«...когда вы трактуете текст, вы мало говорите о Гомере — вы много говорите о себе»
— Как начался ваш путь? Помните ли вы момент, когда чтение и увлечение искусством переросло из хобби во что-то большее?
— Мой учитель всегда говорил мне, что в жизни человека есть только одна-две книги, прочитав которые, он меняется и становится поглощенным культурой и искусством. Беда в том, что все книги разные, поэтому не бывает такого момента, после которого человек меняется и становится другим. Это долгий, постоянный, непрерывный путь. Иногда, перечитывая старые записи, старые конспекты (люблю конспектировать умные книжки), я вижу, как поменялись Пушкин, Толстой, Достоевский, Мишель де Монтень. Но что-то мне подсказывает, что это не Мишель де Монтень подрос и пересмотрел свои взгляды на некоторые предметы. Это подрос Кирилл Сергеевич.
— Когда вы впервые осознали, что хотите не просто изучать культуру для себя, но и транслировать эти знания другим?
— Наверное, когда оказалось, что современное поколение невероятно умно. Первые ученики, которые были у меня в хорошем частном образовательном проекте, показались мне невероятными гениями: это была школа для очень богатых детей, там были исключительно билингвы. Долгое время я жил в иллюзии, что это просто они такие, а все остальные, конечно, дураки. Я судил по себе. Потом, когда я начал вести частную преподавательскую практику, вдруг оказалось, что все современное поколение невероятно одаренное: они очень умны, критично относятся к информации, любят перепроверять, умеют пользоваться волшебным сочетанием клавиш Ctrl+F. Им нельзя рассказывать всякую чушь, что, видимо, не поняли многие школьные преподаватели и превратились в сбор анекдотов для умных современных детей. С ними надо говорить предельно честно. Мы терпели, а они не терпят, когда с ними разговаривают как с детворой. Поэтому я понял, что это самое интересное, что я делаю. У меня сейчас есть книжный клуб, он называется 4К: «Книжный клуб Кирилла Кириченко», по-моему, очаровательно смешно. Я туда зову экспертов. Мне кажется, это идеально для современного поколения читателей, для интернет-зрителей, потому что оно настолько въедливое. Мы разбирали книгу Владимира Набокова «Защита Лужина». И как эксперта на вторую сессию литературного клуба я позвал шахматиста. Знаете, какие умные вопросы они задавали?! Я переживал за шахматиста, не за участников лит-клуба. Когда я зову на семинары экспертов, чтобы они как-то дополнили мои слова, я переживаю не за своих детей. Мои ученики справятся. Я переживаю за эксперта, чтобы эти пираньи не вывели его на чистую воду за пять минут. Удивительные дети, и я не представляю, как можно заниматься чем-то другим.
— А как вам пришла идея создать книжный клуб?
— Меня очень долго просили, но я не понимал, зачем это. Книжные клубы, в которых я участвовал — невероятное занудство, непонятно для чего. Я искренне не понимал, зачем читающему человеку собираться с другими читающими людьми и образовывать секту. На удивление, мой книжный клуб — это первый для меня клуб, где я понял, для чего они нужны. Может быть, туда подобрались очень умные люди. На недавней встрече книжного клуба я решил процитировать какую-то старую книжку, пересказывающую Йохана Хёйзенга «Homo ludens» ("Человек играющий"), и зачем-то процитировал какой-то текст про Го, игра такая. И оказалось, что среди участников книжного клуба у нас есть человек, ставящий эти черные и белые камни на доске. Он рассказал столько удивительных вещей про Го. Каждый раз, когда заканчивается встреча книжного клуба, и я нажимаю на кнопку «Завершить встречу», я отхожу как после магического ритуала. У меня огромные глаза еще, наверное, минут 40, как будто бы я сижу на тяжелых наркотиках. Да, эти наркотики называются культурой и искусством. Очень сильные. Не рекомендую. Слезть невозможно.
— Если вернуться к вашей преподавательской деятельности, какой самый необычный способ вы использовали, чтобы заинтересовать учеников классической литературой?
