Мое счастье

Вечерний воздух был густым от запахов города, но среди сотен чужих ароматов Альфа улавливал только один — родной, сладкий, упрямо притягивающий его к себе. Омега сидел на подоконнике, обнимая колени, и задумчиво смотрел вниз на огни улицы.

— Ты опять без меня выходил, — голос Альфы прозвучал низко и напряжённо.

Омега вздрогнул, но не обернулся. — Всего на час… просто встретился с друзьями.

— Друзья? — в шаге от окна Альфа сжал кулаки. — Они слишком долго задерживали тебя. Слишком близко стояли. Я чувствую это на тебе.

Тогда Омега медленно повернулся, и в его глазах мелькнуло вызов и лёгкая насмешка.
— Ты ведь знаешь, что никакие запахи не смогут перебить твой. Даже если захочу.

Альфа шагнул ближе, упираясь ладонями в подоконник с обеих сторон от Омеги, склоняясь почти вплотную. Его ревность пульсировала в каждом движении, но вместе с ней — и отчаянная потребность держать его только для себя.

Альфа смотрел на него пристально, почти хищно. Его дыхание было тяжёлым, а в глазах полыхал огонь — смесь злости и страха потерять.

— Ты думаешь, я не замечаю? — его голос дрогнул, но оставался низким и угрожающим. — Каждый твой взгляд в сторону, каждую улыбку не мне…

Омега поднял подбородок, встречая его взгляд с упрямством.
— А если я просто хочу немного воздуха? Немного свободы?

Альфа резко оттолкнулся от подоконника и прошёлся по комнате, словно загнанный зверь.
— Свободы? — он почти усмехнулся. — Свобода — это когда ты рядом со мной. Всё остальное — угроза.

— Это твоя ревность говорит, не ты, — тихо бросил Омега, но его руки дрожали.

Альфа снова остановился перед ним, так близко, что воздух между ними стал густым, почти осязаемым. Его пальцы на мгновение сжались в кулак, но он удержал себя. В этом сдерживании было больше ярости, чем в крике.

— Ты даже не представляешь, до какой грани я могу дойти, если ещё раз увижу, как кто-то другой к тебе тянется, — прошипел он, и в голосе не было угрозы — только клятва.

Омега сглотнул, чувствуя, как сердце стучит слишком быстро. Он понимал: эта ревность могла разорвать их обоих. Но именно в этой опасной близости было что-то, от чего невозможно отказаться.

Омега отвёл взгляд в сторону, но Альфа заметил, как дрогнули его губы. В этом дрожании не было страха — только борьба.

— Ты сам не понимаешь, как это выглядит со стороны, — сказал Альфа, чуть мягче, но в голосе всё ещё звенела ревность. — Ты будто испытываешь меня.

Омега медленно поднял руку и положил её на его грудь, чувствуя, как под пальцами бешено колотится сердце.
— Может, я и правда испытываю, — шепнул он. — Но разве это не доказывает, что мне нужен только ты?

Альфа застыл, уставившись на него так, словно впервые слышал эти слова. Его плечи дрогнули, напряжение в глазах на мгновение сменилось уязвимостью.

Омега воспользовался этой паузой — потянулся ближе, позволив своим запахам переплестись, мягко, но решительно.
— Видишь? — он выдохнул почти в его губы. — Я мог бы уйти. Но я остаюсь. Всегда.

И тогда Альфа поддался. Его ревность не исчезла, но превратилась в другую жажду — удержать, прижать ближе, доказать, что Омега принадлежит только ему. И в этом движении больше не было угрозы, только отчаянное желание не отпускать.

Альфа прижал Омегу к подоконнику, будто боялся, что тот снова ускользнёт. Его пальцы скользнули по запястью, обхватили крепко, но не причиняя боли — скорее, чтобы доказать: «ты мой, и только мой».

Омега вскинул голову, бросая ему вызов глазами.
— Думаешь, я не вижу, как ты тонешь в своей ревности? — голос дрожал, но не от страха. — Но, может, именно это и держит нас рядом.

Альфа тяжело выдохнул, их дыхания смешались. В каждом его движении чувствовалось напряжение — то ли удержать, то ли разорвать преграды, то ли испытать, насколько далеко готов зайти Омега.

— Я не отпущу, — прошептал он, и в словах звучала не просьба, а приговор.

Омега закрыл глаза, позволяя этому признанию проникнуть в него глубже, чем любое прикосновение. И вместо того чтобы сопротивляться, он поддался этой силе, этой жгучей ревности, превращающей каждый взгляд и каждое слово в искру, от которой невозможно спрятаться.

Между ними повисло напряжение, не смягчённое ни лаской, ни покоем — только страстью, которая была опасной, но такой притягательной, что отказаться от неё означало бы предать самого себя.