Экономические гармонии

I. Обращение к французскому юношеству

Любовь к науке, потребность веровать, ум, свободный от закоренелых предрассудков, сердце, не ведающее ненависти, стремление к пропаганде, горячность чувств и симпатий, бескорыстие, преданность, добросовестность, энтузиазм ко всему доброму, прекрасному, простому, великому, честному, религиозному — таковы драгоценные свойства юношества. Вот почему я и посвящаю ему эту книгу. Это семя, не имеющее в себе залога жизни, если оно не прорастет на благодарной почве, которой я его вверяю.

Я хотел дать вам целую картину, а даю только краткий очерк; за это прошу простить меня. Впрочем, кто же в наше время может закончить сочинение, имеющее какую-нибудь важность? Вот мой эскиз. Если бы при виде его кто-нибудь из вас мог воскликнуть подобно великому художнику: "Anch'io son pittore!" и, схватив кисть, мог сообщить этому бесформенному полотну цвет и тело, тень и свет, чувство и жизнь!

Молодые люди, вы найдете заглавие этой книги очень высокопарным: "Экономические гармонии"! Уж не думаю ли я раскрыть божественные замыслы Провидения в устройстве социального порядка и внутренний механизм всех сил, которым оно наделило человечество для осуществления прогресса?

Конечно, нет, но я хотел бы навести вас на путь такой истины: все законные интересы гармоничны. В этом главная мысль моего сочинения, и нельзя не признать ее важности.

Было когда-то в моде смеяться над тем, что называется социальной задачей, и надо признаться, что некоторые из предлагавшихся решений ее вполне заслуживали насмешки. Что же касается до сущности этой задачи, то она не представляет ничего смешного; это тень Банко на пиру Макбета, но тень не безгласная, а грозным голосом взывающая к испуганному обществу: решение или смерть!

Следовательно, вы легко поймете, что решение этой задачи должно быть различно, смотря по тому, гармоничны ли между собой или враждебны друг другу самые интересы.

В первом случае решение надо искать в свободе, во втором — в принуждении. В первом не надо только мешать, во втором надо мешать непременно.

Но свобода имеет только одну форму. Всякий, кто убежден, что каждая частица, входящая в состав жидкости, содержит в себе самой силу, устанавливающую общий уровень, придет к заключению, что самое простое и самое верное средство достигнуть такого уровня — не мешать. Следовательно, всякий, кто признает, что эта точка отправления верная, т.е. что интересы гармоничны, согласится и с практическим решением социальной задачи: воздерживаться от вмешательства и не перемещать интересов.

Принуждение, наоборот, может обнаруживаться, смотря по различным точкам зрения, в бесчисленных формах. Школы, исходной точкой которых служит то положение, что интересы враждебны друг другу, еще ничего не сделали для решения задачи, они только исключили из нее свободу. Им еще придется отыскать среди бесконечных форм принуждения наиболее подходящую форму, если только она может быть найдена. А потом им придется преодолеть последнее затруднение — заставить всех, т.е. людей свободных, признать эту предпочтительную форму принуждения.

Но если при этой гипотезе человеческие интересы по самой природе своей стремятся к пагубному столкновению, которое может быть устранено только случайным вмешательством искусственного социального порядка, то судьба человечества была бы очень сомнительна, и тогда с ужасом спросишь себя:

1. Найдется ли человек, который изобрел бы удовлетворительную форму принуждения?

2. Убедит ли этот человек в верности своей идеи бесчисленные школы, которые изобрели бы свои различные формы?

3. Согласится ли человечество подчиниться этой форме, которая, согласно гипотезе, противоречила бы всем частным интересам?

4. Предположим даже, что человечество дало бы закутать себя в такое одеяние, но что произошло бы, если бы явился новый изобретатель, с более совершенной одеждой? Должно ли оно настаивать на сохранении дурной организации, зная, что она действительно дурна, или оно решится ежедневно переменять организацию, смотря по прихотям моды и изобретательности организаторов?

5. Все изобретатели, проекты которых были бы отвергнуты, не соединятся ли они, чтобы действовать вместе против принятой системы, и притом с тем большим вероятием взбаламутить общество, чем более эта система по своему характеру и цели нарушает общие интересы?

6. И наконец, есть ли такая человеческая сила, которая была бы способна преодолеть антагонизм, составляющий будто бы самое существо человеческих сил вообще?

Я мог бы без конца увеличивать число этих вопросов, но обращу внимание на следующее затруднение.

Если частный интерес противоположен интересу общему, то где найдет себе место принцип принуждения? Где будет находиться его точка опоры? Не вне ли человечества? Если вы вверяете людям произвол, то докажите, что эти люди сделаны из другого теста, чем мы, что они не будут руководствоваться пагубным принципом личного интереса и что ум их, поставленный в положение, исключающее всякую мысль о какой-нибудь сдержке, о каком-нибудь действительном сопротивлении, был бы свободен от ошибок, руки — от хищения, а сердце — от алчности.

Что коренным образом отделяет различные социалистические школы (я разумею здесь вообще те школы, которые полагают в искусственной организации решение социальной задачи) от экономической школы, это не тот или другой взгляд их на какую-нибудь подробность, не та или другая правительственная комбинация, а самая точка их отправления, следующий коренной и главный вопрос: находятся ли человеческие интересы, предоставленные сами себе, в гармонии между собой или они прямо противоположны друг другу?

Ясно, что если социалисты искали какую-нибудь искусственную организацию, то потому только, что признавали, что естественная организация дурна и неудовлетворительна; а считали они ее дурной и неудовлетворительной только потому, что признавали интересы человеческие в корне враждебными друг другу, иначе они не обратились бы к принуждению. Какая же была бы надобность насильственно устанавливать гармонию там, где все гармонично само по себе?

И вот они видели антагонизм повсюду: между собственником и пролетарием, между капиталом и трудом, между народом и буржуазией, между земледелием и фабрикой, между поселянином и горожанином, между уроженцем и иностранцем, между производителем и потребителем, между цивилизацией и организацией.

Чтобы сказать короче — между свободой и гармонией.

И этим объясняется, каким образом в их сердцах живет еще какая-то сентиментальная филантропия, тогда как из уст истекает ненависть. Каждый из них бережет всю свою любовь для общества, но такого общества, которое создает в своем воображении, а что касается общества действительно существующего, в котором нам приходится жить, то чем скорее рухнет оно к их удовольствию, тем лучше, потому что на развалинах его создается новый Иерусалим.

Я сказал, что экономическая школа, отправляясь от естественной гармонии интересов, пришла к свободе.

Впрочем, должно признаться, что хотя экономисты вообще и пришли к свободе, однако, к несчастью, нельзя утверждать, чтобы они прочно установили свою точку отправления — гармонию интересов.

Прежде чем идти дальше, я должен предостеречь вас против заключений, которые непременно сделают из этого признания, и сказать несколько слов о взаимном положении социализма и политической экономии.

Безрассудно было бы с моей стороны утверждать, что социализм никогда не встречался с истиной, а политическая экономия никогда не впадала в ошибку.

Что глубоко разъединяет обе школы, это разница в приемах. Одна, подобно астрологии и алхимии, действует по воображению; другая, подобно астрономии и химии, действует на основании наблюдения.

Два астронома, наблюдающие одно и то же явление, могут и не прийти к одному результату, но, несмотря на это временное разногласие, они чувствуют все-таки, что связаны общим приемом, который рано или поздно прекратит это разногласие. Они признают себя людьми одинакового исповедания. Но между астрономом, который наблюдает, и астрологом, кото- рый воображает, — непроходимая пропасть, хотя случайно они и могут иногда встретиться. То же самое политическая экономия и социализм.

Экономисты наблюдают человека, законы его организации и социальные отношения, вытекающие из этих законов. Социалисты строят в своем воображении фантастическое общество и потом подбирают подходящее к этому обществу человеческое сердце.

Но если наука не ошибается, то ученые ошибаются. Я не отрицаю того, чтобы экономисты не могли делать неправильных наблюдений, но даже утверждаю, что они непременно должны были начать с них.

Но вот что происходит. Если интересы находятся в гармонии между собой, то всякое неправильно сделанное наблюдение логически приводит к антагонизму. В чем же состоит тактика социалистов? В том, чтобы подобрать в сочинениях экономистов некоторые неверно сделанные наблюдения, выяснить все последствия, вытекающие из них, и доказать, как они пагубны. Здесь они в своем праве. Потом они восстают против наблюдателя, которого зовут, положим, Мальтусом и Рикардо; тут они опять правы. Но на этом они не останавливаются: они набрасываются на науку, обвиняют ее в жестокости и в желании делать зло. Здесь они уже попирают разум и справедливость, так как наука не может отвечать за неправильно сделанное наблюдение. Наконец, они идут еще дальше. Они направляют свои удары на самое общество, грозят ему тем, что разрушат его, чтобы потом заново перестроить. А почему? Потому, говорят они, что наукой доказано, что современное общество стоит на краю пропасти. Тут они оскорбляют уже здравый смысл, потому что или наука не ошибается, и тогда за что нападать на нее? Или она ошибается, и в таком случае они должны оставить в покое общество, потому что она ничем не угрожает ему.

Эта тактика при всей своей нелогичности еще и очень вредна для экономической науки, в особенности если те, которые занимаются ею, к несчастью, вследствие весьма понятного благорасположения руководствовались мыслью быть солидарными между собой и со своими предшественниками. Наука — царица, приемы ее должны быть свободны и откровенны. Атмосфера партийности убивает ее.

С одной стороны, невозможно, как я уже говорил, чтобы в политической экономии всякое ошибочное предложение в конце концов не приводило к антагонизму; с другой стороны, невозможно, чтобы в многочисленных сочинениях экономистов, даже наиболее выдающихся, не нашлось какого-нибудь ошибочного положения. Наше дело указать и исправить их в интересах науки и общества. Упорно поддерживать ради достоинства корпорации такие положения значило бы подвергать не только себя, что было бы еще не так важно, но и саму истину, что гораздо важнее, ударам социализма.

Итак, еще раз повторю и скажу так: последнее слово экономистов — свобода. Но чтобы это последнее слово приобрело сочувствие людей разума и привлекло к себе общую любовь, необходимо, чтобы оно твердо опиралось на следующую посылку: интересы, предоставленные сами себе, стремятся к гармоническим сочетаниям, к прогрессивному преобладанию общего блага.

Но многие люди, пользующиеся авторитетом, высказали такие положения, которые, переходя от одного заключения к другому, логически привели к безусловному злу, к несправедливости, к пагубному и все усиливающемуся неравенству, к неизбежному пауперизму и т.п.

Мне известны очень немногие из тех, кто не придавал бы ценности естественным деятелям природы, тем даровым благам, которыми Бог щедро одарил человека. Слово ценность необходимо предполагает, что мы не уступим даром, без вознаграждения, того, что обладает ею. А вот существуют люди, и особенно землевладельцы, которые продают ценой действительного труда дары Бога и получают вознаграждение за такие предметы, в производстве которых труд их не принимал никакого участия. "Очевидная, но неизбежная несправедливость", — говорят эти писатели.

Потом является знаменитая теория Рикардо, сущность которой состоит в следующем: цена средств пропитания определяется трудом, необходимым для их производства на самой тощей из возделываемых почв. Увеличение же народонаселения вынуждает обращаться ко все более и более неблагодарным почвам. Следовательно, все человечество (кроме собственников земли) поневоле должно давать все более и более труда за одинаковое количество средств пропитания или, что то же самое, получать все меньшее количество этих средств за одинаковое количество труда, тогда как рента землевладельцев не возрастает с каждым переходом к обработке почв низшего достоинства. Заключение: все увеличивающееся обогащение праздных людей, все увеличивающееся обеднение людей труда, следовательно, пагубное неравенство.

Является, наконец, еще более знаменитая теория Мальтуса. Народонаселение стремится к размножению сильнее, чем увеличиваются средства пропитания, и это происходит в каждый данный момент жизни человечества. Стало быть, люди не могут жить счастливо и спокойно, если им нечем кормиться. Есть два препятствия против такого излишка, угрожающего народонаселению: уменьшение рождений и увеличение смертности со всеми ужасающими формами, в которых она выражается. Нравственное воздержание, чтобы иметь действительное влияние, должно быть всеобщим, но никто на это не рассчитывает. И вот остается только одно препятствие — репрессивное: порок, нищета, война, эпидемия, голод и смертность, т.е. неизбежный пауперизм.

Я не стану говорить о других, менее широких системах, которые предвещают такое же безвыходное положение. Например, Токвиль и многие другие, следуя за ним, говорят: если допустить право первородства, то придешь к самой сильной концентрированной аристократии. Если не допустить его, то придешь к крайнему измельчанию и непроизводительности земли.

Но что очень замечательно, эти четыре безотрадные системы ни в чем не противоречат друг другу. Если бы они сталкивались между собой, то мы могли бы утешиться, подумав, что они все ложны, ибо уничтожают одна другую. Но нет, они согласны между собой, составляя часть одной общей теории, которая, опираясь на многочисленные и правдоподобные факты, как бы раскрывает конвульсивное состояние современного общества и, основываясь на многих авторитетах науки, выступает перед подавленным и смущенным умом с ужасающей силой.

Остается понять, каким образом составители этой печальной теории могли поставить своим принципом гармонию интересов и в заключение всего — свободу.

Конечно, если человечество роковым образом побуждается законами ценности к несправедливости, законами ренты к неравенству, законами народонаселения к нищете и законами наследственности к бесплодию, то не следует говорить, что Бог сделал из социального мира, подобно миру материальному, гармоничное творение, а придется сознаться, поникнув головой, что Богу угодно было основать его на возмутительном и непоправимом диссонансе.

