ошибалась, отец стоял за спиной и клал тяжёлую руку ей на затылок. «Сыграй ещё раз. Без ошибок». Она играла сквозь слёзы, которые капали на клавиши. К десяти годам она играла сложные этюды, но ненавидела музыку. Ненавидела. Каждая нота была маленькой пыткой.
Восемь лет. Она увидела, как отец ударил мать в гостиной. Не просто ладонью - кулаком. В нос. Кровь брызнула на белый диван, купленный в Милане. Мать упала. Харука стояла на лестнице, обхватив перила побелевшими пальцами. Она не закричала. Не заплакала. Она просто развернулась, ушла в свою комнату и села рисовать в альбоме. Она рисовала сад. Там не было людей.
В десять лет Харука попыталась позвонить в полицию. Когда отец опять избивал мать, она взяла телефон и набрала 110. Но мать, даже с разбитой губой, вырвала трубку и прошептала: «Ты что? Он нас убьёт. Или сделает так, что мы исчезнем. Пожалуйста, дочка, не надо». Харука поняла тогда: полиция не спасёт. Никто не спасёт. Деньги отца были везде. Он покупал судей, он покупал политиков, он покупал даже полицейских начальников, с которыми играл в гольф по субботам.
Она замкнулась. В школе у неё были «подруги» - такие же дочери богатых семей. Но они обсуждали мальчиков, бренды сумочек и поездки на Гавайи. Харука не могла сказать им правду. Однажды девочка с фамилией знаменитого политика спросила её: «Почему ты никогда не приглашаешь нас домой?» Харука улыбнулась той самой холодной улыбкой, которую отточила годами: «Мой отец очень занят. У нас дома тихо, вам будет скучно». Она не сказала, что дом - это место, где её мать ходит в водолазках даже в июле, чтобы скрыть синяки.
Харуке было пятнадцать. Февраль. Холодно так, что сад камней покрылся инеем.
У её матери появился план. Юки тайно купила две sim-карты (один раз отец отключил их телефоны на три дня, когда мать пыталась уйти), нашла адрес женского приюта в Осаке и даже договорилась с бывшей одноклассницей, которая работала адвокатом по семейным делам.
В ночь на 14 февраля, в день рождения Харуки мать разбудила её в два часа ночи. «Собирай самое важное. Мы уходим. Насовсем».
Харука не спала. Она вообще почти не спала в последние месяцы - всё ждала этого момента. У неё был готов рюкзак: паспорт (она украла его из отцовского сейфа, подобрав код за полгода), немного наличных (собирала карманные деньги с девяти лет), запасное бельё, зубная щётка и тот самый разорванный рисунок Рена, склеенный скотчем.
Они спустились вниз. Парадная дверь была в двадцати метрах. Двадцать метров отделяли их от свободы.
Но отец не спал. Он стоял в гостиной с бокалом виски - без льда. Худший вариант.
«Куда это вы собрались, девочки?» - спросил он тихо. Слишком тихо. Тот самый тон, который предшествовал взрыву.
Мать заслонила Харуку собой. «Кендзи, пожалуйста, отпусти нас. Я ничего не возьму. Ни дома, ни денег. Просто отпусти дочь».
Он допил виски. Поставил бокал на мраморный стол. Сделал шаг. Потом второй. Потом ударил мать так, что она отлетела к лестнице. Харука слышала хруст - мамина голова ударилась о край ступеньки. Мать не вскрикнула. Только выдохнула, как будто у неё забрали весь воздух навсегда.
Отец посмотрел на свою жену, которая лежала в неестественной позе, с открытыми глазами. Потом перевёл взгляд на Харуку. Она стояла в пижаме, босиком на холодном полу, и смотрела на него. Отец усмехнулся. «Скажешь, что она поскользнулась. Или ты тоже „поскользнёшься“ когда-нибудь». Он развернулся и ушёл спать. Лёг и уснул. Как ни в чём не бывало.
Харука опустилась на колени рядом с матерью. Юки была ещё тёплой. Но не дышала. Харука закрыла ей глаза своей дрожащей ладонью. Потом поднялась, вернулась в свою комнату, выключила свет и просидела до утра, глядя в стену.
Ей было пятнадцать, когда она начала планировать побег. Она понимала: если уйдёт сейчас, отец найдёт её за неделю. У него были деньги, связи, люди. Нужно было стать невидимкой. И для этого нужны были деньги. Много.
