Не по адресу
Глава 3. Да ну нахер
Есть вещи, которые нельзя делать трезвым. Я сделал это трезвым, в тот же вечер, в машине на набережной, при свете, который не гас.
Приложение нашлось не сразу. Я листал экран, как человек ищет в чужой квартире выключатель: вроде должен быть здесь, а нет. Пролистал два раза. Нашёл. Жёлтая иконка. Конечно, жёлтая.
— Да ну нахер… — сказал я вслух, потому что в машине больше никого не было и кто-то должен был это сказать.
Внутри было всё, что можно купить, не вставая: еда, вода, лекарства, зарядки, корм для животных. Я смотрел на кофе и подумал, что кофе у меня есть — вон, в подстаканнике, остыл. Пролистал дальше. Вода. Салфетки. Нормально. Взрослый мужчина заказывает воду и салфетки на дом. Ни у кого не возникнет вопросов.
Палец завис над кнопкой. Секунду я честно смотрел на себя со стороны, и со стороны это выглядело именно так, как выглядело.
Ехал домой и думал, что план не может быть таким тупым, чтобы не сработать. У самых тупых планов есть одно преимущество: их никто не ждёт.
Первый курьер пришёл через сорок минут. Я успел переодеться. Зачем — не спрашивайте. Чёрная рубашка, часы, как будто у меня встреча. Домофон, лифт, звонок в дверь — и я пошёл открывать так, как хожу на переговоры: спокойно, без спешки, всё под контролем. Только рука на ручке двери была быстрее меня.
Девушка. Не та. Рыжая, в кепке, с мокрым зонтом.
Вода и салфетки перекочевали на кухонный остров. Я посмотрел на них, и они посмотрели на меня. Мы оба понимали, что это только начало.
Вторник. Парень с наушником в ухе. Я взял пакет и — сам не заметил как — глянул ему за плечо, в коридор. Пусто, лифт закрывается. Что я там хотел увидеть? Что она едет с ним вторым номером? Парень ничего не заметил. Парни в наушниках вообще ничего не замечают, за это их и берут.
Среда. Заказал зарядку, которая у меня есть, и батарейки, которые мне не нужны. Курьер — мужик за пятьдесят, с лицом человека, которого уже ничем не удивишь. Я его и не удивил.
Четверг. Два заказа. Утром — чипсы, которые я не ем, вечером — корм для кота, которого у меня нет. К четвергу пакеты на острове стояли в два ряда, и я перестал переодеваться. Открывал в футболке. Открывал так, как открывают дверь: чтобы закрыть.
Костя написал в четверг вечером: «Нашёл?»
Я не ответил. Он всё понял по тому, что я не ответил. Мы для этого и знакомы столько лет.
Марк тоже написал. Со второго телефона, естественно: «Ты чего всю неделю дома?» Марку я ответил, что болею. Марк ответил: «Ага». Марк умеет писать «ага» так, что хочется проверить, закрыта ли дверь.
Дверь. Вот что я вам скажу про дверь: она стала для меня отдельным человеком. Звонок — и во мне что-то поднималось, тупое и весёлое, как щенок. Открывал — и оно опускалось обратно, тихо, без скандала. Не она. Не она. Не она. К пятнице щенок уже не вставал. Просто поднимал голову.
У меня есть брат. Старший, на три года. Мы из одной квартиры на Охте, но пошли в разные стороны: он — в музыку, я — в машины. У него нет ни одной татуировки, копна волос, которые он не расчёсывает, и глаза цвета мокрого дерева. Женщины при нём забывают, зачем пришли, но очень хотят остаться. Он единственный человек, который говорит мне «выходи» и имеет в виду не «из машины».
Он открыл дверь своим ключом, прошёл на кухню, посмотрел на остров и молча сел на диван. Потом посмотрел ещё раз.
Мы сидели. Он умеет молчать так, что хочется всё рассказать, — от бабушки досталось, не мне.
— И что она тебе вообще сдалась?
Спросил спокойно. Без ухмылки. По-настоящему.