Не следует думать, молодые люди, что социалисты опровергли и отбросили то, что я назову, не желая никого оскорбить, теорией диссонансов. Нет, что бы они ни говорили, а все-таки они признали ее истинной, и именно потому, что считают ее истинной, и предлагают заменить свободу принуждением, естественную организацию — искусственной, дело божеское — делом собственного изобретения. Они говорят своим противникам (и в этом они, пожалуй, последовательнее их): если человеческие интересы, как вы утверждали, предоставленные самим себе, стремятся к гармоническому сочетанию, то нам не оставалось бы ничего лучше сделать, как признать и вместе с вами прославлять свободу; Но вы сами неопровержимо доказали, что интересы, будучи предоставлены свободному развитию, влекут человечество к несправедливости, неравенству, пауперизму и бесплодию. И вот мы противодействуем вашей теории именно потому, что она верна; мы хотим разрушить современное общество именно потому, что оно подчиняется роковым законам, вами раскрытым; мы хотим испытать собственные силы, потому что всемогущество Божье оказалось неудачным.

Вот в каком виде последовало соглашение относительно точки отправления, разногласие — только в выводе. Экономисты, о которых я упоминал, говорят: великие законы Провидения толкают общество ко злу, но надо остерегаться и не возмущать их действий, так как они, по счастью, встречают противодействие в других, второстепенных законах, которые замедляют конечную катастрофу; всякое произвольное вмешательство только расшатает плотину, но не остановит рокового напора волны. Социалисты говорят: великие законы Провидения толкают общество ко злу, их надо уничтожить и выбрать новые законы в нашем неистощимом арсенале.

Католики говорят: великие законы Провидения толкают общество ко злу, надо уклониться от них, отказаться от человеческих интересов, замкнуться в отречении, самопожертвовании, аскетизме и покорности Провидению.

И среди этого гвалта, этих криков отчаяния и скорби, среди этих призывов к разрушению или безропотной покорности я пытаюсь сказать слово, перед которым, если оно справедливо, должно исчезнуть всякое разногласие: неправда, великие законы Провидения не толкают общество ко злу.

Таким образом, все школы разбиваются и опровергают одна другую и относительно выводов, которые приходится сделать из их общей первой посылки. Я же отвергаю эту самую посылку. Не этим ли способом можно прекратить раскол и борьбу?

Главная мысль этого сочинения — гармония интересов сама по себе проста. Простота же не составляет ли краеугольного камня истины? Законы света, звука, движения кажутся нам тем непреложнее, чем они проще; почему же не может быть того же с законом интересов?

Он умиротворяющ. Что может быть более примиряющего, как не закон, устанавливающий согласие между промышленностями, отдельными классами, народами и даже учениями?

Он утешителен, потому что выясняет, что есть ложного в системах, приходящих своими выводами к прогрессивному злу.

Он религиозен, потому что говорит нам, что не один только небесный механизм, но и механизм социальный раскрывает нам божественную мудрость и славословит Бога.

Он практичен, ибо что более практично, как не следующее положение. Пусть люди трудятся, меняются продуктами своего труда, учатся, сдружаются, взаимно действуют друг на друга, потому что по вечным законам Провидения из разумной самодеятельности их могут возродиться только порядок, гармония, прогресс, благо, все большее и большее совершенствование, совершенствование без конца.

"Вот где оптимизм-то экономистов! — скажете вы. — Они до такой степени рабы своих систем, что закрывают глаза перед фактами из страха увидеть их. Перед лицом всех несчастий, всех несправедливостей, всех угнетений, сокрушающих человечество, они невозмутимо отрицают зло. Запах пороха во время восстаний не достигает их притупившегося чувства; улицы, загроможденные баррикадами, ничего не говорят их разуму, и, если бы даже рушилось общество, они не переставали бы повторять: "Все к лучшему в этом лучшем из миров".

Нет, мы и не думаем, что все к лучшему.

Я глубоко верю в мудрость божественных законов и по этому самому верю в свободу.

Весь вопрос только в том, чтобы узнать, есть ли у нас свобода.

Весь вопрос в том, чтобы узнать, действуют ли эти законы во всей полноте и действие их не нарушено ли в своем основании противоположным действием учреждений человеческих?

Да кто же станет отрицать зло?! Отрицать страдания?! Тогда пришлось бы забыть, что речь идет о человеке, пришлось бы забыть, что и сам также человек. Чтобы вечные законы Провидения признавались гармоническими, для этого нет надобности, чтобы они исключали зло. Для этого достаточно, чтобы оно имело свое объяснение и свое назначение, чтобы само служило себе границей, чтобы само уничтожало себя собственным действием и чтобы каждое страдание предупреждало другое, еще большее страдание, подавляя причину, его породившую.

Общество состоит из людей, а каждый человек представляет собой свободную силу. Так как человек свободен, то он имеет право выбора, а так как он имеет право выбора, то может ошибаться, а так как он может ошибаться, то может и страдать.

Скажу более, он должен ошибаться и страдать, потому что его точка отправления есть невежество, а перед невежеством открываются бесконечные и неведомые пути, из коих все, кроме одного, ведут к ошибке.

Далее, каждая ошибка порождает страдание. Это страдание или поражает того, кто заблудился, и тогда выступает вперед личная ответственность, или оно поражает невинных в этой ошибке и в таком случае заставляет действовать чудный аппарат солидарности интересов.

Действие этих законов вместе с дарованной нам способностью приводить в связь причины и следствия должно вывести нас силой самого страдания на путь добра и истины.

Следовательно, мы не только не отрицаем зла, но признаем за ним особое назначение в мире как социальном, так и материальном.

Но чтобы зло могло исполнить свое назначение, не следует искусственно растягивать эту солидарность до того, чтобы подавить личную ответственность, другими словами, надо уважать свободу.

Когда человеческие учреждения мешают действиям божественных законов, то зло, как и всегда, следует за ошибкой, оно только перемещается и поражает того, кого не должно бы поражать. Тогда оно перестает предупреждать и не научает, уже не полагает границы самому себе и не разрушает само себя собственным действием; оно упирается, усиливается, как это произошло бы в физиологическом мире, если бы неразумие и излишество, совершаемые людьми одного полушария, не отзывались своими печальными последствиями только на людях противоположного полушария.

Таким именно вмешательством и отличается не только большинство наших правительственных учреждений, но еще более тех учреждений, которые хотят ввести его, как лекарство, могущее исцелить нас от постигающих нас зол. Развивая среди людей под предлогом человеколюбия искусственную солидарность, тем самым поражают личную ответственность, которая становится все меньше и меньше деятельной и действительной. Неуместным вмешательством правительственной власти искажают отношение труда и его вознаграждения, мутят законы промышленности и обмена, насилуют естественное развитие народного образования, сбивают капиталы и рабочие руки с их естественного пути, извращают мысли, распаляют нелепые притязания, высвечивают перед народными очами самые несбыточные надежды, вызывают неслыханную потерю человеческих сил, передвигают центры народонаселения, парализуют действие приобретенного опыта, короче говоря, сообщают всем интересам искусственные основы, стравливают их и потом восклицают: "Видите — интересы враждебны друг другу. Все зло — от свободы. Проклянем же и задушим эту свободу".

Но так как это святое слово все еще заставляет биться сердца, то свободу лишают ее обаяния, имени и вот ведут несчастную на костер уже под именем конкуренции при рукоплесканиях толпы, простирающей свои руки к цепям рабства.

Следовательно, недостаточно было только выставить естественные законы социального строя в их величественной гармонии, надо было еще выяснить причины, им противодействующие. Все это я старался изложить во второй части этого сочинения.

Я пытался избежать прений. Правда, это значило потерять возможность сообщить принципам, которые я хотел сделать господствующими, ту устойчивость, какая бывает следствием всестороннего обсуждения. Но внимание, сосредоточенное на подробностях, могло быть отвлечено от сущности дела. Если я описываю здание в том виде, как оно существует, то какое мне дело до того, каким видели его другие, хотя бы они и познакомили меня с ним?

А теперь я обращусь с доверием к людям всех школ, считающих справедливость, общее благо, истину выше всяких систем.

Экономисты! Я, как и вы, примыкаю к свободе, а если и колеблю некоторые из ее посылок, огорчающие ваши великодушные сердца, то в этом вы найдете, может быть, новый повод любить наше святое дело и служить ему.

Социалисты! Вы верите в ассоциацию. Я умоляю вас сказать мне, когда прочтете это сочинение: разве современное общество, несмотря на свои заблуждения и препятствия, т.е. при господстве свободы, не представляет собой самой прекрасной, совершенной, прочной, всемирной и справедливой из всех ассоциаций?

Вы, сторонники равенства, допускаете только один принцип — взаимность услуг. Пусть взаимные сношения людей будут свободны, и я утверждаю, что они и не могут быть ничем другим, как взаимным обменом услуг, все понижающихся в ценности и все возрастающих в полезности.

Коммунисты! Вы хотите, чтобы люди, сделавшись братьями, пользовались нераздельно благами, дарованными им Провидением. Я хочу доказать, что современному обществу остается только завоевать себе свободу, чтобы осуществить и даже превзойти ваши упования и надежды, потому что при свободе все принадлежит всем при единственном только условии, чтобы каждый не отказывался от труда приобрести дары Божьи, что само по себе вполне естественно, или чтобы каждый свободно мог возложить этот труд на того, кто добровольно согласен принять его на себя, что тоже вполне справедливо.

Христиане всех исповеданий! Если вы не будете единственными сомневающимися в божественной премудрости, явленной в прекраснейшем из его творений, какое только раскрыто нашему познанию, то не найдете в этом сочинении ни одного выражения, которое бы оскорбляло вашу самую строгую мораль или ваши самые таинственные догматы.

Собственники! Как бы ни были обширны ваши владения, но если я докажу, что ваше право, которое теперь оспаривают у вас, ограничивается, как и право самого простого рабочего, получением услуг за услуги, действительно оказанные вами или вашими предками, то это ваше право будет покоиться отныне на самом незыблемом основании.

Пролетарии! Я ручаюсь, что докажу вам, что вы собираете плоды с земли, которая вам не принадлежит и на которую вы тратите меньше сил и труда, чем сколько вам пришлось бы употребить их на получение этих плодов вашим непосредственным трудом, если бы это самое поле было отдано вам в том девственном виде, в каком оно находилось, прежде чем трудом человека было приготовлено к производству.

Капиталисты и рабочие! Я считаю возможным установить следующий закон: "По мере того как умножаются капиталы, безусловная доля, принадлежащая им в общем результате производства, возрастает, а доля относительная понижается; относительная же доля труда постоянно возрастает, а тем более возрастает и его доля безусловная ". Из такого закона ясно вытекает гармония интересов рабочих и тех, кто их нанимает.

Ученики Мальтуса! Вы искренние и оклеветанные филантропы; единственная вина ваша в том, что вы хотели предостеречь человечество от закона, который считали роковым; я же предложу вам другой, более утешительный закон: "При всех других равных условиях все увеличивающейся плотности населения соответствует все возрастающая легкость производства". А если это так, то, конечно, не вам печалиться, что падает терновый венец с головы нашей обожаемой науки.

Вы, люди хищения, которые насилием или хитростью, нарушением законов или при содействии законов достигли того, что жиреете за счет народов; вы, которые живете заблуждениями воли, распространяемыми невежеством, поддерживаемым войнами, вами же возбуждаемыми, всякими препонами, которые воздвигаете взаимным сношениям людей; вы, которые облагаете налогом труд, предварительно обесплодив его и заставив его растерять больше снопов, чем сколько вырвали у него колосьев; вы, которые заставляете платить вам за то, что создаете препятствия, дабы потом иметь случай опять заставить заплатить себе за то, что устраните некоторые из этих препятствий; вы, живое олицетворение эгоизма в его самом дурном смысле, паразиты, наросты на лживой политике, готовьте едкие чернила для вашей критики; только к вам одним я не могу обратиться со своим призывом, потому что эта книга имеет целью пожертвовать вами или, скорее, принести в жертву ваши несправедливые притязания. Как хорошо любить примирение, но никак нельзя примирить двух принципов: свободу и принуждение.

Если божественные законы гармоничны, то лишь тогда, когда они действуют свободно, а без этого они сами по себе не будут гармоничны. Когда замечаешь какую-нибудь ошибку в гармонии мира, то ей непременно соответствует ошибка по отношению к свободе, к забытой справедливости. Притеснители, грабители, люди, презирающие справедливость, вы не можете верить во всеобщую гармонию, потому что сами нарушаете ее.

Но значит ли это, что моя книга может подействовать на ослабление власти, пошатнуть ее устойчивость и умалить ее авторитет? Я имею в виду совсем противоположную цель. Но сговоримся прежде.

Политическая наука имеет своей задачей отличать то, что должно входить в прерогативы государства, от того, что не должно входить в них, а чтобы правильно установить это важное различие, не следует терять из виду, что государство всегда действует посредством силы. Оно в одно и то же время определяет и услуги, какие само делает, и услуги, которых взамен оказанных требует под именем обложения налогами. Стало быть, вопрос состоит в следующем: что именно люди имеют право силой налагать друг на друга? В этом случае я допускаю только одно — справедливость. Я не имею права никого заставить, кто бы он ни был, быть религиозным, милосердным, образованным, трудолюбивым, но я имею право заставить всякого быть справедливым, это есть дело законной обороны.

Собранию отдельных личностей не может принадлежать ни одного права, которое первоначально не было бы вложено в природу самих личностей. Стало быть, если употребление индивидуальной силы оправдывается только требованием законной обороны, а правительственная власть всегда обнаруживается силой, то надо заключить из этого, что действие ее ограничивается восстановлением порядка, безопасности к справедливости.

Всякое правительственное действие вне этих пределов есть посягательство на совесть, разум, труд — одним словом, на человеческую свободу.

Установив такое положение, мы должны стремиться неустанно и без пощады к тому, чтобы освободить от посягательств власти всю область частной деятельности; только при этом условии мы завоюем себе свободу или свободное действие гармонических законов, уготованных Богом для развития и прогресса человечества.

