Не по адресу
Глава 2. Найду чем!
Либерти За углом я остановилась, потому что руки тряслись, а на трясущихся руках по Питеру не ездят. Ямы.
Он сказал это так, будто спросил, который час. Даже не зло. Посмотрел на мой рюкзак — на мой честный, потёртый, кормящий куб — и спросил: чем. Как будто увидел ценник, и ценник его развеселил.
Я стояла у стены, дышала и ненавидела его так качественно, что даже успокоилась. Ненависть вообще полезная штука. Она собирает.
Самокат! Я ушла от него как королева — «в отличие от некоторых» — и бросила у его колеса единственную вещь, которая меня кормит. А он ещё так: «Эй. А самокат?» Не крикнул, нет. Такие не кричат. Такие говорят, и почему-то все слышат. И мне пришлось вернуться. Вернуться! Взять самокат у него из-под носа и сказать «спасибо». Я сказала. Голосом, которым говорят «сдачи не надо». Он сказал «пожалуйста». Хоть не улыбался. Или улыбался, я не смотрела.
Проспала я, если что, не просто так. Сессия. До трёх писала работу, которая никому не нужна, потом уснула, потом не проснулась. Обычная у меня ночь.
Телефон пискнул: заказ висит одиннадцать минут, рейтинг падает. Рейтинг — это тоже деньги. Я поехала.
Питер днём — это лестницы. Никто не знает город так, как курьер: не по проспектам, а по подъездам. Парадная с лепниной и кошачьим запахом. Домофон, который не работает с две тысячи девятого. Бабушка, которая пересчитывает сдачу три раза и один раз меня. Офис на пятом без лифта, где парень в футболке с надписью «CEO» даёт сто рублей чаевых и ждёт, что я обрадуюсь. Я обрадовалась. Сто рублей — это сто рублей.
К обеду вышло четыре тысячи двести, и в перерыве я сделала глупость: загуглила «покраска бампера цена». Гугл сказал: от двадцати. Это если машина обычная. У него была необычная. Я закрыла вкладку и сидела на бордюре с шаурмой, а цифра всё равно висела в воздухе, как запах.
Найду чем. Ага. Я даже не знаю, как его зовут. И он меня не знает. Ни номера, ни имени. То есть платить я, получается, никому не должна, потому что некому. Это должно было меня обрадовать. Я доела шаурму и не обрадовалась.
Кириллу шестнадцать, и он звонит, только если что-то случилось. В остальное время он пишет «норм» и «ок», и по количеству букв я определяю масштаб. Звонок — это уже не буквы.
Так меня зовёт только он. Для всех остальных я Либерти, и это долгая история, потом.
— В опорном. На Ваське. Тут тётка требует родителей.
Я не спросила «что ты сделал». Я спросила адрес. Есть вещи, которые бесполезно выяснять по телефону.
Ехала я быстрее, чем утром. Утром я хотя бы тормозила.
Опорный пункт — это комната с решёткой на окне, где пахнет чаем и чужими проблемами. Кирилл сидел на стуле у стены. Костяшки сбиты, губа разбита, лицо гордое. У него это лицо от меня. К сожалению.
Драка была из-за одноклассницы. Трое старших зажали её у школы, он влез один. Ну, не один — с ним был Стас, который на два года старше и которого я терпеть не могу. Стаса, конечно, не задержали. Стас всегда вовремя оказывается в другом месте.
Один из троих разбил при этом телефон. Свой. Об Кирилла. И теперь его отец — в дорогой куртке, с лицом человека, у которого всё под контролем, — стоял у стола и объяснял инспекторше, что телефон стоит пятнадцать тысяч и что он «не хочет ничего раздувать».
— Родители где? — спросила инспекторша. Усталая женщина, которой не хотелось ни бумаг, ни нас.
— Отец в море, — сказала я. — Рейс до августа. Мама умерла. Я старшая, вот паспорт.
Это всё правда. Только «старшая» ничего не значит по закону, и она это знала, и я знала, что она знает. Просто ей было проще поверить. Я вообще заметила: людям чаще всего проще поверить, если говоришь без дрожи.
Она вздохнула, написала что-то в журнале и сказала «под расписку». Отец в куртке дождался, пока мы выйдем на крыльцо.
— Пятнадцать, — сказал он. — Я не изверг. Хоть частями.
Он посмотрел на мой рюкзак. На жёлтый, потёртый, кормящий куб.
Второй раз за день. Я даже не удивилась.
По дороге Кирилл молчал, потом сказал:
Пятнадцать тысяч — это четыре дня без выходных, если не есть. Я это посчитала, пока он объяснял мне про волосы.
Наша квартира — это где я выросла и куда я не хожу. Лестница пахнет так же, как в детстве. Это в ней самое страшное.
В квартире было пусто, как всегда, когда отец в рейсе. Он не плохой, отец. Он просто после мамы выбрал работу, где не надо быть дома. Полгода в море, месяц здесь, потом снова. Деньги присылает, когда вспоминает, что мы едим. В прихожей висит его куртка с якорем, и Кирилл её не трогает, как будто она может обидеться.
Я разложила продукты — гречка, макароны, курица, — сунула ему тысячу наличными и велела спрятать. Приложила лёд к губе. Он терпел. Он всегда терпит, это тоже от меня.
— Оль, — сказал он у двери. — А ты когда домой?
Он спрашивает это каждый раз. И я каждый раз отвечаю одно и то же.
— Я и так дома. Просто у меня другой адрес.
Другой адрес я снимаю третий месяц: комната на Петроградской, потолки четыре метра, штукатурка сыплется прямо на матрас, зато окно в полстены, и в июне оно вообще не гаснет. Хозяйка называет это «исторический дом». Я называю это «на две тысячи дешевле».
Я лежала и не спала. В июне никто не спит, город просто врёт, что ночь.
И думала, что сейчас я бы ответила ему по-другому. Не «найду чем». Я бы сказала: у меня четыре тысячи в день, минус аренда, минус Кирилл, минус чужой телефон. Посчитайте сами, чем. Или спросила бы: а вы чем? Что вы такого делаете, что у вас бампер стоит, как моя жизнь за два месяца?
Не сказала бы. Я не такая смелая, как мне кажется по утрам.
А потом подумала совсем уж глупость. Что он посмотрел на меня — второй раз, после «найду чем» — не так, как смотрят на курьера. А как смотрят на человека, который сумел удивить. На меня так давно никто не смотрел.
Я перевернулась на другой бок и запретила себе. У меня и без него всё расписано: сессия, заказы, Кирилл, пятнадцать тысяч.
Главное — больше никогда его не видеть. Тогда и платить будет некому.
Мне понравилась эта мысль. Она продержалась ровно неделю.