Я сидел, развалившись, и на секунду — одну, честную — во мне уже сложился ответ. Что она сказала «найду чем» и не отвела глаз. Что у неё руки боялись, а голос нет. Что со мной так не разговаривают. Что мне двадцать три и я не помню, когда в последний раз чего-то ждал.
Я сел ровнее. Руки на колени. Вдох.
— Да она ж мне машину поцарапала и свалила!
Сказал — и сам услышал, как это звучит. Встал. Сидеть под его взглядом было нельзя.
Брат кивнул. Медленно. Глаза у него уже смеялись, рот ещё держался.
Два слова. Он смотрел на меня так, будто знает меня двадцать три года и только что услышал самую слабую ложь за всю мою карьеру. Так оно и было.
Я ничего не сказал. Он ничего не сказал. В этом молчании поместилось всё, что я не сказал, и всё, что он про это думал.
Потом он решил меня не мучить. Встал, подошёл к пакетам и начал в них копаться с видом человека, который пришёл в гости к самому себе.
— О, что у тебя тут ещё вкусного есть?
Нашёл чипсы. Те самые, четверговые. Открыл на ходу, дошёл до окна и уселся на подоконник — широкий, деревянный, он на нём сидит с первого дня, как я сюда въехал. За стеклом синел город. Хруст.
— Ой, смотри… — сказал брат в окно, лениво, между делом. — Блондинка на самокате.
Я не помню, как оказался у окна.
Правда не помню. Только что был на другом конце комнаты — и вот уже дышу ему в плечо и пытаюсь увидеть через него улицу.
Брат медленно повернул голову. Секунду смотрел на меня. Потом заржал — открыто, всеми зубами, как ржут люди, которые только что поймали тебя на живца.
Я отошёл от окна. Он смеялся мне в спину и лез в пачку за следующим чипсом. Я знал это лицо: «Ну всё, брат. Ты попал».
Он огляделся — по-настоящему, впервые за вечер: остров, пол у дивана, коробки у стены.
— Может, хватит? А то ты тут у себя скоро не пройдёшь.
Я посмотрел на всё это его глазами. Вода. Батарейки. Корм для кота. Неделя моей жизни в пакетах.
Сказал устало, но без трагедии. Я и сам видел, во что это превратилось.
Он спрыгнул с подоконника, пошёл через кухню, жуя, — и на втором шаге зацепил ногой пакет. Пакет шуркнул и уехал под остров. Брат потерял равновесие, сделал лишний шаг, махнул свободной рукой, а пачку с чипсами прижал к груди, как ребёнка.
Замер. Посмотрел вниз. Потом очень медленно поднял глаза на меня.
Лицо: «Ну вот. Я же только что об этом говорил».
Я не смеялся так с зимы. Он тоже. Мы ржали как в детстве, когда смешно именно от того, что нельзя. И в этой большой дорогой квартире, заваленной ненужными вещами, впервые за неделю было хорошо.
Утром я сидел в машине у набережной и знал, что делаю.
Солнце. Настоящее, редкое, без облаков. Оно лежало на капоте и на царапине, и царапина при нём была видна особенно хорошо.
— Всё, — сказал я себе. — Ладно. Последний раз и хватит.
Открыл приложение. Точка доставки — здесь, к машине. Палец пролистал, задержался, чуть не свернул всё, — и ткнул. Что заказал, не помню. Что-то маленькое и ненужное, как и всё за эту неделю.
Положил телефон экраном вниз на консоль. Откинулся на подголовник. Выдохнул.
Это было честно. Я сказал себе «последний раз» и тут же повторил всё сначала. У человека с моей работой должна быть дисциплина. У меня была неделя.
Я смотрел вперёд, в лобовое, и ни о чём не думал. Впервые за семь дней я не ждал. Просто сидел. Солнце, вода, улица, машины.
Далеко, в самом конце улицы, что-то жёлтое.
Их в этом городе тысячи. Жёлтых кубов. Я это знал. Я всю неделю это знал.
Куб приближался. Самокат. Светлое пятно волос под солнцем.
Ноль целых три десятых секунды во мне не происходило ничего. Потом дыхание остановилось само, без разрешения.
Я вышел из машины раньше, чем понял, что делаю.