— Однажды мне нужно было с одним учеником сдать ЕГЭ по литературе. Задача тривиальная. Учить клише, заучивать схемы — читать ничего не нужно. Но так получилось, что ученик был творческий и ничего не читавший — самое страшное сочетание. Я бился полгода, заставляя его выучить клише, мы их вслух читали. Но он отказывался действовать в такой простой раме, которую я для него придумал. У нас была задача просто набрать минимум. Он поступал вообще не на что-то связанное с литературой. И тогда я на протяжении другого полугода буквально разыгрывал роли произведений мировой классики. Я готовил текст и за те первые 40 минут занятия, в которые мы изучали теорию, я был Ленским, ругался с Онегиным, стрелял в себя, переживал и за одного своего любовника и за другого, после этого я отказывала Онегину, он стоял передо мной на коленях, что-то мне говорил, а я была век верна мужу и многое другое. И каждое занятие я успевал за 40 минут с цитатами и фото все изложить. И он сдал в районе 80. Это редкий случай, когда экстраординарный подход дает нормальный проверенный результат. Вообще ЕГЭ — оно не про это, не про фантазию. Оно про формулы, которые надо просто заучить, и больше ничего не требуется.
— Раз уж зашла речь о ЕГЭ, если бы вы могли изменить три вещи в современном образовании, что бы это было?
— На удивление, система образования в России полностью совпадает с отношением к гуманитарному образованию в этой стране. Что хотели, то и получили: на протяжении 70 лет советской власти отношение к гуманитарным знаниям было как к забавным ненужным оберткам русского интеллекта. Но что-то читают, это хорошо. Ну зачем человеку, который родился и вырос в стране с нулевым внешним туризмом, знать французский или итальянский языки? В Советском Союзе знание о том, как выглядит Греция, или как выглядит Рим, примерно такое же знание, как если бы мы сейчас с вами обсуждали трещины на Марсе, на Венере. Советский человек никогда не доедет до этих территорий. Говорить, переписываться с людьми из других стран — преступление, за которое можно сесть в тюрьму. Рассматривать валюты других стран, попытаться купить что-то на эту валюту —преступление, за которое садятся в тюрьму, за которое расстреливают. У меня есть знакомые, они живут в Британии, у них уроков литературы и истории в школе больше, чем математики. Когда ребенок приходит из школы и говорит: «У меня два по математике, но пять по литературе», ему говорят: «Ладно, нормально». Если в российской школе человек приходит и говорит: «У меня два по математике, но пять по литературе», конечно, ему скажут: «Кому нужна твоя литература?!». Настолько все изменилось, что у нас даже нет учителя литературы: это дополнительная опция, нарост на учителя русского языка. Это просто дополнительная работа. 11 лет изучения одного иностранного языка в школе не приводит ни к чему. То есть ни один выпускник 11 класса не может взять не то, что Чосера со сложнейшим английским, не то, что Шекспира — такой себе английский, не то, что Лорда Байрона, он же понятный, здоровый английский, но даже какого-нибудь Гарри Поттера. К сожалению, российское гуманитарное образование полностью соответствует тому, что нужно людям. То, как они хотят видеть себя, мир и жизнь вокруг себя. Грустно ли это? Грустно. Но иногда получается с этим бороться, получается вытягивать людей к святой жизни.
— А если говорить в общем, какая проблема образования кажется вам наиболее недооцененной?
— Постоянно выпрыгивающий вопрос «Зачем?». Многие люди считают, что это благо, что это здорово. В одном из больших курсов, которые я веду, начальство сказало, что первый семинар надо посвятить тому, для чего это ученикам. Потому что у нас свобода: человек может записаться на курс, а может не записаться, может выбрать себе в программе подготовки другого преподавателя с другим курсом. У нас как будто бы рынок знаний, и я должен выносить самые большие куски мяса, развешивать их максимально рекламным образом и показывать: «Вот это вы будете уметь, и вот это вы будете уметь». Классическое образование не подразумевает умение, оно подразумевает знание. И когда у вас очень много знаний, в вашей голове формируются такие странные связи, которые позволяют потом что‑то научиться делать. Эта вещь полностью утеряна, и пытаясь объяснить современному человеку, что неплохо бы выучить латынь, древнегреческий, знать, что происходило в Древней Греции, — вы наталкиваетесь на вопрос «зачем?», с которым сделать ничего нельзя. Вот это, мне кажется, не просто недооцененная проблема, о которой никто не говорит, — она никому не нужна.