Поведет ли это к ослаблению власти? Потеряет ли она что- нибудь в своей устойчивости оттого, что сократится область ее проявления? Умалится ли ее авторитетность оттого, что она лишится некоторых известных атрибутов? Будет ли она привлекать к себе меньше уважения потому, что будет возбуждать менее жалоб? Не сделается ли она еще больше игрушкой партий, когда сократятся ее обширные бюджеты и притягательная сила власти, составляющие приманку партии? Опаснее ли будет ее положение, когда уменьшится ее ответственность?

Мне представляется, напротив, очевидным, что ввести общественную власть в пределы ее единственного, но существенного, неоспоримого, благодетельного, всеми желаемого и признанного назначения — значит обеспечить за ней общее уважение и сочувствие. Я не понимаю, из-за чего тогда могут возникнуть систематическая оппозиция, парламентская борьба, уличные восстания, революции, быстрые перемены, заговоры, иллюзии притязания всех на управление под всевозможными формами, системы столько же опасные, как и нелепые, старающиеся внушить народу ожидать всего от правительства. Эта предосудительная дипломатия, эти вечные войны впереди или менее пагубные вооруженные миры, эти удручающие налоги, не поддающиеся справедливому распределению, это всепоглощающее и неестественное вмешательство политики во всевозможные дела, эти искусственные перемещения капитала и труда — источник бесполезных столкновений, колебаний, кризисов, убытков. Все эти причины и тысячи других, порождающие только смятения, волнения, взаимную неприязнь, алчность и беспорядок, потеряют смысл, и представители власти не будут более колебать ее, а станут содействовать всемирной гармонии. Гармония не исключает зла, но все более суживает область, отведенную ему нашим невежеством и испорченностью слабой человеческой природы; назначение ее в том, чтобы предупреждать зло или карать его.

Молодые люди! В наше время, когда болезненный скептицизм является как бы последствием и наказанием за путаницу идей, я считал бы себя счастливым, если бы чтение этой книги вызвало на ваши уста в порядке затрагиваемых ею идей одно слово, умиротворяющее, полное особой прелести, слово, которое само по себе есть сила, потому что сказано про него, что оно двигает горами, слово это — светлый символ христианина: я верую. "Я верую, но не покорной и слепой верой, так как дело идет не о таинственной области Откровения, а верой в науку и разум, как и подобает, когда идет речь о предметах, доступных исследованию человека. Я верую, что Тот, Кто создал мир материальный, не хотел остаться равнодушным устроению и мира социального. Я верую, что Он сумел сочетать и привести в гармоническое движение свободных и живых агентов, так же как и неподвижные частицы вещества. Я верую, что Провидение сияет настолько же, если не больше, в законах, которым оно подчинило интересы и волю человека, как и в законах тяготения и движения. Я верую, что все в обществе является причиной, вызывающей его совершенствование и прогресс, даже то, что вредит ему. Я верую, что зло ведет к добру и вызывает его, тогда как добро не может вести ко злу, а из этого следует, что в конце концов добро восторжествует. Я верую, что непреоборимое социальное стремление выражается в постоянном приближении людей к общему физическому, умственному и нравственному уровню, который в то же время прогрессивно и бесконечно возвышается. Я верую, что для постепенного и мирного развития человечества достаточно того, чтобы оно не встречало нарушений в своих стремлениях и чтобы эти стремления, однажды нарушенные, приобрели опять свободу действий. Я верую во все это не потому, что желаю, чтобы это было так, и что оно удовлетворяет потребности моего сердца, но потому, что мой разум, привыкший размышлять, одобряет все это".

Ах! Если вы когда-нибудь произнесете слово я верую, то сделаетесь горячими проповедниками его, и тогда социальная задача скоро нашла бы свое разрешение, потому что она, чтобы там ни говорили, легко разрешается. Интересы гармоничны, а следовательно, решение всецело лежит в слове свобода.

II. Естественная и искусственная организация

Вполне ли верно, что социальный механизм, как и механизм небесный, и механизм тела человеческого, подчиняется общим законам? Вполне ли верно, что это одно гармонически организованное целое? Что же особенно заметно здесь, не правда ли, так это отсутствие всякой организации. Но не есть ли это именно та организация, которой домогаются теперь люди сердца и будущего, все выдающиеся публицисты, все пионеры мысли? Не представляем ли мы собой только совокупность людей, действующих вне всякой связи друг с другом и предоставленных движениям анархической свободы? Бесчисленные массы людей, с трудом перепробовав одни за другим все роды свободы, не ждут ли они, чтобы какой-нибудь великий гений сочетал их в одно гармоническое целое? Разрушив старое, не следует ли создать что-нибудь новое?

Если бы эти вопросы не имели другого значения, кроме следующего: может ли общество обойтись без писаных законов, без правил, репрессивных мер? может ли всякий безгранично пользоваться своими способностями даже тогда, когда посягает на свободу ближнего или наносит вред целой общине? должно ли смотреть на принцип laissez faire, laissez passer как на абсолютную формулу политической экономии? — если бы в этом, говорю я, заключался вопрос, то решение его было бы ясно для всякого. Экономисты не говорят, что человек может убивать, грабить, поджигать, а обществу остается только позволять делать это; напротив, они говорят, что сопротивление подобным действиям со стороны общества обнаружится фактически даже при отсутствии всякого свода законов и что, следовательно, это сопротивление есть общий закон человечества; они говорят, что гражданские и уголовные законы должны регулировать эти признаваемые ими общие законы, а не противодействовать им. От общественной организации, основанной на общих законах человечества, еще далеко до искусственной организации, вымышленной воображением, не сообразующейся с этими законами, отрицающей или презирающей их — словом, такой, какую хотят навязать многие современные школы.

Если существуют общие законы, действующие независимо от писаных законов, которые должны только регулировать действие первых, то должно изучать эти общие законы; они могут быть предметом науки, и такая наука существует, это политическая экономия. Если же, наоборот, общество есть человеческое измышление, если люди представляют собой только косную материю и, по словам Руссо, требуется великий гений, чтобы сообщить им чувство и волю, движение и жизнь, тогда нет политической экономии, а есть только бесконечное число возможных и случайных соглашений и тогда судьба народов зависит от основателя, которому случай вверит их жизнь.

Чтобы доказать, что общество подчинено общим законам, я не буду пускаться в пространные объяснения, а ограничусь только указанием на некоторые факты, которые, как они ни избиты, сохраняют, однако, свою верность.

Руссо сказал: "Требуется много философии, чтобы наблюдать факты, стоящие к нам слишком близко".

Таковы общественные явления, среди которых мы живем и действуем. Вследствие привычки мы до такой степени свыклись с этими явлениями, что не обращаем на них никакого внимания, пока не произойдет что-нибудь внезапное и анормальное, что заставит нас подвергнуть их нашему наблюдению.

Возьмем для примера человека, принадлежащего к скромному классу общества, ну хоть деревенского столяра, и рассмотрим все те услуги, какие он оказывает обществу, и те, которыми он, в свою очередь, пользуется от него; нас тотчас же поразит громадная несоразмерность их.

Этот человек проводит весь свой день в том, что строгает доски, делает столы и ящики; он жалуется на свое положение, а между тем что на самом деле получает он от общества в обмен на свой труд?

Прежде всего, ежедневно вставая, он одевается, причем сам, собственноручно, не сделал ни одного из многочисленных предметов своей одежды. Как сама по себе ни проста его одежда, но, чтобы она оказалась в его распоряжении, необходимо было затратить громадное количество предварительного труда в разных производствах, в перевозке и остроумных изобретениях. Американцы должны были произвести хлопок, индийцы — индиго, французы — шерсть и лен, бразильцы — кожу; весь этот материал надо было перевезти в разные города и там обработать, спрясть, соткать, окрасить и т.д.

Но вот он завтракает. Чтобы каждый день иметь хлеб, который ему надо есть, необходимо расчистить, огородить, вспахать, удобрить и засеять поля, заботливо охранить жатву от грабежа, а это возможно только при существовании некоторой безопасности среди громадного количества народа; необходимо, чтобы пшеница была собрана, смолота, замешена и было приготовлено из нее тесто; чтобы железо, сталь, дерево, камень с помощью труда были обращены в рабочие инструменты; чтобы одни люди воспользовались домашними животными, а другие — тяжестью падающей воды и т.д. Все это такие предметы, из которых каждый в отдельности предполагает неисчислимую массу труда, совершенного не только в пространстве, но и во времени.

Не пройдет дня, чтобы тому же столяру не понадобилось хоть немного сахара, масла, чтобы не понадобились ему какая-нибудь утварь или хозяйственные принадлежности.

Он посылает своего сына в школу учиться; хотя это ученье и очень элементарно, однако на него пошло так много предварительного изучения, изысканий, знаний, что и вообразить трудно.

Вот он выходит из дому, и перед ним вымощенная и освещенная улица.

Против него открывает кто-нибудь иск, ему приходится искать адвоката для защиты своих прав, судей для их подтверждения, судебных приставов для исполнения состоявшихся постановлений; все это предполагает много предварительных познаний, а следовательно, образования и средств к существованию.

Он идет в церковь — это удивительный памятник, а книга, которую он взял с собой, может быть, еще более удивительный памятник разума человеческого. Его учат нравственности, развивают его ум, возвышают душу, а чтобы все это было возможно, необходимо, чтобы другой человек мог посещать библиотеки, училища, черпать знания из всех источников человеческого развития для того, чтобы первый мог жить, не заботясь исключительно о своих материальных нуждах.

Если наш столяр предпримет какую-нибудь поездку, то он увидит, что для того, чтобы сберечь ему время и труд, другие люди сравняли и сгладили путь, заполнили рвы, срыли горы, перебросили мосты через реки, поставили колесные экипажи на железные рельсы, укротили лошадей, овладели паром и т.д.

Нельзя не поразиться той несоразмерностью, поистине неисчислимой, между тем, что этот человек получает от общества для удовлетворения своих потребностей, и тем, что он мог бы сам получить, если бы был предоставлен собственным силам. Я позволю себе сказать, что в один день он потребляет такое количество предметов, которое сам не смог бы произвести и в 10 столетий.

А еще более странно то, что все другие люди находятся в точно таком же положении, как и он. Все лица, составляющие общество, поглощают каждое в отдельности в миллион раз больше того, что они могут произвести, и в то же время они взаимно не обирают друг друга. Если же ближе вглядеться в дело, то заметишь, что наш столяр заплатил обществу своими услугами за все те услуги, которые сам получил от него. Если бы он вел свои счета со строгой точностью, то убедился бы, что он ничего не получил от общества, за что не уплатил бы из доходов со своего скромного промысла, и что кто бы ни был употреблен во времени и пространстве на то, чтобы оказать ему услуги, уже получил или еще получит свое вознаграждение.

Как же замысловато и умно должно быть устройство общественного механизма, если оно дает тот удивительный результат, что каждый человек, не исключая и того, которого судьба поставила в самое приниженное положение, получает в один день столько удовлетворения, сколько сам не в состоянии произвести в несколько веков.

Но это еще не все: этот общественный механизм покажется еще замысловатее, если читатель соблаговолит обернуться на самого себя.

Предположим, что он простой студент. Что он делает в Париже? Как он живет в нем? Нельзя отрицать, что общество предоставляет в его распоряжение пищу, одежду, жилище, развлечения, книги, средства к образованию, наконец, массу разных предметов; как много времени потребовалось бы для того, чтобы только объяснить, как произведены эти предметы, не говорю уже о том, сколько потребовалось бы времени для того, чтобы действительно произвести их. А какие, спрашивается, услуги оказывает этот студент обществу взамен всех этих предметов, потребовавших столько труда, усилий, усталости, физического и умственного напряжения, передвижения, изобретательности и пр.? Никаких, он только готовится оплатить их ему. Как же объяснить, что эти миллионы людей, отдавшихся положительному, действительному и производительному труду, предоставили ему воспользоваться плодами их труда? А вот объяснение: отец этого студента, бывший адвокат, врач или торговец, когда-то оказал свои услуги, может быть, даже китайскому обществу, но вместо непосредственных услуг получил тогда только право на услуги, которое мог бы предъявить со временем, где бы ни было и в какой бы то ни было форме. За эти-то отдаленные и прошлые услуги и рассчитывается теперь общество, и — удивительное дело! — если мысленно проследить весь ход бесконечных сношений, сделанных для того, чтобы достигнуть известного результата, то увидишь, что каждый получил вознаграждение за свой труд, что эти права переходили из рук в руки, то раздробляясь, то группируясь вместе, пока потребление этого студента не привело дело к равновесию. Какое, в самом деле, странное явление!

Отказаться, не признавать того, что общество не может представить таких сложных комбинаций, в которых гражданские и уголовные законы принимают так мало участия, не подчиняясь действию этого чудного механизма, значит отвращать глаза от света, истины. Этот механизм и есть предмет изучения политической экономии.

Тут надо отметить еще то, что в этом несчетном числе взаимных сделок, дающих возможность студенту прожить один день, нет, может быть, и миллионной доли таких, которые были бы заключены непосредственно. Предметы, которыми студент пользуется сегодня, — а их бесконечное множество — являются делом людей, большинство которых давным-давно исчезли с лица земли. Тем не менее все они получили вознаграждение, на которое рассчитывали, хотя тот, кто пользуется теперь продуктом их труда, собственно, ничего не сделал для них. Он и не знал их и никогда не узнает. Тот, кто читает эту страницу, в тот самый момент, в который ее читает, может, хотя, пожалуй, и не осознает этого, привести в движение людей всех стран, всех племен, скажу даже, всех времен, людей белых, черных, красных, желтых; он может призвать к содействию, к удовлетворению своим теперешним потребностям поколения, давно сошедшие в могилу, поколения, еще не народившиеся, и этой чрезвычайной силой он обязан тому, что отец его когда-то в былое время оказал услуги другим людям, которые, по-видимому, не имеют ничего общего с теми, которые теперь действуют своим трудом. Однако между отдельными лицами и целыми поколениями установилось, без отношения ко времени и пространству, такое равновесие, что каждый получил свое вознаграждение, получил то, что он рассчитывал получить.

