Пять на пять. Глава 10.3
Темнота в коридоре осталась прежней. У боковой двери на второй этаж по-прежнему стоял охранник, а официанты бесшумно скользили в кулуарах, словно тени, вросшие в декорации этого места. Чтобы не привлекать к себе внимания, я держался у стены. Хотя и вышел следом почти сразу, Чхве Хёкджун уже пропал из поля зрения. Я мысленно восстановил обстановку двух комнат, которые заранее успел осмотреть, — ни одна из них не выглядела местом, где он мог бы устроиться на отдых. Если Чхве Хёкджун действительно собирался поспать хотя бы пару часов, ему нужна была кровать. А значит, нужное помещение, скорее всего, находилось где-то отдельно от остальных.
Я стал наблюдать за проходящими мимо официантами. По добытым заранее сведениям, на втором этаже кладовки не было, и всё же алкоголь продолжал появляться словно из ниоткуда — никто из официантов не спускался на первый этаж. Следовательно, где-то здесь скрывалось ещё одно помещение, неизвестное большинству посетителей. Разгадка нашлась не сразу: спустя некоторое время один из официантов, держась, как я, вплотную к стене, скрылся за тяжёлыми складками штор. Проход прятался в таком густом мраке, что заметить его можно было лишь намеренно высматривая каждую деталь. Как по заказу, через несколько секунд туда направился ещё один официант, и я естественно пристроился ему в хвост. Почувствовав чужое присутствие, он настороженно обернулся, однако стоило его взгляду зацепиться за мою маску, как интерес мгновенно угас — проверка закончилась, так и не начавшись. Дверь распахнулась, открывая скрытое от посторонних глаз пространство. Помещение утопало в переливах синего и фиолетового света, и именно тогда я окончательно понял, почему официантов одели в фиолетовые рубашки. Они скользили между рядами прозрачных перегородок, собирая всё необходимое, и привычными движениями раскладывали добычу по подносам и чехлам для бутылок. В этом освещении их фигуры почти растворялись в окружающем пространстве, органично вписываясь в общую картину. Осмотревшись по сторонам, я быстро заметил одну важную деталь: среди моря алкоголя здесь не было только шампанского. И это стало одной из самых больших удач за весь сегодняшний вечер.
Вероятно, из-за того, что это помещение служило хранилищем для алкоголя, окон здесь не предусматривалось. Впрочем, на втором этаже я ещё не встретил ни одной комнаты, где они вообще были бы. Подстроившись под привычный рабочий шаг официантов, я продолжил идти вперёд, стараясь ничем не выделяться на общем фоне. Без оглушительной музыки основного зала пространство казалось непривычно тихим. Лишь изредка эту тишину нарушали короткие разговоры: встретившись у какого-нибудь стеллажа, официанты перебрасывались парой слов.
— Слышал? Говорят, сегодня здесь Соль Анна.
— Ёнджин сказал, что видел её на первом этаже.
— Завидую. В ту комнату даже тайком не проберёшься.
— Ну а из-за кого ещё? Если не хочешь лишиться такой халявной подработки, приходится перед ним чуть ли не на брюхе ползать. По слухам, на него даже лишний раз смотреть нельзя.
Я подметил это ещё тогда, когда на первом этаже отобрал одежду у одного из официантов, но для людей, работавших в заведении, где безнаказанно процветало всё подряд — от наркотиков и азартных игр до группового секса — они были на удивление беспечны. Их разговоры ничем не отличались от болтовни обычных двадцатилетних парней где угодно на улице. И чем больше я прислушивался, тем труднее становилось поверить, что именно эти ребята являются руками и ногами Чхве Чонхо.
Известный режиссёр заискивающе обращался к нему «директор Чха», а в следующую секунду мог назвать «сукиным сыном», на которого лишний раз страшно поднять глаза. Так какое место на самом деле занимал Чхве Хёкджун в этой иерархии? И насколько глубоко его влияние проникло в это место, которое всем своим видом намекало, что настоящий хозяин здесь именно он?
Размышляя об этом, я вдруг замер на месте.