— А в чем сегодня заключается глобальная функция гуманитарного знания?
— Один из моих первых учителей, который рассказывал мне, чем мы занимаемся, сказал следующее: «Кирюша, вот посмотри, на что делится мир? На культуру и натуру, да? Натура она же и так есть? А культуру надо делать, значит, Бог ее не сделал. Получается, культура Богу была бесполезна. А вот искусство, чем оно отличается от натуры и культуры?». Я ответил, что у искусства нет практического применения. «Да, молодец. Бесполезно? правильно, бесполезно. Скажи, пожалуйста, а вот при помощи науки, которую мы изучаем, можно ли что-то сделать с искусством? Как-то приказать Достоевскому дописать его роман?Нет, нельзя. Получается, наши науки они просто аналитические, они же ничего не делают. Ни эксперимента не поставишь, ни ракету не запустишь. То есть они что-то бесполезное, да?». Я говорю: «Да, бесполезное». «Смотри, Кирюша, есть бесполезное, от него берем самое бесполезное и от него еще самое бесполезное — вот это то, чем мы занимаемся». Как-то я ему поверил и с этого момента продолжаю исповедовать эту старую истину. Имя и фамилию препода я не раскрою.
— Способна ли литература менять человека?
— И да, и нет. Она может поменять его как в лучшую, так и в худшую сторону. Что-то мне подсказывает, что нацистские офицеры были очень начитанными людьми. Мне кажется, что литература давно никого ничего не учит. Она разучилась это делать в эпоху классицизма. Мы так хорошо всех учили: собирали крестьян, рассказывали, энциклопедисты были, печатали книги, так здорово всех учили добру, справедливости, культуре, что нам всем поотрубали головы. Очень здорово получилось, вот очень хорошо. И французская революция, например. Можно почитать Николая Михайловича Карамзина по этому поводу, он там был — веселое наблюдение. Шенье голову отрубили: он так хорошо обучал, рассказывал. Французские энциклопедисты тоже говорили, что литература должна учить добру, свету. Мы попробовали, вышло не очень хорошо. Поэтому, наверное, теперь литература должна заниматься чем-то другим.
— А есть ли произведения, которые изменили вас? Если есть, то какие?
— Есть. Это Толкин на английском языке. Когда я прочитал его на русском, я не испытал никакого восторга, а когда прочитал в оригинале, все перевернулось. Это Мишель де Монтень — «Опыты». Это «Фауст» Гете — удивительная книга. «Сто лет одиночества» Габриэль Гарсия Маркеса. Это «Улисс» Джеймса Джойса. Не могу сказать, что я его понял, но то, что я оттуда вычитал, изменило меня более чем. Это два первых тома «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста. «Война и мир» Льва Толстого, которую я стараюсь перечитывать каждый год, но у меня не получается. И, конечно же, это два самых удивительных, наверное, для меня автора — Франц Кафка и Владимир Набоков. Это взрыв модерна: они показывают, что можно так думать, можно так писать, можно так строить. Они как-то перепахали меня полностью, а потом дали линзы, при помощи которых можно смотреть на другую литературу и видеть вещи, которые многих обижают, но мою жизнь делают счастливее. Например, я люблю Александра Исаевича Солженицына, потому что он веселый, добрый и остроумный автор. Иногда я некоторым коллегам говорю, что одна из самых веселых книг, которые я читал в жизни, это «Архипелаг ГУЛАГ». Если просто выделять шутки Солженицина, то на странице может быть шуток 15. Конечно, я считаю, что это кощунственная мысль, так нельзя говорить.
— А есть ли вообще литература неудобная для общества?
— Нормальная литература должна быть неудобной для общества. Если она удобна, то это, используя ленинские термины, мещанская, буржуазная литература.
— Если конкретно описать, в чем должно проявляться это неудобство для общества?