В самом деле, могло ли произойти все это, могли ли совершиться такие чрезвычайные явления, если бы не существовало в обществе естественной и мудрой организации, действующей, так сказать, без нашего ведома?

В наши дни много говорят об изобретении какой-то новой организации. Но можно ли верить, чтобы какой-нибудь мыслитель, как бы он ни был гениален и какой бы авторитет ни признавали за ним, мог действительно выдумать и ввести какую-нибудь организацию, более совершенную, чем та естественная организация, которую я только что набросал?

Посмотрим, в чем состоят колеса, внутренние пружины и двигатели того нового механизма.

Эти колеса — люди, т.е. существа, способные учиться, размышлять, рассуждать, ошибаться, исправлять свои ошибки, а следовательно, и действовать на улучшение или повреждение самого механизма. Они способны испытывать радости и печали, и в этом отношении они являются не только колесами, но и внутренними пружинами механизма. Но люди являются и его основными двигателями, потому что в них содержится самый принцип деятельности. Но этого мало: они являются сами объектом и целью этой деятельности, потому что в конце концов все определяется личными удовлетворениями и страданиями.

Новые изобретатели, конечно, заметили это, и, к несчастью, не трудно было заметить, что при дальнейшем действии развития и даже прогрессе (кто допускает его) могущественного естественного механизма многие колеса неизбежно действием рока рассыпались, что для очень большого числа человеческих существ сумма незаслуженных страданий значительно превосходит сумму их радостей.

При виде такого явления многие искренние люди с умом и великодушным сердцем усомнились в состоятельности самого механизма. Они прямо отвергли его, не захотев хорошенько изучить его, напали, и подчас жестоко, на тех, кто открыл и изложил законы этого механизма, восстали против самой при роды вещей и в конце всего предложили организовать общест- во по новому плану, в котором не найдется места несправедливости, страданиям и заблуждениям.

Да сохранит меня Бог от того, чтобы восставать против замыслов, заведомо филантропических и чистых! Но я бы отказался от своих убеждений, отступил бы перед голосом своей совести, если бы не сказал, что эти люди, по моему мнению, идут по ложному пути.

Прежде всего они по существу своей пропаганды принуждены печальной необходимостью не признавать блага, которое доставляет общество, отрицать его успехи, винить его за все бедствия, разыскивать их с какой-то алчной заботливостью и при этом через меру преувеличивать их.

Когда они уверились, что открыли новую общественную организацию, совершенно отличную от той, которая является результатом естественных стремлений человечества, то поневоле должны, чтобы доставить победу своему изобретению, изобразить в самых мрачных красках последствия той организации, которую хотят уничтожить. Публицисты, которых я разумею, провозгласив с энтузиазмом, может быть, несколько приподнятым принцип совершенствования человека, впадают в странное противоречие, когда говорят, что общество портится все больше и больше. Послушать их, выходит, что люди стали в тысячу раз несчастнее, чем были в старинные времена, при господстве феодального права и рабства, что мир стал каким-то адом. Если бы возможно было оживить Париж Х в., я уверен, что подобное положение упало бы само собой.

Потом они принимаются осуждать самый принцип людских деяний, я хочу сказать, личный интерес за то, что он привел общество к такому положению. Заметим, что человек устроен так, что всегда ищет приятного и избегает страдания; я согласен, что отсюда родятся все общественные бедствия — война, рабство, монополия, привилегия, но отсюда же идет и всякое благо, так как удовлетворение потребностей и отвращение от страдания суть главные двигатели человека. Следовательно, вопрос в том, чтобы узнать, не составляет ли этот двигатель, который по своей универсальности из индивидуального сделался социальным, самого принципа прогресса.

Во всяком случае, разве не замечают изобретатели новых организаций, что этот принцип, присущий человеку, последует за ними в их организациях и что там он наделает им больше бед, чем в нашей естественной организации, где несправедливые притязания и личный интерес каждого, по крайней мере, сдерживаются сопротивлением всех? Эти предметы предполагают всегда два несообразных положения: одно — что такое общество, как они его задумали, будет управляться людьми непогрешимыми и свободными от этого двигателя, т.е. личного интереса; другие — что народные массы непременно дадут этим людям право управлять собой.

Наконец, организаторы, по-видимому, совсем не заботятся о средствах для осуществления своих проектов. Каким способом они доставят торжество своим системам? Каким способом они заставят всех людей сразу отказаться от этого принципа, который приводит их в движение, т.е. от стремления к удовлетворению потребностей и отвращения к страданиям? Тогда придется, как сказал Руссо, изменить нравственное и физическое устройство человека!

Чтобы заставить всех людей одновременно сбросить с себя, как неудобное платье, теперешний общественный порядок, в котором, однако, человечество жило и развивалось с самого начала и до наших дней, принять новую организацию, придуманную людьми, и сделаться послушным орудием другого механизма, для этого есть, как мне кажется, только два средства: сила и всеобщее согласие.

Необходимо одно из двух: или чтобы организатор располагал такой силой, которой он мог бы преодолеть все сопротивления, так что человечество представляло бы собой в его руках мягкий воск, из которого он мог бы по своей фантазии лепить все, что угодно, или чтобы он мог посредством убеждения добиться такого полного исключительного и слепого согласия, которое устраняло бы всякую надобность в употреблении внешней силы.

Я сомневаюсь, чтобы нашлось третье средство, с помощью которого могла бы восторжествовать и войти в жизнь фаланстерия или всякая другая искусственная организация обществ.

А если действительно нет других средств, кроме этих двух, и если новые организаторы докажут, что оба они одинаково непрактичны, то тем самым докажут только, что сами понапрасну теряют время и труд.

Что касается внешней материальной силы, которая могла бы подчинить им всех царей и все живущие на земле народы, то об этом даже сами мечтатели, как бы ни было сильно их воображение, никогда не думали. Король Альфонс в порыве гордости мог сказать: "Если бы при мироздании я был призван на совет Бога, то звездный мир был бы лучше устроен". Но если он и ставил собственный разум выше премудрости Творца, то все-таки не был настолько безумцем, чтобы вступать в борьбу с Божьим всемогуществом, и в истории не говорится о том, что он старался заставить звезды двигаться по законам собственного измышления. Декарт также составил маленький мир из костяных шариков и ниток, но хорошо сознавал, что он не настолько силен, чтобы двигать Вселенной. Один только Ксеркс в опьянении своим могуществом дерзнул сказать морским волнам: "Вы не пойдете далее этого". Но не волны отступили перед Ксерксом, а Ксеркс отступил перед волнами, и, не явись это оскорбительное для него, но мудрое предостережение, они поглотили бы горделивого царя.

Итак, организаторам недостает силы подвергнуть человечество своим экспериментам. Если бы им даже удалось склонить к своему делу симпатии персидского шаха, татарского хана и всех повелителей народов, властно распоряжающихся своими подданными, то и тогда они не могли бы еще располагать такой силой, чтобы разместить людей по группам и сериям и уничтожить общие законы собственности, обмена, наследственности и семейства, потому что даже в Персии и Тартарии приходится более или менее считаться с людьми. Если бы кто-нибудь их этих владык и захотел изменить нравственный и физический строй своих подданных, то весьма вероятно, что ему скоро нашелся бы наследник, который не рискнул бы продолжать начатый опыт.

Так как сила находится совершенно вне распоряжения наших многочисленных организаторов, то им и не остается никакого другого средства, как заручиться всеобщим согласием на их преобразования.

Для этого существуют два способа: убеждение и клевета.

Убеждение! Никогда не было видано, чтобы два умных человека были вполне согласны по всем пунктам какой-нибудь одной науки. Каким же образом все люди разных племен, языков и нравов, рассеянные на поверхности земного шара, из которых большинство не умеет даже читать и умрет, никогда ничего не слыхав ни о каком реформаторе, единогласно примут всемирную науку?

Но в чем дело? В том, чтобы изменить характер труда, торговли, домашних, гражданских и религиозных отношений — одним словом, физический и нравственный строй человека — и надеяться убеждением соединить в одно все человечество!

Какая чересчур тяжелая задача!

Когда говорят своим ближним: "Уже пять тысяч лет существует недоразумение между Богом и человечеством";

"С Адама и до наших дней род человеческий идет по ложному пути; если он поверит мне, то я выведу его на истинный путь";

"Бог хотел, чтобы человечество шло иным путем, но оно само не захотело этого, и вот почему зло водворилось в мире. Пусть человечество все разом откликнется на мой призыв и пойдет в обратном направлении, и тогда всеобщее счастье озарит всех".

Когда, говорю я, начинают таким образом, то хорошо, если уверуют в них пять-шесть сторонников; но отсюда до миллиарда людей еще далеко, очень далеко, так далеко, как неизмеримо самое расстояние между ними.

Подумайте еще и о том, что число социальных изобретений так же безгранично, как и область воображения, что нет ни одного публициста, который бы, уединившись на несколько часов в своем кабинете, не мог выйти из него с каким-нибудь планом искусственной организации в руках, что изобретения Фурье, С.-Симона, Оуэна, Кабета, Блана и других совсем не походят друг на друга; что не проходит дня без того, чтобы не появились какие-нибудь планы, что человечество поистине до некоторой степени право, если хочет собраться с мыслями и продумать, прежде чем отбросить данную ему Богом социальную организацию и сделать решительный и бесповоротный выбор из такого множества социальных изобретений. И в самом деле, что произошло бы, если бы общество выбрало себе один из этих планов, а потом представился ему другой, лучший? Может ли оно каждый день устанавливать все разные основания для собственности, семьи, труда, торговли? Должно ли оно быть готово каждое утро менять свою организацию?

"Итак, — говорит Руссо, — законодатель, не имея возможности употребить ни силу, ни убеждение, по необходимости прибегает к авторитету иного порядка, который бы мог увлечь без насилия и убедить без принуждения".

Что же это за авторитет?

Руссо не смеет произнести это слово, но, следуя своему всегдашнему обыкновению в подобных случаях, он ставит его сзади прозрачной завесы такой красноречивой тирады:

"Вот что во все времена, — говорит он, — заставляло вождей народов прибегать к помощи неба и делать богов причастными собственной мудрости, дабы народы, подчиняясь законам государства так же, как и законам природы, и признавая одну и ту же силу в образовании как человека, так и общества, повиновались свободно, без принуждения и покорно несли ярмо общественного благополучия. Решения этого высшего разума, возвышающего этих вождей над обычным уровнем людей, законодатель влагает в уста бессмертных, чтобы увлечь силой божественного авторитета тех, которых нельзя взять силой человеческого убеждения. Но не всякий человек может заставить говорить богов..."

Я не обвиняю современных вождей народов в том, что они прибегают к такому недостойному плутовству, однако не следует скрывать от себя и того, что если стать на их точку зрения, то будет понятно, что они так легко увлекаются вследствие своего желания добиться успеха. Когда искренний человек, преисполненный человеколюбия, вполне убежден, что обладает социальной тайной, при помощи которой все ближние его могли бы пользоваться безграничным счастьем в этом мире, когда он ясно видит, что не может доставить торжества своей идее ни силой, ни убеждением и что плутовство дает ему единственное к тому средство, то он должен испытывать сильное искушение. Известно, что даже служители церкви, которые должны бы чувствовать сильнейшее отвращение от лжи, и те не отступали от благочестивых обманов; и можно видеть на примере такого строгого писателя, как Руссо, поставившего в заголовке всех своих сочинений: Vitam impendere vero (жизнь посвятить правде), что гордая философия сама поддается соблазнительному действию правила цель оправдывает средства. Что же удивительного, что современные организаторы мечтают также сделать богов участниками собственной мудрости, вложить свои решения в уста бессмертных, увлечь народы без насилия и убедить их без принуждения ?

Известно, что у Фурье по примеру Моисея книга Бытия предшествовала Второзаконию. С.-Симон и его ученики в своих проповеднических стремлениях пошли еще дальше. Другие, более отважные, связывают себя с самой распространенной религией, которую под именем нового христианства видоизменяют согласно своим воззрениям, и не найдется никого, кто бы не был поражен тем напыщенно-мистическим тоном, с которым современные реформаторы обращаются в своих проповедях.

Но все усилия, употреблявшиеся в этом смысле, доказали справедливость только одного, правда, имеющего свое значение, положения, что в наши дни не может быть пророком всякий, кто хочет им быть. Сколько ни провозглашай себя Богом, никто не поверит тебе — ни общество, ни твои доброжелатели, да и сам себе не поверишь.

Так как я уже говорил о Руссо, то позволю себе привести здесь несколько размышлений об этом организаторе, тем более что они помогут разъяснению разницы между искусственной и естественной организациями. К тому же это отступление не будет совсем неуместно, так как с некоторого времени на "Социальный договор" (Contrat social) смотрят как на оракула будущего.

Руссо был убежден, что одиночество есть естественное состояние человека и что, следовательно, общество выдумано людьми. "Социальный порядок, — говорит он, — в самом начале идет не от природы и основывается, стало быть, на договорах".

Кроме того, хотя этот философ страстно любил свободу, однако имел печальное мнение о людях. Он считал их совсем неспособными дать себе хорошее устройство. А потому было безусловно необходимо вмешательство какого-нибудь основателя, законодателя, вождя народов.

"Народ, подчиняясь законам, — говорит он, — сам должен быть их творцом. Установить условия для существования общества должны те, которые соединяются в общество, но как они установят их? Совершится ли это по взаимному соглашению или вдруг по внезапному внушению? Каким образом слепая масса, которая часто сама не знает, чего хочет, потому что она редко знает, в чем ее благо, исполнит сама такое большое и трудное дело, как законодательная система?.. Частные люди видят благо, которое отвергают, общество хочет блага, которого не видит, для всех одинаково нужны руководители... Вот откуда возникает надобность в законодателе".

Этот законодатель, как мы видели, "не может действовать ни силой, ни убеждением и по необходимости прибегает к авторитету другого порядка", т.е., выражаясь точнее, к плутовству.