В ушах вновь зазвучал голос восемнадцатилетнего Чхве Хёкджуна — не хриплый и не омрачённый тяжестью прожитых лет. Это был голос человека, которому не нужно было подолгу накапливать силы лишь для того, чтобы произнести хоть слово.
— Здесь мне никогда не было спокойно.
Эту фразу он бросил небрежно, даже равнодушно, осматривая комнату, где каждая вещь словно кричала о роскоши и высоком статусе. Поймав мой непонимающий взгляд, он поднял руку и указал на потолок.
— Даже если всё покрыто толстым слоем пыли, мне гораздо уютнее именно там.
Я вспомнил двухэтажный дом, который увидел первым, едва переступив порог этого места, — особняк за железными воротами, распахнутыми охраной. Его планировка и фонтан перед входом были почти точной копией дома Чхве Хёкджуна, где мне уже доводилось бывать, словно при строительстве этого особняка вдохновлялись именно им.
Обычно дома различают по количеству этажей: если этажей два — это двухэтажный дом, если три — трёхэтажный. Однако за этими простыми определениями мы почему-то забываем о небольшом укромном уголке под крышей, словно его вовсе не существует. Забыл об этом и я. Как и о том, что если прежний дом не соответствовал вкусам Чхве Хёкджуна, то и этот, скорее всего, не вызывал у него особой любви.
Я наконец понял, где искать Чхве Хёкджуна.
Я вновь спустился на первый этаж. Кан Уджин всё так же стоял возле напольных часов. Время от времени он оглядывал зал, будто кого-то высматривал, однако в его движениях больше не чувствовалось прежнего беспокойства. Стрелки часов показывали половину десятого. После разговора об увольнении меня не покидала мысль, что Чхве Хёкджун уже приказал избавиться от моего присутствия. Однако, судя по всему, до первого этажа эта новость ещё не добралась — никто не цеплялся к официанту, роль которого я продолжал отыгрывать. Заметив меня, Кан Уджин вежливо улыбнулся и отрицательно качнул головой.
Когда его взгляд мазнул по нижней части моего лица под маской и почти сразу опустился вниз, я понял, что он добросовестно выполняет инструкции, которые я оставил ему перед уходом. Не заостряя на этом внимания, я снова протянул ему поднос. Одновременно наступил на край кружевной занавески под его ногами и незаметно потянул ткань на себя. Та натянулась, зацепившись за его обувь, и Кан Уджин, на мгновение потеряв равновесие, подался вперёд. Теперь нас разделяло куда меньшее расстояние.
Кан Уджин, явно намеревавшийся тут же отстраниться и восстановить прежнюю дистанцию, застыл на месте. Его взгляд задержался на моих глазах, и даже со стороны было видно, как напряжение покинуло его плечи. Кажется, наконец он понял, кто перед ним.
От изумления его глаза широко раскрылись — похоже, Кан Уджин никак не ожидал увидеть меня перед собой в униформе официанта. Я лишь покачал головой, призывая его к молчанию, и чуть подался вперёд, наклоняя поднос. На этот раз он взял бокал шампанского. Даже такого лёгкого движения хватило, чтобы свеча, стоявшая посреди подноса, опасно качнулась. Не сводя взгляда с дрожащего пламени, я заговорил. Одну руку я завёл за спину, сохраняя образ безукоризненно вежливого официанта, и прошептал Кан Уджину:
— Идите за мной. Только не привлекайте внимания.
Сохраняя напряжённое выражение, он коротко кивнул. Я первым направился в туалет, а вскоре туда вошёл и Кан Уджин. Как только дверь за нами закрылась, я с размаху ударил ногой по ручке. Несколько резких ударов носком туфли — и прочный на вид металл деформировался, искривившись под неестественным углом. Обернувшись, я встретился взглядом с Кан Уджином. Тот стоял с отвисшей челюстью и смотрел на меня так, будто только что стал свидетелем чего-то совершенно немыслимого.
В конце концов, вряд ли здесь найдётся человек, которому придёт в голову скрываться в туалете, чтобы принять наркотики. По крайней мере, официант, которого я оставил связанным в последней кабинке, всё ещё оставался незамеченным.