— Хорошее искусство позволяет посмотреть на мир с той точки, с которой вы никогда не смотрели. Это больно. Мне, например, нравится, когда мои глаза покоятся в глазницах и лениво, после плотного завтрака, смотрят на природу. А приходит какой-нибудь Александр Солженицын, берет мои глаза и тащит их куда-нибудь в грязь, в ужас, в пытки. И, конечно, первая нормальная реакция: «Какая сволочь Солженицын! Зачем он мне портит жизнь? Я так хорошо себе спокойно жил». Приходит какой-нибудь Джеймс Джойс и задает такие вопросы о вас, об отцовстве, о культуре, о том, чем является ваша страна, ваши родители, вообще все, что лежит у вас в голове, оно сложено в правильном порядке или нет. А это ведь кошмар. И первая реакция, конечно, сказать: «Какая гадина Джойс, что он заставил меня задумываться вот об этом». Вот хорошее искусство оно такое. Оно неприятное, оно задает вопросы. Вообще, делить искусство на хорошее и плохое — неправильно. Но искусство, которое нравится мне, оно такое, оно выбивает из седла.
— А допустимы ли ошибки в трактовке искусства?
— Наверное, да, если вы сказали, что это трактовка. Если вы сказали: «Это мое мнение». Опять же, тысячу лет назад мой учитель говорил мне, что если бы художники умели выражать, что они имели в виду, мы бы с тобой не доедали». Я очень благодарен Мандельштаму, Пастернаку, Ахматовой, Цветаевой за то, что в конце своих произведений они не нашли в себе Толстого и не написали: «Кстати, что хочу сказать по поводу места человека в истории…». Трактовка — штука странная. Мой другой учитель, цитируя, по-моему, Аркадия Стругацкого, боюсь здесь наврать, говорил: «А что больше на что влияет: Мы на Гомера или Гомер влияет на нас?». Ведь когда вы читаете Гомера, вы же его переделываете немножко под себя. Вы думаете «Здесь, наверное, он идет вот так, здесь вот так, тут еще вот это». Трактовка — вещь удивительная, и, на самом деле, надо просто помнить, что когда вы трактуете текст, вы мало говорите о Гомере — вы много говорите о себе. И хочется напомнить это некоторым знаменитым искусствоведам и культурологам, потому что, если слушать их, оказывается, что мир вокруг — это обман, гадость, жестокость, смерть, ненависть, расизм, сексизм и все плохое. Я думаю, что это не культура такая, я думаю, это они так смотрят на эту культуру. Поэтому трактовать надо аккуратно, не только по той причине, что к вам потом могут придраться в Интернете, но и по той причине, что это говорит о вас намного больше, чем паспорт и то, что вы сами хотели бы рассказать о себе.
— Где грань между авторским видением, альтернативными взглядами и откровенной профанацией текста со стороны человека, который рассуждает о тексте?
— Дело в том, что вся наша наука как таковая, родилась из соединения двух народов. Когда-то евреи, двигаясь по пустыне, завоевывая другие народы, тащили с собой сложенную в рулоны книгу, которую они называли «Танах». После из этого вышел иудаизм. И вот в процессе своего движения в эпоху императора Тита и его отца, императора Веспасиана, на них наткнулась Римская империя, которая тогда уже успела впитать в себя Грецию. И соединились две традиции: мифическая и чтения текста. И вся следующая культура развивалась вокруг того, как читать тексты, их трактовать и что-то понимать. Первые университеты в мире изучали не маркетинг, не менеджмент, не чат-GPT. Первые университеты в мире изучали Библию, как ее трактовать, читать и так далее. Первая в мире наука — это теология. Таким образом, какой бы наукой вы ни занимались, что бы вы не делали в своем университете, вы продолжаете, вы наследуете эту культуру чтения и анализа текста. И я стараюсь смотреть на мир вот так. И поэтому, наверное, для нас так важно правильно ли человек процитировал или неправильно, правильно ли он интерпретирует или неправильно. Вы заметили какой вой поднимается в интернете, когда кто-нибудь нашел что-то в тексте Солженицына? «Он не это имел в виду!». Мы же по другим вещам так особенно не спорим, правда? То есть, какого цвета у Солженицына в тексте были занавески: синие или зеленые? Нас это не очень интересует. Но вот что он имел в виду для нас очень важно. То есть герменевтика, она почему-то, давайте используем современное слово, триггерит каждого среднего зрителя. Оно в нас заложено. Мы родились в культуре, для которой важно взять книжульку, прочитать ее, что-то понять, поделиться, а потом поспорить правильно понял или неправильно. Так что мое отношение здесь не очень важно. Вы родились и выросли в культуре, которая строится на этом. Она строится на том вопросе, который вы мне задали. И что мы здесь с вами решим, я думаю, не очень важно. Мы все равно останемся в рамках этой культуры и этого мышления.