Нельзя представить себе, на какую недосягаемую высоту сравнительно с другими людьми ставит Руссо своего законодателя:

"Нужны боги, чтобы давать законы людям... Кто отваживается заняться устройством народа, должен чувствовать себя в состоянии изменить, так сказать, человеческую природу... Переделать организм человека, чтобы сделать его более сильным... Надо отнять у человека его собственные силы, чтобы взамен их наделить его другими, чуждыми ему... Во всем этом законодатель является чрезвычайным человеком в государстве, назначение его совершенно особенное, высшее, не имеющее ничего общего с дарованной человеку властью... Если справедливо, что великий правитель редкость, то что же сказать о великом законодателе? Первому приходится только следовать по образцу, представленному последним. Один является механиком, изобретающим машину, а другой — простым рабочим, который собирает ее и пускает в ход".

Что же такое человечество во всем этом?

Презренная материя, из которой составлена эта машина.

В самом деле, разве это не гордость, доведенная до безумия? Люди образуют собой только материал машины, которую правитель заставляет двигаться по модели, предложенной законодателем, а философ руководит законодателем, становясь, таким образом, на неизмеримое расстояние от народа, правителя и самого законодателя; он, так сказать, парит над человечеством, приводит его в движение, переделывает, "заквашивает" его или, скорее, обучает вождей народов, как надо браться за дело.

Однако устроитель народа должен же иметь какую-нибудь цель перед глазами. Хотя это только материя, с которой он имеет дело, но надо же направить ее к какому-нибудь концу. Так как люди лишены инициативы и все зависит от законодателя, то он один решает, должен ли народ заниматься торговлей, земледелием или оставаться в варварском состоянии, ихтиофагом и т.д.; но при этом желательно, чтобы законодатель не ошибся и не очень насиловал природу вещей.

Люди, сговорившись соединиться вместе или, вернее, соединяясь в общество по воле законодателя, имеют весьма определенную цель. "В силу этого, — говорит Руссо, — евреи и в Новое время арабы сделали своим главным предметом религию; афиняне — словесность; Карфаген и Тир — торговлю; Родос — мореходство; Спарта — войну и Рим — воинскую доблесть".

Что же именно заставит нас, французов, выйти из нашего одиночества, или из естественного состояния, чтобы образовать общество, или, скорее (ведь мы просто косная материя, служим только материалом для машины), к какой цели направит нас великий устроитель?

По идеям Руссо, тут не может быть ни науки, ни торговли, ни мореходства. Война — цель более благородная, а добродетель еще благороднее. Но есть еще одна цель, выше всех других — завершением всякой законодательной системы должны быть свобода и равенство.

Но надо знать, что разумеет Руссо под именем свобода. Пользоваться свободой, по его мнению, не значит быть свободным, а значит подать свой голос даже в том случае, когда "будешь принужден к этому без насилия и уговорен против своего убеждения", ибо тогда "повинуешься свободно, без принуждения и покорно несешь ярмо общественного благополучия".

"В Греции, — говорит он, — народ делал сам все, что нужно было ему; он постоянно собирался на площади, жил в мягком климате, не был жаден, рабы исполняли за него все работы, его же великим делом была свобода".

"Английский народ, — говорит он в другом месте, — думает, что он свободен; он сильно ошибается; он бывает свободен только во время выборов членов парламента; но лишь только они избраны, он — раб, он — ничто".

Следовательно, народ, если он хочет быть свободным, должен делать сам все, что касается общественных обязанностей, так как в этом только и состоит свобода. Он должен постоянно избирать, всегда находиться на площади, и горе ему, если он вздумает работать для того, чтобы жить.

Лишь только кто-нибудь из граждан отважится заняться собственными делами, тотчас же (любимое выражение Руссо) все пропадает.

Да, затруднение немалое. Как быть, в самом деле? Чтобы упражняться в добродетели, даже изловчиться в свободе, надо прежде всего существовать чем-нибудь.

Сейчас видно было, за какой оболочкой красноречия скрыл Руссо слово плутовство. Теперь же видно будет, каким потоком красноречия воспользовался он, чтобы прийти к общему выводу своей книги — к рабству.

"Ваши суровые климаты создают ваши нужды, в течение шести месяцев в году площадь остается пуста; ваши глухие голоса не могут быть слышны на открытом воздухе, и вы меньше боитесь рабства, чем нищеты.

Вы хорошо видите, что не можете быть свободны. Как? Свобода может сохраняться, только опираясь на рабство? Может быть".

Если бы Руссо остановился на этом странном слове, читатель возмутился бы. И вот он прибегает к внушительной декламации; у Руссо нет никогда недостатка в ней.

"Все, что не в природе (говорится об обществе), имеет свои неудобства, а гражданское общество более, чем что-нибудь другое. Бывают такие несчастные положения, при которых нельзя сохранить свою свободу иначе как за счет своего ближнего и при которых гражданин не может быть вполне свободен без того, чтобы раб не сделался еще более рабом. Вы, современные народы, у вас нет рабов, но вы сами рабы; вы собой оплачиваете их свободу... Как вы ни хвастаетесь этим преимуществом, но я нахожу в нем более низкого малодушия, чем человеколюбия".

Хотел бы я знать, не надо ли понимать эту рацею так: современные народы, вы сделали бы лучше, если бы сами перестали быть рабами, а сделали рабами других?

Да извинит меня читатель за это длинное отступление, я думал, что оно небесполезно. С некоторых пор нам представляют Руссо и последователей его "Социального договора" апостолами братства. Люди — как бездушный материал, правитель — как механик, разум народов — как изобретатели машины, философ — как нечто, стоящее выше всех, плутовство — как средство, рабство — как результат всего. И вот в чем состоит братство, которое нам обещают?

Мне казалось также, что изучение "Социального договора" может показать, что именно содержится характерного в искусственных социальных организациях. Отправляться от той мысли, что общество противно природе вещей; искать всякие комбинации, в которые можно было бы уложить человечество; терять из виду, что оно само содержит в себе двигающую его силу; смотреть на людей как на бездушный материал; заботиться о том, чтобы сообщить им движение и волю, чувство и жизнь, и таким образом поставить себя неизмеримо выше всего человечества — вот черты, общие всем изобретателям общественных организаций. Системы их различны между собой, но сами изобретатели похожи друг на друга,

В числе новых устроений, к которым приглашают слабых смертных, есть одно, изображаемое в таких выражениях, которые делают его достойным внимания. Формула эта такова: прогрессивная и добровольная ассоциация.

Но политическая экономия и основывается на том именно положении, что общество есть не что иное, как ассоциация, ассоциация несовершенная сначала, потому что сам человек несовершенен, но совершенствующаяся вместе с ним, т.е. прогрессивная. Понимают ли ее в более тесном смысле, как союз между трудом, капиталом и талантом, союз, результатом которого должно получиться для членов человеческой семьи большее количество благ и лучшее их распределение? Если эти ассоциации добровольны, если никакая сила и принуждение не вмешиваются в них, если члены такого союза не обнаруживают притязаний на то, чтобы расходы, связанные с его устройством, возложить на тех, кто отказывается вступить в их среду, в чем же такая ассоциация была бы противна политической экономии? Разве политическая экономия как наука не занимается изучением различных форм, в которых люди соединяются вместе, чтобы распределить между собой занятия ради большего благосостояния и его наилучшего распределения? Разве торговля не представляет нам то и дело примеров как двое, трое, четверо составляют между собой ассоциации? Разве участие не есть в своем роде простая, если хотите, форма ассоциации капитала и труда? Разве мы не видали, как в последнее время составлялись компании на акциях, при которых самый ничтожный капитал получает возможность участвовать в самых обширных предприятиях? Разве в нашей стране не найдется нескольких фабрик, в которых стараются сделать всех работающих на них участниками в результатах производства? Разве политическая экономия осуждает такие попытки людей — извлечь наибольшую выгоду из своих сил? Разве она утверждала когда-нибудь, что человечество сказало свое последнее слово? Совсем наоборот, и я уверен, что никакая другая наука не доказывала так ясно, что общество находится еще в младенчестве.

Но какие бы надежды ни возлагали на будущее, какие бы представления ни составляли о формах, в которых человечество могло бы достигнуть наилучшего устройства своих отношений, всеобщего распространения благоденствия, знаний и нравственности, а надо все-таки признать, что общество представляет собой такую организацию, основанием которой служит разумное нравственное существо, одаренное свободой, волей и способное к совершенствованию. Если вы отнимете у него свободу, то общество превратится в печальный и грубый механизм.

Свободу! Как будто ее не хотят больше в наши дни. Во Франции, в этом привилегированном царстве моды, свобода как будто вышла из употребления. А я говорю: кто отвергает свободу, тот не верит в человечество. Некоторые же утверждают, что недавно сделано прискорбное открытие, будто свобода роковым образом ведет к монополии. Нет, такого чудовищного, противоестественного сочетания не существует, это воображаемый результат заблуждения, которое тотчас же рассеивается при свете политической экономии. Свобода порождает монополию! Притеснение — естественное порождение свободы! Но будьте осторожны: утверждать это — значит утверждать, что стремления человечества дурны в самом корне, дурны сами в себе, дурны по самому существу своему, значит доказывать, что человек по самой природе своей стремится к ухудшению, а разум его неудержимо идет к заблуждению. К чему же ведут тогда наши школы, наше ученье, наши исследования, наши обсуждения как не к тому, чтобы дать нам сильнейший толчок к низвержению по этой роковой наклонной плоскости, ибо научиться выбирать наилучшее значило бы для человечества научиться самоистреблению? Если стремления человечества по существу своему нечестивы, то в чем же наши организаторы, желающие изменить их, будут искать точку опоры? Согласно их посылкам, эта точка опоры должна находиться вне человечества. Найдут ли они ее в самих себе, в своем разуме, в своем сердце? Но ведь они еще не боги, они тоже люди, а следовательно, тоже стремятся со всем человечеством к роковой пропасти. Но может быть, будут взывать к вмешательству государства? Но и государство состоит из людей, пришлось бы доказывать, что они составляют какой-то особый класс людей и что не для них существуют общие социальные законы, если на них возлагают труд создать эти законы. Без такого доказательства трудность решения вопроса нисколько не устраняется.

Не будем обрекать на смерть человечество, пока не изучим законов, сил, энергии и стремлений его. Ньютон, с тех пор как открыл закон тяготения, произносил всегда имя Божье с непокрытой головой. Насколько разум выше материи, настолько и социальный мир выше того материального мира, которым так восхищался Ньютон, так как небесный механизм повинуется законам, не сознавая их. Во сколько раз больше оснований имеем мы преклониться перед Вечной Мудростью, созерцая социальный механизм, в котором также живет вечная идея "разум правит материей" (mens agitat molem), раскрывающая нам, что этот механизм представляет собой чрезвычайное явление, потому что каждый атом его есть существо живое, мыслящее, одаренное той изумительной энергией, тем принципом нравственности, личного достоинства и прогресса, которые составляют исключительную принадлежность человека, — Свободой!

III. Капитал

Экономические законы действуют по одному и тому же принципу, идет ли дело о многочисленном сообществе людей, о двух отдельных лицах или даже об одном человеке, обреченном судьбой жить в одиночестве.

Каждый человек, если бы он мог некоторое время прожить один, представлял бы собой и капиталиста, и предпринимателя, и рабочего, и производителя, и потребителя. В нем совершалась бы вся экономическая эволюция. Наблюдая каждый из входящих в состав его элементов: потребность, усилие, удовлетворение, даровую и трудовую полезность человека, получишь понятие обо всем механизме, хотя и в его простейшей форме.

Если есть что-нибудь вполне очевидное на свете, это то, что даровое никогда не смешаешь с тем, что требует усилий. Человек всегда хорошо знает, когда силы или материя даются ему даром природой, без всякого участия его труда, даже и в том случае, когда они вмешиваются, чтобы сделать его более производительным.

Человек, живущий в одиночестве, никогда не подумает потребовать от своего труда того, что может непосредственно даром получить от природы. Он не пойдет искать воду куда-нибудь за версту, если есть источник у самой хижины его. По той же причине всякий раз, когда придется ему обращаться к своему труду, он будет стараться заменить его, насколько возможно, содействием сил природы.

Вот почему, сооружая лодку, он сделает ее из самого легкого дерева, чтобы воспользоваться весом воды, постарается приладить к ней парус, дабы ветер освободил его от труда грести веслами, и т.д.

Чтобы таким образом призвать к содействию естественные силы природы, необходимы орудия, инструменты.

Здесь уже ясно, что человеку, живущему в одиночестве, непременно придется хорошенько рассчитать. Он непременно задастся таким вопросом: теперь я получаю удовлетворение при известном усилии со своей стороны; когда же я буду располагать каким-нибудь орудием, то получу ли я то же удовлетворение при меньшем усилии, но прибавляя к усилию, которое мне придется сделать, еще и труд, необходимый для изготовления самого орудия?

Никто не станет тратить свои силы ради только одного удовольствия тратить их. Робинзон только тогда примется за изготовление какого-нибудь орудия, когда наконец убедится, что сбережет свои силы при одинаковом удовлетворении потребностей или получит большее удовлетворение при тех же усилиях.

Одно обстоятельство имеет большое влияние на расчет — это число и повторяемость продуктов, производству которых должно содействовать орудие во все время, пока оно действует. Здесь на первом плане сравнения — Робинзон: всякий раз, когда он хочет доставить себе непосредственное удовлетворение без всякой сторонней помощи, то прибегает непременно к помощи труда.

Он взвешивает тогда, сколько труда сохранит ему орудие в каждом из подобных случаев; но чтобы сделать орудие, надо еще потрудиться, и эту работу он мысленно распределяет на общее число всех случаев, когда он будет им пользоваться. Чем больше это число случаев, тем убедительнее мотив, по которому он решается прибегнуть к такому средству. В этом-то распределении аванса на совокупность всех продуктов и заключается сущность процента и его право на существование.