— Вау, в реальности всё ещё круче…
Я мельком взглянул на Кан Уджина, всё ещё качавшего головой, и снял галстук-бабочку. Всё оказалось именно так, как я предполагал: спрятанная в ней миниатюрная камера была сломана. Впрочем, это не было серьёзной проблемой — запись всё равно передавалась в режиме реального времени. Хотя за стоимость очередного испорченного устройства мне ещё наверняка устроят разбор полётов. Недолго думая, я оторвал камеру от бабочки. Испорченный галстук отправился в мусорное ведро, а саму камеру я протянул Кан Уджину.
— Что? Нет, секунду. Вы же не собираетесь снова исчезнуть?
— Кажется, я понял, где искать Чхве Хёкджуна.
— Постойте. Если вы не нашли его здесь, внутри, почему думаете, что сможете найти снаружи? И разве такой сценарий предусматривался во время подготовки операции?
Не обращая больше внимания на обеспокоенные вопросы Кан Уджина, я забрался на раковину. Так перелезть через окно будет гораздо проще. На первом и втором этажах окна были только в этом туалете — по крайней мере, именно так значилось на плане здания, который я изучал раньше. Правда, даже это окно оказалось слишком узким. Чтобы выбраться наружу, мне придётся буквально сложиться пополам.
Как бы Чхве Хёкджун ни замаскировал проход, лестницы на чердак я на втором этаже так и не обнаружил. Если изнутри найти путь невозможно, оставался только один вариант — попасть туда снаружи. Я вспомнил пожарную лестницу, которую заметил ещё при входе в особняк, и без колебаний приступил к выполнению задуманного. Окно располагалось довольно высоко. Даже мне, человеку выше среднего роста, пришлось встать на цыпочки, стоя на раковине. Лишь после нескольких неудачных попыток пальцы наконец дотянулись до рамы. Окно встретило меня глухим сопротивлением — раздавшийся звук был таким натужным, словно за всё время существования этого дома его никто ни разу не открывал.
Стоило окну приоткрыться, как в образовавшуюся щель тут же хлынул свежий ночной воздух. Здесь, где сама атмосфера казалась удушающе тесной, а каждый вдох — привилегией, этот лёгкий ветерок ощущался настоящей роскошью. Почувствовав, как прохлада просачивается под маску, я опустил взгляд. Кан Уджин всё ещё стоял на том же месте и смотрел на меня с плохо скрываемым беспокойством. Заметив это, я засунул пальцы в ухо и вытащил рацию.
Однако вместо того, чтобы, как обычно, прокрутить ободок и связаться с начальником группы, я бросил рацию Кан Уджину. Тот рефлекторно поймал её и уставился на меня с откровенным недоумением. Назначение устройства он, без сомнения, понимал, но пользоваться им наверняка никогда не приходилось. Пришлось дать инструкции.
— Это рация. Если через двадцать минут я не вернусь, вставьте её в ухо и коснитесь ободка, будто слегка постукиваете. Она автоматически соединит вас с группой снаружи. Если услышите треск или шипение, не пугайтесь — это всего лишь поиск сигнала. Просто дождитесь ответа. Как только услышите чей-нибудь голос, скажите, что находитесь в туалете на первом этаже. Остальное они поймут сами.
— ...А как же вы, лейтенант? Не знаю, что вы задумали, но всё выглядит так, будто вы собираетесь ввязаться во что-то опасное. И меня это, откровенно говоря, очень тревожит.
С лица Кан Уджина окончательно сошли все краски. Его взгляд то и дело перескакивал с меня на окно и обратно. Похоже, волнение, которое мы со старшим Ха едва сумели подавить, вновь дало о себе знать. Поэтому я ответил как можно спокойнее, стараясь хоть немного его приободрить:
Пусть я и перекроил план операции по собственному усмотрению, времени на новые объяснения уже не оставалось. Едва подпрыгнув, я ухватился за оконную раму, и в тот же миг Кан Уджин испуганно вскрикнул:
— Да после таких слов мне ещё страшнее! В фильмах все, кто говорит подобные вещи, потом обязательно умирают!