— На вашем канале есть некоторое количество разборов или, так скажем, разоблачений. А видели вы разоблачения на себя?
— Да, они мне очень нравятся, я в огромном восторге. Я свои ролики пересматривать не могу, у меня не получается. Я знаю, что некоторые люди так делают. Меня недавно вез в машине один популярный блогер, и он в процессе езды смотрел свой ролик. Я бы врезался, честное слово, а у него как-то это получается. Но обзоры на себя я люблю невероятно. Потому что в интернете люди готовы делать бесплатно то, за что в нормальном мире платят огромные деньги. Был какой-то разбор на меня девушки-филолога. Я, к сожалению, забыл ее имя. Вы представляете, какие деньги надо заплатить, чтобы найти филолога, сказать: «Обязательно, филолог, посмотри двести видео вот на этом канале. Составь, пожалуйста, свое мнение об этом, потом выбери один из роликов, который тебе максимально понравился, и, пожалуйста, напиши большое эссе по этому поводу, с цитатами. Твоя задача еще разбить позицию обязательно, то есть еще надо подключить риторику, создать аргументативную базу, и вот это все надо снять в видеоформате, сжать всю информацию, написать текст, накраситься, поставить свет, настроить звук, потом все смонтировать и выложить». Дорогой филолог, сколько ты возьмешь? Наверное, сотни тысяч рублей, может больше — миллион, с учетом часов работы ученого по исследованию каналов творчества. Человек сделал это бесплатно и продолжает делать раз за разом. Они не особо популярны, вы их даже наверно не видели. Там всего просмотров 6–7, из них 6 — мои. Это разборы коммунистов; почему‑то я им очень нравлюсь. Они говорят, что я неправильно понял Гегеля. Я столько всего о себе узнал, и о Ленине, и о Троцком. Один сказал, что я троцкист, другой — коммунист, третий — религиозный фанатик, еще один — русский правонационалист. Не знаю, как они это поняли; возможно, форма усов подтолкнула в сторону правого. Я получаю невероятное удовольствие от проделанного. Всегда пишу благодарственные комментарии. Если у видео мало просмотров и оно талантливое, я стараюсь репостить. Я очень поддерживаю этих людей.
— Я смотрела разоблачение на ваше видео «Пушкин в СССР!», оно, на мой взгляд, довольно жесткое
— Мы сдружились с автором этого видео.
— Довольно забавный момент — вы называете труд Руссо «о плодах наук», который на самом деле называется «Рассуждение о науках и искусствах». Это забавно в контексте «Смерти читателя», которую выдумал Евгений Жаринов. Это была просто ошибка или какая-то намеренная, так скажем, подтасовка фактов с вашей стороны?
— Нет, это была ошибка. Это именно ошибка, потому что я был уверен в ней. Я прочитал Розанова, у которого была метафора, что у Руссо плоды наук. Я это хорошенько запомнил, потом в голове у меня это какое-то время побродило. Я сначала неправильно написал сценарий, потом я неправильно произнес, потом я неправильно отсмотрел — меня на монтаже ничего не смутило. Меня настолько ничего не смутило, что я даже сделал какую-то, по-моему, анимацию в этом месте. В этом месте во время монтажа сидел, ну, наверное, полчаса. И в любом смысле —это именно, что ошибка. Как только он мне ("Academbaza") это показал, я как можно скорее вырезал это из видео и сообщил об этом своим подписчикам. Я ошибся, а кто-нибудь это посмотрит и поверит, а потом где-нибудь на экзамене или в своем университете что-нибудь выдаст, и будут неприятные последствия. Так нельзя делать ни в коем случае.