Харука начала воровать. По чуть-чуть. Сначала из бумажника отца по десять тысяч иен, когда он был в душе. Потом она нашла код от его рабочего ноутбука (день рождения бабушки) и перевела часть акций на подставной счёт, который открыла через интернет по поддельным документам. Потом она нашла завещание матери. оказалось, что Юки оставила дочери отдельный банковский счёт в швейцарском банке, о котором муж не знал. Там было двести тысяч долларов.
В шестнадцать Харука освоила криптовалюты. Купила биткоины на часть денег - просто потому, что отец в них ничего не понимал. Для него биткоин был «мусором для хиппи». А для Харуки - билетом наружу.
Она готовилась два года. Выучила английский до уровня C2. смотрела британские сериалы без субтитров, читала «Таймс» онлайн, наняла репетитора из приложения (тайно, за криптовалюту). Она узнала, какие документы нужны для поступления в британскую академию-пансион. Она подделала рекомендательные письма (в школе её любили учителя - тихая отличница без проблем).
Когда ей было семнадцать, отец уехал в Осаку на три дня. Харука знала его график до минуты - она следила за ним как охотник за добычей. В три часа ночи она вызвала такси (через приложение, на предоплаченную карту), взяла один чемодан (небольшой, чтобы не привлекать внимание) и уехала в аэропорт Нарита. Билет в Лондон был куплен за два месяца до этого - по поддельному паспорту на имя Харриет Тамура. Она сделала фото в паспортном киоске в другом районе, надела парик и очки.
В самолёте она не спала. Смотрела в иллюминатор на огни Токио, которые становились всё меньше и меньше, и не чувствовала ничего. Ни страха, ни грусти, ни радости. Только холодную решимость.
Характер.
1. Холодный интеллект как броня
«Эмоции - это роскошь, которую я не могу себе позволить. Сначала дело, потом чувства. Если до них вообще дойдёт очередь»
В детстве Харука поняла: если она заплачет при отце, он ударит сильнее. Если покажет страх - будет только хуже. Её мозг научился отключать эмоции, как выключатель. В критической ситуации она не паникует - она анализирует. Быстро, холодно, почти механически.
2. Тлеющая, почти невидимая ярость
«Я не злюсь. Я просто жду. Ждать — это искусство, а у меня было пятнадцать лет практики»
Харука никогда не кричит. Никогда не бьёт посуду. Никогда не топает ногами. Её гнев - холодный, как арктический ветер. Он не сжигает всё вокруг за секунду. Он замораживает - медленно, методично, до костей.
Она помнит каждую обиду. Каждый удар. Каждое унижение. У неё есть мысленная картотека: «Отец ударил мать 14 февраля 2015, сломал ей палец, сказал, что это она сама споткнулась». Она не прощает. Она просто откладывает возмездие на потом, как откладывают деньги в банк под проценты.
3. Имитация нормальности (маска, которая стала лицом)
«Люди видят то, что я им показываю. А я показываю идеальную студентку из хорошей семьи. Кому какое дело, что под маской?»
Харука - гениальная актриса. За девятнадцать лет она отточила навык притворства до уровня, на котором уже сама не всегда понимает, где кончается маска и начинается она.
В академии её считают «интересной, но отстранённой». Она улыбается, когда нужно. Заводит пустые светские разговоры. Никто не знает, что она читает форумы по самодельным взрывчатым устройствам и учебники по судебной психиатрии. Никто не видит, как дрожат её руки, когда кто-то громко хлопает дверью.
4. Параноидальная гиперконтроль
«Если я всё контролирую - меня никто не застанет врасплох. А если никто не застанет врасплох - мне никто не сделает больно»
После смерти матери Харука дала себе обещание: она никогда, ни при каких обстоятельствах не будет беспомощной. Поэтому она контролирует всё. Буквально всё.
Она знает расписание уборщиц в академии. Она знает, где находятся все выходы из любого здания, куда заходит. У неё есть три запасных паспорта в трёх разных тайниках. Она меняет маршрут до университета каждые три дня, чтобы никто не смог отследить её перемещения. Она никому не говорит, где живёт, даже однокурсницам, с которыми обедает.
Это не паранойя. Это навык выживания.
5. Вынужденное одиночество, которое стало комфортом
«Я не боюсь быть одна. Я боюсь быть с теми, кто сделает вид, что я им нужна, а потом уйдёт»
У Харуки нет близких друзей. У неё есть «знакомые», «проектные партнёры», «люди, с которыми можно иногда выпить кофе». Но никого, кому она звонит в три часа ночи, когда не может спать.