Даже охваченный паникой, он не забыл, что мы скрываемся: осознав, что повысил голос, он мгновенно зажал рот обеими руками. Бросив на него короткий взгляд, я оттолкнулся от раковины и крепче ухватился за раму. Затем начал медленно выбираться наружу, цепляясь за стену, словно скалолаз. Когда одна нога наконец оказалась по ту сторону окна, за моей спиной вновь послышался голос Кан Уджина:
— Я не шучу! Если через пятнадцать минут вы не вернётесь, я немедленно свяжусь вашими людьми. Поэтому возвращайтесь раньше, ясно? А я всегда держу слово! Вы меня слышите?
Я совершенно точно сказал двадцать минут. Уже собирался его поправить, но решил, что сейчас не стоит тратить на это ни секунды, и окончательно выбрался наружу. Только оказавшись по ту сторону окна, я заметил, что оно выходит на задний двор особняка. Вероятно, именно по этой причине здесь не было охраны. Хотя, если задуматься, кто вообще мог предположить, что найдётся какой-нибудь безумец, который вылезет через окно и начнёт карабкаться по внешней лестнице?
Лестница была прикреплена непосредственно к стене здания и выглядела как запасной пожарный выход. Однако на этом сходство заканчивалось. Если по обычным наружным лестницам люди могут свободно подниматься и спускаться, то эта была вертикальной — узкой металлической полосой, тянущейся вверх вдоль стены. Настолько тесной и изолированной, что двое человек не смогли бы разминуться на ней даже при всём желании. Под самой нижней перекладиной рос куст плетистой розы. Заброшенный или, наоборот, слишком разросшийся от заботы, он ощетинился колючими ветвями во все стороны. Я отвёл взгляд от шипов, напряг верхнюю часть тела и подтянулся, забираясь на последнюю ступень. От нагрузки, должно быть, снова разошлась рана — руку, которую я повредил несколько недель назад, обожгло болью. Прижав руку чуть ниже повреждённого места, словно пытаясь удержать кровь, я продолжил подъём. Пусть охраны здесь и не было, терять бдительность всё равно нельзя. К счастью, добраться удалось без единой помехи.
Замерев на верхней ступени скрытой за особняком лестницы, я смотрел на маленькое голубоватое окно, тускло освещённое лунным светом.
Створка окна была открыта лишь наполовину, но этого хватало, чтобы ночной ветер беспрепятственно проникал внутрь. От его порывов белая ткань на кровати, одиноко стоявшей на чердаке, плавно колыхалась. Наблюдая за её мягким трепетом в потоках воздуха, я пригнулся и перебрался через окно.
Чердак был тесным и тёмным. Каждый мой шаг поднимал с пола лёгкие облачка пыли, но я будто не замечал ни их, ни тяжёлого затхлого запаха, пропитавшего воздух. Ещё шаг — и я окажусь у кровати. Там, где лежал Чхве Хёкджун.
Последние шаги затихли. Я присел перед кроватью, упираясь одним коленом в пол. Чхве Хёкджун спал точно так же, как в той комнате, — словно покойник. Несколько секунд я молча смотрел на его бледное, выцветшее лицо, но всего один взмах ресниц — и чья-то рука резко схватила меня за предплечье. Я развернулся мгновенно, однако даже этого оказалось недостаточно: лезвие ножа опасно скользнуло вдоль моей шеи, едва не вспоров кожу.
Меня схватили за щёку и вдавили лицом между подушками. Но вместо того чтобы сопротивляться, я поднял взгляд вверх. Чхве Хёкджун держал нож прямо у моего горла. Одно неосторожное движение головой — и лезвие без труда вонзится в кожу.
— Откуда какой-то там официант узнал об этом месте? Кто тебя навёл?
— Отвечай. Немедленно. Пока я тебя не убил.
Я ощутил лёгкую вибрацию, пробежавшую по лезвию.
— Я даже не двинусь. Давай, попробуй.