А так называемый разоблачитель оказался очень интересным, интеллигентным, приятным человеком моих взглядов. У нас даже был совместный стрим. Очень талантливый человек. Не прекращаю благодарить его за проверку, которую он учинил, и то, что он там нашел. Спасибо ему большое.
— Раз уж мы про Жариновых заговорили, со стороны ваша публичная полемика с Николаем выглядела как некая игра. Николай открыто заявил, что проводит эксперимент. А вот с вашей стороны была ли какая-то игра?
— Дело в том, что мои друзья и коллеги —ученые, и я привык к тому, что людям нужна правда. Я думал, что в Интернете людям тоже нужна правда. Я человек глупый и наивный. Я думал, что так вообще принято в интернете, потому что в академической среде так принято: если вам кто-то сказал, что у вас в работе ошибка — вы делаете переиздание работы. И хорошо поправить все ошибки, пока работа не вышла в каком-нибудь большом научном журнале. Это благое дело. Мне вот торт однажды подарили за то, что я нашел у человека опечатку. На каждом следующем витке меня все больше и больше удивляла реакция: я не мог понять, что человеку правда не нужна. Ему надо любой ценой доказать, что он прав. А это очень слабая позиция. С самого начала приходить и говорить, что я всегда абсолютно прав во всем, а все остальные неправы — это как пытаться построить пирамиду, которая стоит на кончике. То есть один ветерок, одна неверная фраза, одно неверное движение и все разрушилось. Я не понимаю, как с таким взглядом на мир можно прожить счастливую жизнь. Поэтому я не понимал, поэтому я так странно реагировал. Ведь в процессе этого всего у нас с ним была переписка. Я не буду разглашать, о чем мы разговаривали. Я думал, что можно без видео показать человеку, что он ошибается, и он с радостью перестанет ошибаться. Оказалось, что нет. Для меня пока что это странно. Я пытаюсь смириться с этим и понять, как этот Интернет у вас работает. Мне кажется, это его самая слабая сторона, что 90% людей, вместо того, чтобы найти истину, пытаются постоянно защищать свой авторитет. А в мире ничего более проигрышного, чем защита авторитета.
— А что полезного из этой истории вы вынесли для себя?
— Что надо вовремя остановиться. Это, наверное, самая важная вещь. Дело в том, что для тех, кто продолжает делать разборы их творчества — это золотая жила. Если вы не знаете, чем сейчас заняться и у вас недостаточно денег, я вам рекомендую: прямо сейчас берете любое из их видео «Семейного подкаста» или лекцию или Евгения Викторовича. Ну, какое удобнее. Их просто надо посмотреть. Школьного образования, ну, класса седьмого, достаточно, чтобы найти ошибок десять в первые несколько минут. Потом вы это выписываете на бумажку, ставите камеру и рассказываете. Мне хорошие компании предлагали большие деньги за то, чтобы я стал их автором и продолжал клепать такие видео. Но на этапе, когда я уже готовил вторую часть, один умный человек, которого я называю своим учителем, сказал: «Тебе это точно надо? Ты этим хочешь заниматься всю жизнь, искать мелкие неточности? Ты уверен?» Я понял, что я не уверен и заниматься этим не хочу. Я не помню, сколько Николай еще выложил видео. Но это конвейер по производству контента — здорово, он приносит деньги, он приносит просмотры. Но то ли это, чем я хочу заниматься? Нет, не то. И вот это, наверное, самое важное, что я понял: есть моменты, когда надо просто отойти и сказать: «Ну, здесь наша работа закончилась, пойдем заниматься чем-то более приятным: искусством, культурой, литературой».
— А ваши отношения с Николаем не наладились, не стали какими-то околодружескими?
— В ответе на ваше видео Николай, цитируя произведение Достоевского, сказал: «Дай всегда немного соврать человеку — это невинно. Даже много дай соврать. Во-первых, это покажет твою деликатность, а во-вторых, за это тебе тоже дадут соврать — две огромные выгоды — разом». Насколько эта мысль применима к искусству, где существует миллион трактовок, и насколько вообще достойно давать другому соврать, если от этого может зависеть восприятие человека какого-то вида искусства?