Это не потому, что она социопат. Это потому, что каждый раз, когда она приближалась к кому-то в детстве (друзья, кошка, которую отец выбросил на улицу за то, что она нагадила в коридоре), этот кто-то исчезал или делал ей больно.
6. Требовательность к себе выше неба
«Если я не идеальна - я ничто. Если я ничто - меня можно уничтожить. Поэтому я буду идеальной. Любой ценой»
В её голове сидит внутренний голос. Он звучит как отец. Он говорит: «Ты слабая», «Ты ни на что не годна», «Ты не заслуживаешь даже той еды, которую ешь». Харука заглушает его действием. Она учится на одни пятёрки. Она тренируется до изнеможения. Она рисует картины, которые преподаватели называют «гениальными» (она считает их дерьмом).
7. Запретная, почти запревшая нежность
«Я не знаю, как быть мягкой. Я забыла. Иногда мне кажется, что мои руки умеют только сжиматься в кулаки или печатать на клавиатуре. Но однажды... может быть...»
Глубоко-глубоко внутри, под слоями льда и стали, Харука - та самая маленькая девочка, которая хотела, чтобы мама обняла её и сказала «всё будет хорошо». Которая хотела дарить рисунки и получать в ответ улыбку. Которая хотела верить, что мир - это не только боль.
Она прячет эту нежность так тщательно, что почти забыла о её существовании. Но иногда она прорывается.
8. Несгибаемая воля к жизни (и смерти отца)
«Я не самоубийца. Слишком много причин жить. Во-первых, месть. Во-вторых, месть. В-третьих, кошка не переживёт без меня»
Психологи сказали бы, что у Харуки посттравматическое стрессовое расстройство, депрессивный эпизод и склонность к диссоциации. У Харуки есть ответ: «Мне всё равно на диагнозы. Я дышу. Я иду вперёд. Этого достаточно».
Она не думала о суициде ни разу. Не потому, что любит жизнь. Потому что это значило бы, что отец победил. А она скорее выцарапает себе глаза, чем позволит ему победить.
— И все привыкли ничего не замечать. Когда тебя не слышат, для чего кричать?
Внешность.
168 сантиметров. В Японии это много, в Англии - чуть выше среднего. Но дело не в сантиметрах. Дело в том, как она ими распоряжается.
Харука не просто высокая - она вытянутая, как молодая сосна, которую ветер гнул, но не сломал. Её тело - это струна: тонкая, сухая, с едва заметной, но жёсткой мускулатурой, которую не скрыть даже под мешковатым свитером. Плечи чуть шире, чем обычно у японок - наследство от той самой «грубой высокой бабушки», которой боялся её отец. Руки длинные, с чёткими линиями мышц - последствие ежедневных тренировок с мечом кэндо и боксом.
У неё почти нет жира. Не потому, что она голодает. Просто метаболизм, стресс и годы, когда она забывала поесть, потому что боялась выходить из комнаты, если отец был в плохом настроении. Тело помнит каждый пропущенный ужин.
Лицо Харуки - это нож. Или лезвие, которым можно резать стекло.
Форма: узкое, вытянутое, с высокими скулами, которые выделяются так резко, что кажется - кожа натянута на них, как пергамент на барабан. Подбородок острый, чуть выступающий вперёд - признак упрямства, которое передалось ей от матери (та умерла, так и не научившись уходить, но Харука перековала это упрямство в сталь).
Кожа: бледная, почти полупрозрачная, с голубоватыми прожилками на висках. Она не загорает - не потому, что избегает солнца, а потому что её жизнь проходит в библиотеках, спортзалах и ночных бдениях. В Англии, где солнца и так мало, её кожа кажется фарфоровой, холодной, как у статуи. Ни одного веснушки. Ни одной родинки - только там, где не видно под одеждой.
Глаза: самое опасное оружие Харуки. Они тёмного, почти чёрного карего цвета, который в сумерках кажется бездонным, как колодец. Форма - миндалевидная, с чуть опущенными внешними уголками, что придаёт её лицу выражение вечной меланхолии или презрения в зависимости от освещения. Радужка настолько тёмная, что зрачок почти сливается с ней. Когда она злится, глаза становятся блестящими, как мокрая галька. Когда она счастлива (что случается раз в полгода), в них появляется маленький золотой крапинки, о которой знает только её кошка.