Решившись изготовить себе какое-нибудь орудие, Робинзон видит, что тут одной доброй воли и выгоды от него еще недостаточно. Нужны другие орудия, чтобы сделать это новое орудие, нужно железо, чтобы ковать железо, и т.д.; восходя от одной трудности к другой, он доходит до первоначальной трудности, которая кажется неразрешимой. Это дает нам понятие о той чрезвычайной медленности, с какой составлялись капиталы в самом начале, и о том, какое громадное напряжение сил должен был делать человек, чтобы достигнуть удовлетворения своих потребностей.

Это еще не все. Если надо сделать рабочие инструменты, то хотя и были бы наготове необходимые для этого орудия, однако нужен еще материал для них. Если этот материал и дается даром природой, как, например, камень, то приходится все-таки собирать его в одно место, а для этого нужно известное напряжение сил.

Но обладание этими материалами почти всегда предполагает какой-нибудь предшествующий труд, продолжительный и сложный, какой требуется, например, для выделки шерсти, льна, железа, олова и т.д.

Но и это еще не все. Пока человек работает с единственной целью облегчить себе будущий труд, ему некогда работать для удовлетворения своих настоящих потребностей. Но это такой порядок явлений, в который природа не захотела допустить никаких перерывов: каждый день приходится кормиться, одеваться, иметь кров. И вот Робинзон видит, что он не может ничего предпринять, чтобы призвать к содействию естественные силы природы, пока не соберет предварительно нужных ему запасов. Каждый день он должен усиленнее охотиться, чтобы отложить про запас часть дичи, от многого отказываться, чтобы выиграть время, необходимое для изготовления задуманного им рабочего инструмента. При таких обстоятельствах более чем вероятно, что изготовленное им орудие окажется грубо, несовершенно, т.е. будет малопригодно к делу.

С течением времени способности Робинзона все совершенствуются. Постоянным мышлением и опытностью наш островитянин учится лучше работать; первое сработанное им орудие дает ему возможность сработать другие орудия и скорее накопить необходимые запасы.

Орудия, материалы, запасы — вот что Робинзон, без сом нения, назовет своим капиталом и охотно признает, что чем более будет капитал, тем лучше он приспособит себе естественные силы природы, тем лучше и больше они будут помогать ему в его труде и, наконец, тем больше его усилия будут соответствовать удовлетворению его потребностей.

Станем теперь в центре общественного устройства. Капитал и здесь также состоит из рабочих инструментов, материалов и припасов, без которых никто, ни в одиночестве, ни в обществе, не мог бы предпринять никакой продолжительной работы. Если кто достаточно снабжен этим капиталом, то потому только, что создал его своими усилиями или лишениями, и никто не стал бы делать этих усилий, совершенно чуждых удовлетворению настоящих потребностей, никто не стал бы подвергать себя этим лишениям, если бы не имел в виду каких-нибудь выгод в будущем, если бы не имел в виду призвать к содействию наибольшее число естественных сил природы. Для обладателей такого капитала уступить его значит лишить себя желаемой выгоды, значит уступить ее другому, т.е. оказать ему услугу. А потому или надо не иметь никакого самого элементарного представления о справедливости и отказаться от голоса разума, или надо признать, что эти люди будут в полном праве делать такую услугу только в обмен на какую-нибудь другую услугу, установленную по свободному и добровольному соглашению. Я не думаю, чтобы нашелся хоть один человек на свете, который стал бы оспаривать принцип взаимности услуг, потому что взаимность услуг, другими словами, есть сама справедливость. Скажут, пожалуй, что такое соглашение не может быть установлено свободно, потому что тот, кто владеет капиталом, может наследственно навязать свои требования тому, кто не имеет его. Но как же может состояться такое соглашение? Как установить эту соразмерность услуг, если не добровольным соглашением той и другой стороны? К тому же разве не видно того, что заемщик, свободный в своем выборе, откажется от соглашения, если оно невыгодно, и что заем никогда не может содействовать ухудшению его положения? Ясно, что вопрос, которым он задается, будет состоять в следующем: доставит ли мне употребление этого капитала такие выгоды, которые более чем уравновесят условия, мне предлагаемые? Или; труд, который я принужден теперь употребить для получения данного удовлетворения, превышает ли он или нет те усилия, которые я должен буду сделать вследствие займа сначала для того, чтобы вернуть услуги, которые с меня требуют, а потом для того, чтобы достигнуть желаемого удовлетворения при помощи занятого капитала? Прежде всего всякий должен взвесить все это и сообразить, и если он найдет, что никакой выгоды от этого соглашения ему не окажется, то и не станет занимать, останется в прежнем положении. И какой же, спрашивается, вред произойдет для него? Но он может ошибиться, возразят мне. Без сомнения. Ошибиться можно при всевозможных комбинациях. Но следует ли из этого, что здесь не может свободно состояться никакое соглашение? Если же это так, то пусть нам скажут, чем должно заменить эту свободную волю, это свободное соглашение? Уж не принуждением ли, так как вне свободы я ничего другого не знаю, кроме принуждения. Нет, ответят мне, решением третьего лица. Я вполне согласен на это, но лишь при соблюдении трех условий. Первое — чтобы решение этого лица, как бы оно ни называлось, было свободно и поставлено вне всякого принуждения. Второе — чтобы это лицо было непогрешимо, потому что не стоит труда одну погрешимость заменять другой, я же предпочитаю в этом случае погрешимость заинтересованного лица. Наконец, третье условие — чтобы это третье лицо не получало за это никакой платы. В самом деле, не странно ли было бы выражать свою симпатию к заемщику тем, чтобы сначала отнять у него свободу, а потом взвалить ему на плечи лишнюю тяготу в виде вознаграждения за эту филантропическую услугу? Но оставим вопрос о праве и перейдем к политической экономии.

Капитал, состоит ли он из материалов, припасов или орудий, заключает в себе две стороны: полезность и ценность. Я бы очень неясно изложил теорию ценности, если бы читатель не понял, что тот, кто уступает свой капитал, требует себе в уплату за него только ценность, т.е. услугу, оказанную им в свое время вместе с трудом, который вы сберегли заемщику. В действительности капитал такой же продукт, как и всякий другой, и получает свое особое название только от своего будущего назначения. Очень ошибочно было бы думать, что капитал существует сам по себе. Мешок хлеба есть только мешок хлеба, хотя бы один продавал его как свой доход, а другой покупал как капитал. Взаимный обмен совершается по следующему неизменному принципу: ценность за ценность, услуга за услугу, а все, что представляет собой даровую полезность, стоит вне торга, потому что даровой продукт не имеет ценности, а предметом меновых сделок бывает только ценность. В этом отношении сделки капиталами ничем не отличаются от всяких других сделок.

Отсюда в социальном устройстве проистекают удивительные явления, на которые я могу указать здесь только вскользь. Человек, живущий в одиночестве, владеет капиталом только тогда, когда он собрал материалы, припасы и орудия. Совсем другое бывает с человеком, живущим в обществе. Если он оказал какие-нибудь услуги, то этого достаточно, чтобы он имел право, в свою очередь, получить с общества при помощи всего механизма обмена соответственную услугу. Под механизмом обмена я разумею монету, векселя, банковские билеты и даже банкиров. Всякий, кто оказал какую-нибудь услугу и не получил еще соответствующего ей удовлетворения, становится предъявителем документа, или имеющего какую-нибудь ценность, как монета, или такого, на который можно получить ее, как банковский билет, — документа, дающего предъявителю его право на получение с общества, когда он захочет, где он захочет и в какой он захочет форме, равной по ценности услуги. И такое явление решительно ни в чем не нарушает, ни в принципе, ни в следствиях, ни в отношении юридического права, великого закона, который я стараюсь выяснить, а именно, что услуги обмениваются на услуги. Это все тот же обмен, каким он был в своем зародыше, только развившийся, выросший, осложнившийся, но не переставший быть самим собой.

Следовательно, предъявитель такого документа может получить с общества по своему усмотрению или немедленное удовлетворение, или такой предмет, который, с его точки зрения, имеет характер капитала, но до этого нет никакого дела тому, кто уступил свой капитал. Тут уж только одно — соразмерность услуг.

Он может также уступить свое право другому, а этот другой может воспользоваться им как хочет, но с соблюдением лишь двух условий: возвращения полученного и оказания услуги в различное время. Если вглядеться глубже в существо дела, то окажется, что в этом случае уступающий лишает себя в пользу того, кому уступает, или непосредственного удовлетворения, отдаляя его на несколько лет, или орудия своего труда, которое увеличило бы его силы, дало бы ему возможность воспользоваться содействием естественных сил природы и увеличило бы в его пользу отношение полученных удовлетворений к усилиям, которые он сделал. Он лишает себя этих выгод и предоставляет их другому. Это, без сомнения, значит оказать услугу, и невозможно допустить по строгой справедливости, чтобы за эту услугу он не имел права на взаимность, т.е. на получение соответствующей услуги. Одно простое возвращение полученного в конце года не может быть рассматриваемо как вознаграждение за эту специальную услугу. Люди, думающие иначе, не понимают, что здесь дело идет не о простой продаже, при которой вознаграждение выдается тотчас же, как получен купленный предмет. Здесь дело идет об отсрочке, а отсрочка сама по себе составляет особую услугу, так как она предполагает жертву со стороны оказывающего ее и доставляет выгоду тому, кто в ней нуждается. Следовательно, тут есть место особому вознаграждению, иначе пришлось бы отказаться от высшего общественного закона: услуга за услугу. Это-то вознаграждение принимает, смотря по обстоятельствам, различные наименования: найма, аренды, ренты, но генерическое имя его — процент.

Таким образом, благодаря удивительному механизму обмена всякая услуга есть капитал или может сделаться капиталом. Если рабочие должны будут через 10 лет приступить к постройке железной дороги, то ведь мы не можем с нынешнего дня начать откладывать в натуре хлеб, которым они будут питаться, холст, в который они будут одеваться, и тачки, необходимые для этой продолжительной работы. Но мы можем отложить и передать им ценность всех этих предметов. Для этого достаточно оказать обществу в настоящую минуту услуги и заручиться за них правом на получение через 10 лет хлеба, холста. Тут нет даже необходимости оставлять это право без осуществления в промежутке этого времени. В обществе есть торговцы, банкиры, есть такие посредники, которые за наши услуги ответят своей услугой и за нас возьмут на себя эти лишения. Более же всего удивительно здесь то, что мы можем совершить обратное действие, как это ни кажется невозможным с первого взгляда. Мы можем обратить в рабочие инструменты, в железные дороги, в дома капитал, который еще не народился, и, таким образом, утилизировать услуги, которые будут оказаны только в XX в. На это есть банкиры, которые выдадут капитал вперед, на веру, что уплату его примут на себя рабочие и путешественники в третьем и четвертом поколении, и особые документы на будущее, выданные такими банкирами, будут переходить из рук в руки, никогда не делаясь непроизводительными. Признаюсь, я не думаю, чтобы изобретатели искусственных обществ, как бы они многочисленны ни были, могли когда-нибудь выдумать что-нибудь проще и в то же время сложнее этого, что-нибудь более остроумное и справедливое. Они, конечно, отказались бы от своих дряблых и тяжелых утопий, если бы только были знакомы с чудными гармониями социального механизма, установленного самим Богом. Арагонский король также думал о том, какое подал бы он мнение о небесном механизме, если бы Провидение призвало его на совет. И конечно, не Ньютону было задаваться такой нечестивой мыслью.

Но надо сказать, что все передачи услуг, совершающиеся в пространстве и во времени, основываются на том принципе, что дать отсрочку — значит оказать услугу, другими словами, основываются на законности процента. Когда в наше время один социалист захотел уничтожить процент, то он не понял, что низводил обмен к тому зачаточному состоянию его, к тому простому немедленному обмену, который не имеет ни будущего, ни прошедшего. Он не понял, что, считая себя самым передовым человеком, он оказался, напротив, самым отсталым из всех, потому что перестраивал общество по его самому примитивному образцу. Я хочу, говорил он, взаимности услуг, и начал с того, что отнял характер услуг именно у того разряда их, который связывает, соединяет и объединяет все пространства и времена. Впрочем, этот человек из всех социалистов, несмотря на все удальство своих афоризмов в применении к действительности, понял лучше других и отнесся с наибольшим уважением к настоящему устройству общества. Все его планы сводятся лишь к одной реформе, да и та должна быть отвергнута. Она состоит в том, чтобы уничтожить в общественном механизме самое могущественное и самое удивительное из его колес.

Я уже объяснял законность и непрерывность процента. Здесь достаточно напомнить о следующем.

1. Законность процента основывается на следующем положении: всякий, кто соглашается дать капитал на известный срок, оказывает услугу. Стало быть, процент законен в силу принципа услуга за услугу.

2. Непрерывность процента основывается на положении: берущий взаймы должен сполна вернуть занятое в известный срок. Следовательно, если предмет или его ценность возвращены его собственнику, то он может опять дать ее взаймы. Когда она будет возвращена ему во второй раз, он может отдать ее взаймы в третий раз и так до бесконечности. Кто же из этих последовательных и добровольных заемщиков может жаловаться?

Так как в последнее время законность процента достаточно оспаривалась, чтобы запугать капитал и заставить его спрятаться, бежать куда-нибудь, то да будет мне позволено показать, насколько безрассуден этот странный поход против законности процента.

Прежде всего, не будет ли так же нелепо, как и несправедливо, если вознаграждение останется одинаковым, невзирая на то, будет ли заемщик пользоваться годовой, двухлетней, десятилетней отсрочкой или же не будет совсем требовать ее? Если бы, к несчастью, в нашем своде законов под влиянием учения о равенстве было поставлено что-нибудь подобное, то мгновенно прекратился бы целый разряд человеческих сношений. Осталась бы простая мена, продажа наличная, но не было бы ни продажи на срок, ни займов; проповедники равенства освободили бы заемщиков от тягости процента — это правда, но они лишили бы их совсем возможности занимать. На таком же точно основании можно освободить людей от неудобной обязанности их платить за то, что они покупают. Для этого достаточно было бы только запретить покупать, или, что то же самое, постановить законом, что цены незаконны.