— Наш язык формировался настолько давно, что тогда не было ни интегралов, ни дифференциалов, не предикативной логики первого порядка. Тогда были кокосы, степь, саванна, высокая трава и страшные животные, которые хотели нас сожрать. И поэтому язык формировался, отталкиваясь от этого. Кто выработает лучший язык, позволяющий быстрее передать информацию о том, что справа идет леопард, тот и молодец, тот выжил. А кто не успел — тот умер. Наш язык очень плохо работает с трансцендентным, но очень хорошо работает с находящимся здесь. Вот описать телефон, стол, ящик, чайник — это прям замечательно. Описывать понятия языками, натуральными естественными языками, очень тяжело. Поэтому в языке можно, — когда вы говорите не на научном языке, когда вы не доказываете каждый факт, не формализуете каждое утверждение, а когда просто болтаете, например, на YouTube-видео, — очень удобно врать. Очевидно же, что философия существования, экзистенциальность — это разные вещи. То есть ваша бабушка, ваша покойная прапрабабушка, Наполеон Бонапарт и чашка, стоящая у вас на столе, существуют по-разному. И поэтика, и все эти вещи, и то, и то существуют. Был такой профессор Рыбников, который разбивал современную физику, говоря: «Ну, вот ученые говорят, что свет движется с такой-то скоростью. Свет никуда не бежит. Ну, у него что, ножки есть, что ли, чтобы он бежал? А вот волна, вот она вот так выползает, нарисована на картинке, как змея. А куда ползет волна?». Вот такой был гениальный физик. Наш язык не подходит для описания понятий. Он очень слабый здесь. Поэтому какой-нибудь Арсений Дежуров (просто случайно кто-то попался) мог сказать, мы все во время лекции можем врать. И далее соединять в одно предложение анализ, выводы, трактовку. Но трактовка — это тоже ложь. Я рад, что Арсений Станиславович не сказал «Мысль изреченная есть ложь». Этот натуральный язык позволяет постоянно ветвлять. Но когда вы находитесь в гуманитарном академическом дискурсе, так не получится. Вы не можете сказать на защите диплома «Ну все мы не без греха». Ну нет, да? Ну все-таки надо же приводить правильные цитаты. На самом деле работа нормального, честного спикера заключается в том, чтобы как можно меньше уходить в эти дебри и как можно больше концентрировать язык, делать его максимально точным, чтобы не было каких-то разнотолков. Пытаться навести тень на плетень или заметать следы под ковер — это очень слабая позиция, как минимум потому, что тогда ваше собственное творчество и ваше собственное искусство, и научное изыскание никто не будет воспринимать всерьез.
— Если бы у вас была возможность переместиться в любую эпоху и пообщаться с любым деятелем искусства, то кто бы это был и о чем бы вы с ним поговорили?
— Мы сидели с друзьями (двое из них сейчас преподают в прекрасном немецком университете) и разговаривали: «А вот если бы мы перенеслись в Грецию, эпоху классики, о чем бы мы поговорили с Сократом, Платоном или маленьким Аристотелем?». Пока один из нас, особенно умный преподаватель, не сказал: «Ребята, но ведь если бы шли, например, Сократ с Платоном по улице в сандаликах своих и увидели, что тут два славянина сидят под липой, встают и подходят к ним, первое, что они бы сделали — взяли камень и кинули нам в область виска. Когда мы упали, они бы нас связали и пошли продавать как рабов». То есть, что значит поговорить? Для древних греков мы не люди. Говорящее оружие. Я же не выгляжу, как грек. У меня нет черной лопаткообразной бороды. Значит, я что? Раб. Меня можно бить, избивать. И мы начали думать, а что же делать, чтобы они, наши кумиры, нас не убили? Мы очень долго сидели. Во-первых, я начал понтоваться тем, что знаю стихи на Древнегреческом. На что один из моих коллег сказал: «Ну, ты знаешь, что это реконструкция древнегреческого? То есть, скорее всего, они все произносили не так. Если ты придешь, начнешь им вот это читать, ты закончишь так же, как Лорд Байрон, когда он пытался с греками говорить на том языке. Или как Владимир Набоков-старший». Мой способ был признан неудачным. Другой предложил попытаться какими-то физическими упражнениями показать