Она никогда не плачет при людях, но если бы кто-то увидел её плачущей, то заметил бы, что её глаза не краснеют. Они просто становятся огромными, как у раненой птицы, и неподвижными. А потом слёзы падают без единого всхлипа.
Нос: прямой, чуть длинноватый для японки, с тонкой переносицей и едва заметной горбинкой - отцовское наследство, которое она ненавидит. Когда она злится, ноздри едва заметно расширяются. Когда сосредоточена, она морщит нос, как кролик - единственная по-настоящему детская черта, которую она так и не смогла искоренить.
Губы: тонкие, бледные, почти сливающиеся с кожей. Она никогда не красит их - даже бальзам использует редко, потому что помада кажется ей «слишком женственной, слишком уязвимой». Верхняя губа чуть тоньше нижней, с острым луком Купидона, который придаёт её лицу выражение вечной готовности сказать что-то колкое. Она почти никогда не улыбается широко - только чуть приподнимает уголки губ, и эта полуулыбка выглядит то насмешливой, то печальной.
Шея - длинная, лебединая, с тонкой кожей, под которой видно биение сонной артерии, когда она волнуется. На правой стороне, чуть ниже уха, - маленький бледный шрам, похожий на полумесяц. Осталось от того, как отец в гневе разбил о стену стакан, и осколок поцарапал её. Было не больно. Было страшно. Теперь шрам виден, только если знать, куда смотреть.
Ключицы - острые, как крылья недостроенного самолёта. Когда Харука надевает футболку с вырезом, они выступают так отчётливо, что кажутся анатомическим рисунком из учебника. Она могла бы есть больше, но привычка недоедать (в доме отца еда была наградой, а награды она получала редко) осталась.
Руки - длинные, с крупными для девушки кистями и чёткими венами, которые выступают, когда она сжимает меч или рисует. Пальцы тонкие, с коротко остриженными ногтями (никакого маникюра - мешает тренировкам). На левом запястье - тонкий серебряный браслет, который всегда сдвинут так, чтобы закрывать самое узкое место. Под ним - два параллельных рубца. Нет, она не резала себя. Это следы от пластиковых стяжек, которыми отец привязал её к батарее, когда ей было десять за то, что она сказала учительнице, что папа иногда бывает «злым». Она носила эти следы три года, пока они не побелели. Теперь браслет не украшение, а напоминание.
Харука никогда не носит открытую спину. Не потому, что стесняется. Потому что её спина - это карта страданий, которую она никому не хочет показывать. Бледные, давно зажившие, но до сих пор заметные полосы от ремня отца. Тонкие, похожие на параллельные линии дождя. Их видно только под определённым углом, но Харука знает каждую.
Прямо под левой лопаткой, там, где сердце, - её единственная татуировка. Цветок сакуры со сломанной веткой. Сделана в Лондоне на восемнадцатилетие в подвальном салоне у женщины с руками, покрытыми наколками. Харука выбрала именно этот рисунок - не цветущую, роскошную сакуру, а ту, что пережила бурю. Ветка надломлена, но держится. Лепестки облетели наполовину, но оставшиеся - ярко-розовые, почти агрессивные в своей живости.
Татуировку она никому не показывает. Иногда, когда остаётся одна и смотрит на себя в зеркало повернувшись спиной, она проводит пальцем по этим линиям и по старым шрамам, и по свежей татуировке. И говорит себе: «Ты всё ещё здесь. Они не убили тебя. Они только сделали тебя интереснее».
В академии Харука носит форму, как все - тёмно-синий пиджак, юбку до колена, белую рубашку. Но её форма всегда безупречна: ни складки, ни пятнышка, пуговицы застёгнуты на все, галстук затянут туго-туго, почти душит. Другие студенты расстегивают верхние пуговицы, носятся с пятнами от кофе. Харука выглядит так, будто только что вышла из примерочной.
Её единственное украшение - серебряный браслет на левом запястье (скрывает шрамы) и иногда тонкая цепочка на шее с кулоном в виде крошечной сакуры. Кулон - единственная вещь, которую она успела забрать из маминой шкатулки после её смерти. Она никогда не снимает его. Даже в душе.
Watashi wa haru de wa nai. Haru o koroshita monotachi no fuyu da.
«Я не весна. Я - зима тех, кто убил весну.»