Не разрывая зрительного контакта с Чхве Хёкджуном, я накрыл его руку своей ладонью. Затем потянул её вверх, заставляя нож подняться ещё ближе к моему лицу. Его покрасневшие глаза дрожали. Рука тоже. Я смотрел прямо на остриё, замершее в нескольких миллиметрах от меня, и заговорил с уверенностью, которой не мог бы позволить себе никто другой:
— Ты не сможешь убить человека.
Чхве Хёкджун никогда никого не убивал. Поэтому, даже когда он размахивал ножом перед моим лицом, пытаясь выглядеть опасным, все его движения выдавали неопытность. Будь он человеком, действительно способным убить, он не стал бы так долго оставаться с Чхве Чонхо. Вместо того чтобы годами существовать рядом с ним в роли цепного пса, он скорее всадил бы нож в самого Чхве Чонхо. Но его вечная нерешительность, эта половинчатая совесть всю жизнь служила ему камнем преткновения.
Лицо Чхве Хёкджуна, ещё секунду назад застывшее в ошеломлении, стремительно исказилось гневом.
Взгляд, блуждавший по моей маске, стал тревожным. В тот момент, когда Чхве Хёкджун потянулся к ней, собираясь сорвать, я резко откинулся назад.
— Я спросил, кто ты такой, сучёныш!
Использовав его собственный рывок против него же, я поднялся. Удар ногой в грудь отбросил Чхве Хёкджуна назад, однако он тут же вскочил и снова ринулся в атаку. Нож он так и не выпустил. Я ушёл с линии удара, слегка отклонив голову, поймал его за запястье и резко заломил руку.
Приглушённый хрип стал последним, что он успел издать, прежде чем я швырнул его на кровать. Та заходила ходуном, угрожающе затрещав. Чхве Хёкджун рухнул, взметнув в воздух залежавшуюся пыль, и зашёлся кашлем. Я воспользовался этим мгновением и навалился сверху всем весом. Осознав, что оказался в ловушке и не способен даже пошевелиться, Чхве Хёкджун уставился вверх. Его налитые кровью глаза часто моргали, будто тщетно пытались сфокусировать взгляд. Не отрываясь от этих глаз — тусклых и измождённых настолько, что они выглядели хуже глаз мертвеца, — я схватил его за волосы и со всей силы впечатал головой в прикроватный столик.
Один удар, второй, третий. Если бы понадобилось, я бы продолжил. Никакой пощады.
Безвольно обмякший в моей хватке Чхве Хёкджун застонал лишь после третьего удара. Словно только сейчас понял, что это боль совсем иного рода — не та, к которой он привык.
Тогда я отпустил его волосы. Даже темнота не могла скрыть кровь, стекавшую из носа Чхве Хёкджуна. В таком жалком состоянии он медленно открыл глаза. И всё же мой силуэт он отыскал быстрее, чем несколькими минутами ранее, когда ещё оставался относительно целым. Лишь ощутив на себе этот ясный, неподвижный взгляд налитых кровью глаз, я заговорил. Впервые с момента нашей встречи мой голос прозвучал не отстранённо. Передо мной лежал лотерейный билет, на котором прошлое проступало сквозь настоящее, стоило лишь стереть тонкий защитный слой. И монетка, способная это сделать, уже была брошена.
— Те, кого ты всю жизнь считал ничтожествами и презирал, однажды воткнут тебе нож в спину.
Я видел, как сужаются его зрачки. То ли от страха, то ли потому, что он наконец всё понял. Я выдохнул ему в лицо влажный горячий воздух.
— Я же предупреждал тебя, уёбок.
Чхве Хёкджун, отчаянно пытавшийся вырваться из-под меня, перестал двигаться. Лицо медленно утратило всякое выражение. И в то самое мгновение, когда я ощутил, как его взгляд проходит сквозь всё лишнее — не к маске, а к тому, что скрывалось за ней, к одной из редких трещин, которые она не могла прикрыть, — он неуверенно разомкнул губы. Его голос прозвучал тихо, словно он сам не был уверен, что действительно собирается произнести это вслух.