им, что ты — атлет. На что мы пришли к выводу, что, наверное, так только эффективнее заберут в рабы. («подумай, какой спортивный парень! Отлично будет у меня в Каменоломне работать»). И все, к чему мы пришли — единственное, что можно успеть, пока они идут к нам с камнем или с чем-нибудь, чтобы нас ударить, (хотя Платон был мощный, я думаю он не возьмет камень, просто руками бы нас поломал и все), успеть быстро сорвать палочку и написать на песке геометрическое решение теоремы Пифагора. Вы понимаете, как только нам надо объясниться с Сократом, Платоном, к черту идут все мои науки, языки, культура, вот это все, остается только математика. То есть нарисовать квадратик, в центре нарисовать еще один квадратик, вписать по углам и быстро все назвать. И так же быстро перерисовать эту схему справа. И вот такой пентаграммкой они, может быть, поймут, кто мы. И потом этой палочкой продолжат рисовать. И тогда можно будет что-то сделать. Поэтому каждый раз, когда я слышу: «Вы знаете, я бы поговорил с Александром Македонским» — меня всегда это немножко смешит. Потому что Александр Македонский, встретив на поле сражения вот такого очаровательного славянина, кинул бы копье и пошел бы дальше. Поэтому ни с кем бы не хотел. А если бы хотел, то мне пришлось потратить невероятные усилия, чтобы просто доказать, что меня не надо убивать. Поэтому нет, я не хочу. Ни с прошлым, ни с будущим.
— Какое самое распространенное заблуждение о культуре вам бы хотелось развеять раз и навсегда?
— Беда в том, что это заблуждение о культуре сидит не в самой культуре, а в человеческом мозгу, поэтому развеять его не получится. Это ксенофобия. Внутреннее убеждение каждого человека в своей исключительности, что «Мы такие вот американцы, самые-самые, а все вот эти европейцы вокруг, они какие-то странненькие и непонятные.», «А вот мы русские!..». Иногда, читая приятных мне философов 19 века, замечаю фразы вроде: «Та справедливость, знакомая только русскому человеку…» и на этом месте я останавливаюсь. Представьте, все остальные народы всю историю человечества думают: «вот бы нам так, чтобы несправедливо, чтобы плохо нам было». И все тысячи лет ждали, пока появятся эти русские, и, наконец-то, покажут миру, что такое справедливость. У Розанова, когда я читаю, много такого, или других очень умных и приятных мне людей. Например, у Хёйзинге, у Монтеня, у Мандельштама я встречаю странное убеждение, что то, как мы умеем любить, не умеет любить никто. Вот наши девушки — самые красивые девушки на земле, — говорит человек, который ни разу не был на бразильском пляже. «А вот наша архитектура… Вот уж нет нигде такой архитектуры. Ну, посмотри, какая церковь!». Я говорю: «Милостивый государь, но это же Византика». То есть то, что ты показываешь — это греческий купол. И это меня невероятно раздражает всегда. Когда человек образованный, понимающий, что рассказывать эту «задорновщину» не получится, лезет в трансцендентность. Он говорит, что мы что-то поняли, у нас чувства есть такие, связь вот с каким-то запредельным. И так рассказывают все. Мои немецкие друзья рассказывают про непереводимые немецкие слова. Хотя я хорошо знаю русский язык, и любое слово, которое он называет по-немецки, я могу перевести на русский. Если не одним словом, то хотя бы двумя-тремя. У меня есть некоторые знакомые, которые выпендриваются, пишут сейчас хорошие академические работы, где используют древнегреческие корни. И сообщают, что это такие древнегреческие слова, которых на русском нет. Не люблю исключительность, не люблю принижение других народов, полов, рас, возрастов, культур, языков, искусств. Меня это невероятно раздражает. Ничего так не говорит о необразованности человека, как его убежденность в своей невероятной образованности, а главное — в образованности той маленькой группы, которой он имеет честь принадлежать. У меня даже был такой проект, который мы хотели сделать и назвать «Ксенофилия». Может быть, еще сделаем. Проект, в котором мы будем искать в других культурах нечто настолько непохожее на нас, что нам будет казаться, что они пришельцы, инопланетяне, и пытаться их понять.