Принцип равенства заключает в себе действительно нечто, все уравнивающее. Так, прежде всего он не дал бы капиталу возможности образоваться, ибо кто же стал бы делать сбережения, если из них нельзя извлечь никакой пользы? Потом он довел бы заработную плату до нуля, потому что там, где нет капитала (орудий, материалов и припасов), там не может быть ни труда в будущем, ни заработной платы. Действительно, тогда мы скоро дошли бы до полнейшего равенства, т.е. до ничего.

Но кто же настолько слеп, чтобы не понять, что отсрочка по существу своему есть обстоятельство тягостное, а следовательно, подлежащее вознаграждению? Кто же даже вне займа не заботится о сокращении сроков, составляющем предмет наших постоянных забот? Каждый предприниматель придает очень большое значение тому, когда, в какое именно время он покроет свои расходы. Он продает дороже или дешевле, смотря по тому, близко или далеко это время. Чтобы оставаться совсем равнодушным к этому вопросу, надо просто отвергнуть, что капитал есть сила, потому что, если кто действительно признает это, тот, естественно, желает, чтобы поскорее закончилось дело, на которое он затратил капитал, дабы употребить его опять на какое-нибудь новое дело.

Весьма жалки те экономисты, которые думают, что мы платим проценты на капитал только тогда, когда берем его взаймы.

Общее правило, основанное на справедливости, состоит в том, что всякий, кто достигает удовлетворения, должен нести всю тягость производства, разумея тут и отсрочку, все равно, доставляет ли он услугу сам себе или возлагает ее на другого. Человек, живущий в одиночестве и не имеющий никаких сношений с людьми, счел бы для себя тягостным всякое обстоятельство, вследствие которого он лишился бы возможности действовать в течение целого года. Почему же подобное обстоятельство не должно считаться тягостным в сфере общественной? Если кто-нибудь добровольно подчиняется этому обстоятельству, чтобы доставить выгоду другому, добровольно соглашающемуся на вознаграждение, то почему такое вознаграждение будет незаконным?

Никакое дело не шло бы на свете, никакое предприятие, требующее предварительных затрат, не могло бы состояться, никто не стал бы ни сажать, ни сеять, ни обрабатывать землю, если бы отсрочка сама по себе не рассматривалась как тягостное обстоятельство и как таковая не требовала вознаграждения. По этому пункту установилось такое всеобщее единогласное мнение, что не существует в действительности такого обмена, в котором бы не преобладал этот принцип. Отсрочка, опоздание входят в оценку услуг, а следовательно, и в состав понятия о ценности.

Таким образом, проповедники равенства в своем крестовом походе против процента попирают ногами не только самые элементарные понятия справедливости, не только свой собственный принцип услуга за услугу, но и авторитет человеческого разума и всемирный опыт. Как позволяют они себе выдвигать перед всенародными очами свою безграничную гордость, скрывающуюся в подобном притязании? И не правда ли, что очень странно и вместе очень печально, что сектанты принимают такой скрытый, а часто даже и прямо выраженный девиз. С начала мира все ошибаются, кроме меня? Omnes, ego nоn — все, но не я.

Да простят мне читатели, что я так долго отстаивал законность процента, основанную на следующей истине: так как отсрочка стоит чего-нибудь, то она должна быть оплачена; стоить и платить — два соотносительных понятия. Ошибка в направлении нашего времени. Поневоле приходится обращаться к непреложным истинам жизни, признанным человечеством, но расшатанным некоторыми фанатическими новаторами. Для писателя, который стремится объяснить гармоническую связь между явлениями, поверьте, очень неприятно на каждом шагу делать перерывы для того, чтобы разъяснять самые элементарные понятия. Мог ли бы Лаплас изложить свою планетную систему во всей ее простоте, если бы читателям его не были известны общие и всеми признанные понятия; если бы в доказательство, что Земля вращается, ему пришлось предварительно учить их нумерации? Не таково положение экономиста в наше время. Если он не выяснит самых элементарных понятий, то не будет понят, а если он станет выяснять их, то целый поток всяких подробностей заслонит собой простоту и красоту целого.

И точно, счастье для человечества, что процент законен.

В противном случае человечеству пришлось бы остановиться перед такой альтернативой: погибнуть, оставаясь справедливым, или прогрессировать с помощью несправедливости.

Всякая промышленность представляет собой совокупность усилий. Но эти усилия существенно различны между собой. Одни имеют дело с услугами, которые должны быть оказаны теперь же, другие же относятся к бесконечному ряду таких же услуг в будущем. Объяснюсь.

Труд, который ежедневно затрачивает водовоз, должен быть оплачен теми, кто пользуется им; но труд, который он затратил на свою тележку и бочку, должен быть разложен в отношении вознаграждения за него на неопределенное число потребителей.

Точно так же посев, прополка, пахота, жатва, молотьба касаются только нынешней уборки; но огороживание, расчистка, осушка, постройки, удобрение касаются и облегчают неопределенное количество будущих сборов.

По общему закону услуга за услугу те, которые получили удовлетворение, должны восстановить потраченные на них усилия. Что касается усилий первого рода, тут нет никаких затруднений; они взвешены и оценены по взаимному соглашению тем, кто совершал их, и тем, кто ими пользовался. Но как оценить услуги второго рода? Как справедливо распределить постоянные предварительно сделанные затраты, общие расходы, постоянный капитал, как выражаются экономисты? Будет ли все это распределено между всем рядом удовлетворений, для которых оно было предназначено, или нет? Каким способом можно разложить по всей справедливости эту тяготу на всех потребителей воды, пока тележка водовоза будет служить ему, на всех потребителей хлеба, пока земля будет доставлять его?

Я не знаю, как разрешили бы эту задачу в Икарии и в фаланстериях. Но позволительно думать, что господа устроители обществ, столь плодовитые в искусственных организациях и смелые в навязывании их посредством закона, т.е. принуждения, невзирая на то, применимы или неприменимы эти организации, не выдумают другого, более остроумного решения, чем то, которое вполне естественно, само собою придумали люди (какая смелость!) с самого начала мира и которое теперь хотят воспретить им. Вот это решение: оно вытекает из закона о проценте.

Положим, что затрачена 1 тыс. фр. на улучшение земли, что размер процента составляет 5 со 100, а средний урожай — 50 гектолитров. На основании этих данных цена каждого гектолитра должна быть определена в 1 фр.

Этот франк составляет, очевидно, законное вознаграждение за действительную услугу, оказанную земледельцем (его можно назвать и рабочим), как тому, кто получит этот гектолитр хлеба через 10 лет, так и тому, кто купил его теперь же. Стало быть, закон строгой справедливости соблюден.

Если срок действия улучшений земли или тележки и бочки водовоза может быть приблизительно определен и оценен, то к проценту надо будет прибавить еще погашение, иначе собственник ошибется в своих расчетах и не в состоянии будет начать вновь свое дело. Тут действует все тот же закон справедливости.

Я изобразил явление в его самой простой форме, чтобы можно было ясно понять сущность его. Но в жизни не всегда происходит так.

Собственник не сам производит это распределение, не он решает, что каждый гектолитр хлеба будет оценен в 1 фр. Все это он находит уже готовым в мире — как среднюю цену на хлеб, так и размер процента. На основании этих данных он и решает, какое дать назначение своему капиталу. Он употребит его на улучшение земли, если по его расчету окажется, что цена хлеба даст ему возможность получить нормальный процент. В противном случае он обратит свой капитал на более выгодную промышленность, которая именно вследствие этого получает в интересах целого общества наибольшую притягательную силу для капиталов. Этот путь, как истинный, приводит к тому же результату и являет собой еще большую гармонию взаимных интересов.

Читатель поймет, что если я остановился на этом специальном вопросе, то потому, что хотел выяснить общий закон, которому подчинены все роды занятий.

Адвокат, например, не может заставить первого подвернувшегося ему под руку клиента вернуть ему все расходы, сделанные на его воспитание, на приготовление к своему делу, на первое обзаведение, ну хоть 20 тыс. фр. Это было бы не только несправедливо, но и неисполнимо: такого клиента, конечно, не оказалось бы, и нашему адвокату пришлось бы последовать тому хозяину дома, который, видя, что никто не явился на его первый бал, сказал: "В следующем году я начну со второго".

То же бывает и с торговцем, и с врачом, и с судовладельцем, и с артистом. На всех поприщах деятельности встречаются двоякого рода усилия; из них второй род непременно требует распределения на неопределенное число заинтересованных лиц, и я сомневаюсь, чтобы можно было придумать такое распределение без участия процента.

Прогресс человечества идет рука об руку с быстрым накоплением капиталов, ибо сказать, что образуются новые капиталы, значит сказать, другими словами, что препятствия, которые когда-то тягостно преодолевались трудом, теперь преодолеваются без участия человеческого труда, самой природой, и не в пользу капиталистов, а в пользу, заметьте это хорошенько, целого общества.

Если это так, то главный интерес всех людей (конечно, с точки зрения экономической) в том, чтобы содействовать быстрому образованию капиталов. Но капитал растет, так сказать, сам собой под тройным влиянием — деятельности, воздержания и безопасности. Мы не можем, конечно, оказывать прямого влияния на деятельность и воздержанность наших братьев иначе как при посредстве общественного мнения и разумного обращения к ним наших антипатий и симпатий. Но мы можем многое сделать по отношению к безопасности, без которой капиталы не только не могут накопляться, но и прячутся, бегут в другое место, уничтожаются, а из этого видно, что кроется что-то похожее на убийство в той горячности, с какой рабочий класс нарушает иногда общественный мир. Пусть же он осознает, что капитал с самого начала работает в пользу освобождения людей от ига невежества, нужды и деспотизма. Запугивать капитал — значит заклепывать тройную цепь на руках человечества.

Выражение Vires acquirit eundo — "силы растут на ходу" — как нельзя точнее применяется к капиталу и его благодетельному влиянию. Всякий накопляющийся капитал непременно вызывает и труд и припасает вознаграждение за этот труд. Он заключает в самом себе залог прогресса. Действительно, в нем есть что-то похожее на закон скорости.

Капитал основывается на трех присущих человеку способностях — предвидеть, разуметь и воздерживаться. Прежде чем решиться составлять капитал, надо действительно предвидеть будущее, принести ему в жертву настоящее, располагать благородной властью над самим собой и своими потребностями, противостоять не только соблазну настоящих удовольствий жизни, но и внушениям суетности и капризам общественного мнения, всегда слишком пристрастного к людям легкомысленным и расточительным. Надо еще уметь связать действия с причинами, надо знать, какими приемами, какими орудиями можно победить природу и приспособить ее к производству. В особенности надо исполниться духом семейной любви, чтобы не отступить перед пожертвованиями, плодами которых будут пользоваться дорогие существа, нами оставленные.

Составлять капитал — значит готовить припасы, кров, приют, досуг, образование, независимость, достоинство для будущих поколений. Все это может быть исполнено только тогда, когда действуют наиболее социальные добродетели, мало того, когда они вошли в народные привычки.

Несмотря на это, очень распространено мнение, приписывающее капиталу зловредное влияние; говорят, будто бы он порождает эгоизм, жестокость, макиавеллизм в сердцах тех, кто стремится к приобретению капитала или уже владеет им.

Но нет ли тут какого-нибудь смешения понятий? Правда, есть страны, в которых труд не дает многого, ибо то немногое, что зарабатывается им, делится с казной. Чтобы отнять у вас плоды ваших тяжелых трудов, так называемое государство опутывает вас всевозможными препятствиями. Оно вмешивается во все ваши дела, во все сношения, заправляет вашим разумом и верой, перемещает все интересы и ставит каждого в искусственное и непрочное положение, парализует личную деятельность и энергию, овладевая общим направлением дел; возлагает ответственность за совершаемые действия на тех, кто в них вовсе не повинен, так что мало-помалу утрачивается понятие о справедливом и несправедливом, вовлекает нацию своей дипломатией во всевозможные распри и потом выдвигает армию и флот; насколько доступно ему понимание народных масс, оно извращает экономические вопросы, потому что ему нужно заставить их верить, что его безумные расходы, несправедливые нападения, его завоевания, колонии составляют источник народного богатства. В таких странах капиталу очень трудно образовываться естественным путем. К чему же в особенности стремятся, это вытянуть его силой или хитростью у тех, кто создал его. В таких странах люди обогащаются войной, общественными должностями, игрой, казенными поставками, ажиотажем, торговыми обманами, спекуляциями, общественными рынками и т.д. Средства, необходимые для того, чтобы вырвать капитал из рук тех, кто его составляет, как раз противоположны тем, которые требуются для его образования. Неудивительно поэтому, что в таких странах устанавливается особая связь между этими двумя понятиями: капитал и эгоизм, и эта связь становится неразрывной, если все нравственные понятия страны черпаются из древней истории и средних веков.

Но если направить мысль не на уничтожение капитала, а на его образование с помощью разумной деятельности, предусмотрительности и воздержания, нельзя будет не признать, что социальная и морализующая добродетель связана именно с его приобретением.

Если образованию капитала присуща социальная мораль, то она сама собой выражается и в самых действиях его. Прямое назначение его заключается в том, чтобы заставить природу содействовать труду, освободить человека от всего, что есть наиболее материального, мускульного, грубого в деле производства; все более и более обеспечивать господство разумной деятельности; расширить область не скажу праздности, но досуга; легко удовлетворять потребности, постепенно заглушить голос грубых инстинктов и заменить их более возвышенными, деликатными, чистыми, художественными, умственными наслаждениями.