Наблюдая, как потрескавшиеся губы медленно складывают это имя, будто он не осмеливался произнести его уже много лет, я внезапно осознал то, что должен был понять гораздо раньше. Передо мной лежал человек, которого жизнь перемолола почти до неузнаваемости. Я всегда знал, что однажды мы можем прийти именно к такому финалу, но, возможно, в глубине души никогда не хотел видеть его настолько сломленным.
Я завёл руку за голову и снял маску. Чхве Хёкджун, словно разучившись двигаться, не отрывал взгляда от моего лица. Его глаза недоверчиво блуждали по моему открытому лицу, будто разум отчаянно пытался найти ошибку, но не находил её. Очень медленно его лицо исказилось.
Я часто представлял себе этот момент. Он был неизбежен. Более десяти лет я всеми доступными способами выслеживал следы Чхве Хёкджуна, не в силах избавиться от страха, что однажды он навредит Ли Джихуну. За это время я перебрал бесчисленное множество вариантов: что он сразу бросится на меня, что пройдёт мимо, будто меня не существует, или даже что давно успел забыть обо мне.
Однако реакция Чхве Хёкджуна оказалась совсем не такой, какой я её себе представлял. Дрожащими губами он первым делом спросил, настоящий ли я. Будто уже бесчисленное множество раз сталкивался с моей подделкой. Его волнение, которое он даже не пытался скрыть, отдавалось во мне буквально каждым нервом. Напряжение, с которым я удерживал его, готовый в любой момент скрутить, словно преступника при задержании, постепенно отступало. С трудом проглотив ком, вставший в горле, я заговорил:
Я назвал это имя так, как Чхве Хёкджун, скорее всего, никогда прежде его не слышал. И в тот миг, когда оно сорвалось с моих губ, а все мышцы на его лице словно застыли, я снова понял одну простую вещь: он ни на день не забывал его.
— Умерла в сорок семь лет. Причина смерти — дорожно-транспортное происшествие на перекрёстке возле дома. Через десять минут после аварии была доставлена в ближайшую университетскую больницу, где скончалась во время оказания медицинской помощи.
— Тело было зарегистрировано как невостребованное. Родственников разыскали и поставили в известность, однако бывший муж отказался его забирать. Похороны были организованы силами городских служб.
Полицейские описывают людей языком, удобным для отчётов: возраст, семейное положение, жив или мёртв. В этом процессе многие теряют лицо, теряют голос, теряют все следы прожитой жизни. Остаётся лишь набор фактов, который можно безразлично перелистнуть одним движением пальца, если этот человек никогда ничего для тебя не значит. Хотя для кого-то эти же самые строки способны стать причиной отказаться от собственной жизни.
— Это всё, что ты знал до сих пор.
Чтобы по-настоящему возненавидеть человека, нельзя слишком пристально вглядываться в его жизнь.
К этому выводу я пришёл не сразу. Годами наблюдая за жизнью Чхве Хёкджуна со стороны, поначалу я делал это исключительно потому, что не мог игнорировать вероятность его угрозы для Ли Джихуна. В основном Чхве Хёкджун жил как избалованный молодой господин. Под крылом отца, делая вид, будто не испытывает отвращения к привилегиям, доставшимся ему по праву рождения. Однако всякий раз, когда это презрение всё же прорывалось наружу, в собранных данных неизменно возникали аномалии: принудительный перевод в другую школу, торговля наркотиками и прочие подобные эпизоды. Если отступить на пару шагов и взглянуть на картину целиком, каждый из этих моментов так или иначе был связан с матерью, которую он потерял в девятилетнем возрасте.
— В день аварии госпожа Чан Мёнхи возвращалась из Центра развития трудовых ресурсов. После развода с Чхве Чонхо она регулярно посещала этот центр в течение десяти лет. В тот день состоялась её последняя консультация в рамках программы, продолжавшейся пять лет.
— Так было написано в последнем отчёте консультанта.
— Что теперь она наконец сможет забрать тебя к себе. Что пять лет назад, когда ты умолял её забрать тебя, а она ответила, что не может из-за денег, ей казалось, будто она умирает.