Итак, с какой бы точки зрения ни рассматривать капитал в его отношениях к нашим потребностям, которые он облагораживает; к нашему труду, который облегчает; к удовлетворению наших потребностей, которые очищает; к природе, которую он подчиняет нашей власти; к нравственности, которую обращает в привычку; к духу общественности, который развивает; к равенству, которое вызывает; к свободе, которою живет; к справедливости, которую водворяет своими самими остроумными приемами везде и всегда и лишь при условии, чтобы он накоплялся и действовал при таком строе общества, при котором оно не отклонялось бы от своего естественного пути, мы и признаем за ним то, что несет на себе печать всех великих законов Провидения, — Гармонию.

IV. Два девиза

Современные моралисты, противополагающие аксиому Каждый для всех, все для каждого древнему изречению Каждый для себя, каждый у себя, имеют об обществе весьма неполное, а потому неправильное, я даже прибавлю, к их крайнему удивлению, и весьма печальное представление.

Исключим сначала из этих двух знаменитых девизов все лишнее. Все для каждого есть вставка, приведенная здесь из любви к противоположениям, она и без того подразумевается в выражении Каждый для всех. Что же касается до Каждый у себя, то эта мысль не имеет никакого прямого отношения к трем остальным, но так как она имеет очень важное значение в политической экономии, то мы постараемся потом раскрыть смысл, который она заключает в себе.

Остается, стало быть, противоположение двух выражений — Каждый для всех и Каждый для себя. Одно, говорят, выражает собой принцип симпатии, другое — принцип индивидуалистический. Первое соединяет, второе разъединяет.

Если говорить только о побуждении, определяющем усилие, то это противоположение неоспоримо. Но я утверждаю, что это не так, если рассматривать совокупность человеческих усилий в их результатах. Рассмотрите общество в том виде, как оно существует, подчиняясь в вопросе о вознаграждении услуг индивидуалистическому принципу, и вы убедитесь, что всякий, работая для себя, работает и для всех. В действительности это неоспоримо. Если читающий эти строки занимается каким-нибудь промыслом или ремеслом, то я прошу его хоть на мгновение бросить взгляд на самого себя. Разве, спрошу я, все его труды не направлены на то, чтобы служить удовлетворением ближнего, с другой стороны, разве не труду своего ближнего он обязан всеми своими удовлетворениями?

Очевидно, что люди, доказывающие, что выражение Каждый для себя и Каждый для всех взаимно исключают друг друга, думают, что ассоциация несовместима с индивидуализмом. Они думают, что Каждый для себя предполагает обособление, одиночество или стремление к одиночеству; что личный интерес разъединяет людей, вместо того чтобы соединять их, и в конце концов получает свое полное выражение в Каждый у себя, т.е. вне всяких социальных отношений.

Эти люди, говорю я, имеют неполное, а потому совершен но ложное представление об обществе. Даже и тогда, когда люди руководствуются только личным интересом, они стараются сблизиться, комбинировать свои усилия, соединить их, работать друг для друга, оказывать друг другу взаимные услуги, соединиться в общество. Говорить, что они действуют так вопреки личному интересу, было бы неверно, напротив, они поступают так именно в силу личного интереса. Они соединяются, потому что им это удобно и выгодно; если бы это было им неудобно или невыгодно, то они не соединялись бы вместе. Индивидуализм совершает здесь дело, которое сентименталисты нашего времени хотели бы вверить братству, самоотречению или какому хотите другому принципу, противоположному любви к самому себе.

А это доказывает — заключение, к которому мы всегда приходим, — что Провидение позаботилось об общественности гораздо лучше тех, кто называет себя его пророками. Одно из двух: или союз вредит индивидуальности, или он выгоден ей. Если он вреден, то как возьмутся за дело господа социалисты и какие могут они предъявить разумные мотивы для осуществления того, что оскорбляет всех? Если, наоборот, союз выгоден, то он совершится в силу личного интереса, самого могущественного, постоянного, единообразного, всеобщего принципа, чтобы там ни говорили его противники.

И посмотрите, как это происходит на свете. Какой-нибудь поселенец Северной Америки отправляется на Дальний Запад обрабатывать землю. Не проходит дня, чтобы он не чувствовал, сколько затруднений создает ему его одиночество. Но вот вскоре второй поселенец также направляется в эту пустынную степь. Где раскинет он там свою палатку? Отойдет ли он подальше от первого поселенца? Конечно, нет, а естественно расположится поближе к нему. А почему? Потому что он очень хорошо знает, какие выгоды извлекают люди при одинаковых условиях из одной только близости друг к другу. Он знает, что среди бесчисленного множества всевозможных обстоятельств они могут помочь друг другу земледельческими орудиями, соединиться вместе в общей деятельности, преодолеть затруднения, непреодолимые для личных разрозненных сил, создать себе места сбыта, меняться мыслями и взглядами, содействовать взаимной защите. Третий, четвертый, пятый поселенцы проникают в ту же степь, и каждого из них непременно тянет к жилью первых двух поселенцев. Следующие за ними поселенцы могут явиться уже с готовыми, более значительными капиталами, ибо знают, что они найдут там готовые руки, которые дадут им дело. Так постепенно образуется колония. Тогда можно несколько и разнообразить культуру, провести проселок к большой дороге, где ходит почтовая карета, привозить к себе и вывозить разные товары, подумать о сооружении церкви, школы и т.д. — одним словом, вследствие одного только сближения могущество колонистов возрастает до того, что превосходит в неизмеримо большей пропорции совокупность их разрозненных сил. Таков мотив, по которому они естественно стремятся друг к другу.

Но, возразят мне, Каждый для себя — грустное, холодное правило. Никакие рассуждения и парадоксы мира не в состоянии потушить нашего отвращения от этого правила, которое так сильно отзывается эгоизмом, а эгоизм не есть ли величайшее зло, не есть ли источник всевозможных зол для общества?

Но рассмотрим прежде сущность дела. Если аксиому Каждый для себя понимать в том смысле, что она должна заправлять всеми нашими мыслями, всеми нашими поступками, всеми нашими отношениями, что она лежит в основе всех привязанностей — отца, сына, брата, супругов, друзей, граждан, или, скорее, что она должна заглушить в нас все эти привязанности. О! Тогда эта аксиома действительно была бы ужасна, отвратительна, и я не думаю, чтобы нашелся на свете хоть один человек, который сделал бы ее правилом собственной жизни и решился бы положить ее в основу теории.

Но неужели социалисты будут упорно отказываться вопреки очевидности всемирных фактов признать, что есть два рода человеческих отношений: одни подчинены принципу симпатии, и мы оставляем их в области морали, другие возникают из личного интереса, существуют между людьми, даже не знающими друг друга, но обязанными только взаимной справедливостью, и определяются добровольно и свободно установившимся соглашением? Эти-то соглашения последнего рода и составляют область политической экономии. Основать эти отношения на принципе симпатии так же невозможно, как невозможно было бы положить принцип личного интереса в основу семейных и дружеских отношений. Я всегда буду твердить социалистам одно и то же: вы хотите смешать то, что не может быть смешано. Если же вы так безрассудны, то все-таки вы недостаточно сильны, чтобы это исполнить. Этот кузнец, этот плотник, этот земледелец надрывали себя на тяжелых работах, могут быть прекрасными отцами, образцовыми сыновьями, могут обладать очень развитым нравственным чувством и нести в своей груди самое экспансивное сердце, а вам, несмотря на это, никогда не удастся заставить их работать с утра до вечера, надрывать свои силы и подвергаться тяжелым лишениям на основании вашего принципа самоотвержения. Ваши сентиментальные проповеди будут всегда бессильны.

Если же, к несчастью, они и совратят кого-нибудь из таких тружеников, то разве только обманом. Если какой-нибудь торговец начнет продавать на основании принципа братства, то не пройдет месяца, как он увидит своих детей нищими.

Следовательно, Провидение сделало большое благо, что дало обществу другие гарантии. Если человек сотворен так, что чувства его неотделимы от его личности, то невозможно ни надеяться, ни желать, ни думать, чтобы когда-нибудь личный интерес мог быть вообще уничтожен. А между тем это должно было бы совершиться ради справедливого равновесия человеческих отношений, потому что если вы не порвете этой пружины в некоторых избранных существах, то составятся два разряда людей. Злых людей вы обратите в палачей, а добрых обречете служить им вечными жертвами. Так как в вопросе труда и обмена принцип Каждый для себя должен неизбежно преобладать как главный двигатель, то нельзя не изумляться тому, что Творец мира воспользовался этим принципом, чтобы осуществить в устройстве социального порядка братскую аксиому Каждый для всех: всемогущая десница Его обратила препятствие в орудие прогресса и вверила общий интерес интересу личному, так что первый стал неотвратим потому только, что нельзя разрушить второго. Мне кажется, что ввиду этих результатов коммунисты и другие изобретатели искусственных организаций могут сознаться без особого для себя унижения, что в деле общественного устроения у них есть высший соперник, который гораздо сильнее их.

И заметьте хорошенько, что при естественном порядке обществ принцип Каждый для всех, возымевший свое начало от принципа Каждый для себя, гораздо полнее, гораздо абсолютное, гораздо симпатичнее того же принципа, как его возвещают коммунисты или социалисты. Мы не только работаем для всех, но и не можем даже достигнуть какого бы то ни было прогресса, если не сделаем его достоянием целого общества. Оно так чудно устроено, что, выдумает ли человек какой-нибудь новый прием в производстве, откроет ли новое даровое благо природы, новую производительность земли, новую форму действий в каком-нибудь из физических законов, он лично пользуется непосредственной выгодой таких открытий только на короткое время, как это, собственно, и справедливо в виде вознаграждения и полезно в виде частного поощрения. Но затем эта выгода, как бы мы ни старались удержать ее, выскальзывает из наших рук: из индивидуальной становится социальной и навсегда делается достоянием целого общества. И в то время как мы делимся с человечеством своими успехами, сами пользуемся успехами, которых достигают другие.

Наконец, благодаря принципу Каждый для себя все усилия напряженного индивидуализма действуют в смысле принципа Каждый для всех, и каждый частный прогресс доставляет обществу в виде даровых полезности в миллион раз больше того, чем сколько он доставил выгоды изобретателю.

А может быть, скажут: зачем же отвергать аксиому социалистов? Чем она может повредить? Правда, ей не провести принцип самоотвержения ни в мастерские, ни в торговые конторы и магазины и не восторжествовать ему на рынках и ярмарках, но если, наконец, она и не приведет ни к чему, то и тогда вам нечего беспокоиться, ибо она все-таки смягчит некоторую жесткость эгоистического принципа, который, будучи чужд всякого чувства, не имеет права и на нашу симпатию.

С принципом Каждый для всех никто не станет работать даже и для себя. Кто же захочет удвоить свой труд, чтобы получить какую-нибудь 30-миллионную часть своего заработка?

Что ложно, то всегда опасно. Всегда опасно представлять, как достойный осуждения и проклятия всемирный вечный принцип, который установлен самим Богом для сохранения и совершенствования человечества, — принцип, который, постольку, поскольку он делается стимулом нашей деятельности, правда, ничего не говорит нашему сердцу, зато своими результатами поражает и удовлетворяет наш разум; принцип, который к тому же оставляет вполне свободным поле для деятельности других высших стимулов, вложенных Богом в человеческое сердце.

Но знаете ли вы, что происходит на самом деле? То, что публика принимает от социалистов только половину их аксиомы, ее последнюю часть — Все для каждого. Все продолжают по-прежнему работать каждый для себя, но требуют, сверх того, чтобы и все также работали на него.

Так и должно было быть: когда мечтатели захотели переменить главную пружину человеческой деятельности, чтобы поставить братство на место индивидуализма, что они придумали тогда? Противоречие, усиленное лицемерием. Они стали взывать к народу так: "Заглушите в вашем сердце личный интерес и последуйте за нами; вы будете вознаграждены всеми благами, всеми наслаждениями в мире". Если они пародируют Евангелие, то должны подобно ему и выводить свои заключения. Но само отречение, предлагаемое братством, предполагает жертву и печали. "Жертвуйте собой" — это значит "займите последнее место, будьте бедны и страдайте добровольно". Но под предлогом отречения обещать наслаждения, под видом жертвы прельщать довольством и богатством; желая подавить страсть, которую клеймят прозванием эгоизма, обращаться к ее самым грубым проявлениям — это значит не только признать несокрушимую жизненность принципа, который хотят уничтожить, но и, восставая из него, довести его до высшей степени напряжения, это значит удвоить силы противника, которого хотят победить, на место законного индивидуализма поставить недостойное вожделение и, несмотря на чрезвычайное искусство какого-то особого таинственного жаргона, пробудить самую грубую сексуальность. Только алчность должна была откликнуться на этот призыв.

И разве это не так? Какой общий возглас раздается теперь во всех рядах, во всех классах общества? Все для каждого. А произнося слово каждый, они думают только о себе и ничего так сильно не желают, как заполучить незаслуженную ими часть из общего труда. Другими словами, это есть хищение, возводимое в систему. Правда, наивное и слишком прозрачное вожделение так несправедливо, что отталкивает нас от себя, но благодаря правилу Все для каждого мы стараемся заглушить в себе укоры своей совести. Мы возлагаем на других обязанность работать на нас, себе же предоставляем право пользоваться трудом других; мы взываем к государству, к закону, чтобы они действительно возложили на других эту обязанность и облегчили нам пользование этим правом, и, наконец, приходим к тому безумному результату, что обираем друг друга во имя братства. Мы живем на счет своих ближних и на основании этого права именуем себя героями самопожертвования. Что за причудливость ума человеческого! Что за изворотливость человеческой алчности! Нам еще мало того, что каждый из нас старается увеличить свою порцию за счет ближних; нам еще мало того, что каждый хочет воспользоваться трудом, которого он не совершал, мы еще хотим убедить себя в том, что являемся в жизни высокими образцами самопожертвования; немногого еще недостает для того, чтобы поставить себя рядом с Иисусом Христом! И мы до того ослепляемся, что не видим, что мы сами и не приносили жертв, заставляющих нас проливать слезы умиления при созерцании собственных достоинств, а только требуем этих жертв от других.