Я видел, как едва заметно дёрнулись мышцы на лице Чхве Хёкджуна. Как взгляд, с таким трудом вновь обретшие фокус, постепенно затягивается мутной пеленой.
— Надо было сказать. Сказать, что ты просил маму спасти тебя, а она отказала. Что тебе тоже хотелось умереть, потому что казалось, будто тебя бросили.
— Что тебе просто нужен кто-то, кто смог бы тебя удержать. Неважно кто — друг или парень, сидевший рядом за соседней партой. Кто-то, кто разделил бы твою ненависть к отцу и напоминал бы, что ты не такой, как он.
Тогда поступки Чхве Хёкджуна казались мне непостижимыми. Он делал вещи, вызывавшие лишь презрение, и одновременно отчаянно жаждал моего признания.
Лишь в двадцать девять лет я разглядел истинное лицо восемнадцатилетнего Чхве Хёкджуна. Лишь сейчас смог соединить все те улики, что вспыхивали и рассыпались блёстками по его противоречивой юности, изъеденной внутренними конфликтами, и разложить их перед нашими глазами.
— И раз ты не смог произнести этого вслух, выбрал самый простой путь из всех, что были доступны. А после всю жизнь убеждал себя, что поступил правильно.
Поэтому для преступлений Чхве Хёкджуна нет оправдания. Ведь существовали люди, которые, оказавшись в похожих обстоятельствах, выбрали другой путь. Вместо того чтобы затягивать окружающих в бездну собственной боли, они находили в себе силы двигаться вперёд, какой бы высокой ни была цена.
Так поступил Ли Джихун, потерявший мать. Так поступил Кан Ёнсу, потерявший отца. Так поступил Енот, потерявший младшего брата.
— Тебе должно быть стыдно перед теми, кто, как и ты, лишились любимой семьи, но всё равно продолжил жить дальше.
Рано или поздно в жизни каждого появляется человек, чью утрату невозможно вообразить. Перед таким драгоценным существом все становятся одинаково беспомощными и отчаянными. Я осознал это, цепляясь за дедушку, который уже несколько лет лежал без сознания. Оказалось, что и я способен быть настолько эгоистичным лишь потому, что не готов отпустить его окончательно.
Может, искреннее равнодушие к чужим страданиям доступно только тем, кто сам ни разу не проходил через настоящую боль?
— Поэтому... скажи это хотя бы сейчас. Скажи, что хочешь умереть.
Хотя он держался до последнего, пока белки глаз полностью не покраснели, слёзы всё же покатились по щекам Чхве Хёкджуна. Я разжал руку, которой удерживал его. Даже когда нож приблизился к его лицу и чиркнул по брови, слегка оцарапав кожу, я ничего не сделал. Лезвие выскользнуло из его обессилевшей руки и звякнуло о пол возле кровати. Тогда я наконец сказал то, что слишком долго носил в себе:
Чхве Хёкджун наконец позволил себе сломаться. Его лицо болезненно сморщилось, а искусанные до крови губы разжались, словно рухнула последняя преграда, которую он возводил вокруг себя. Но даже тогда он не сказал ни «я хочу умереть», ни «я хочу жить». Он просто заплакал — так, будто впервые в жизни получил на это право. Плакал так сильно, что задыхался. И, возможно, в этом плаче было куда больше отчаяния, чем в любом признании о желании умереть.
Звук, который возникает лишь тогда, когда больше десятка полицейских одновременно идут на штурм, становился всё ближе. Чхве Хёкджун тоже его слышал, но даже не попытался сбежать. Я окончательно отпустил его и, почти теряя силы, повалился набок. Прошло пятнадцать минут. Вероятно, лишь потому, что напряжение наконец ослабило хватку, я почувствовал резкую боль в руке. Похоже, во время драки рана снова раскрылась — ткань рубашки уже пропиталась кровью и неприятно холодила кожу. Я зажал рану ладонью, стараясь остановить кровотечение, и закрыл глаза.
Всё кончено. Из уст Чхве Хёкджуна так и не прозвучало имя Ли Джихуна. Даже не знаю, должен ли я радоваться тому, что именно это в конечном счёте стало основой нашей победы.