bangho; 2к слов
Их спарринги всегда проходят по одному сценарию. Чан уходит в защиту, Минхо — в нападение. И порой Минхо кажется, будто он посекундно может просчитать действия Чана. Блок, блок, уход, джеб, блок, блок. Он никогда не бьет в полную силу, хотя это именно то, чего от него просят и Минхо, и тренер. Чан, конечно, каждый раз кивает и обещает бить сильнее. Только что-то никаких изменений не заметно, как бы Минхо ни пытался поддеть его какой-нибудь дерзостью, пока тренер не слышит.
И все же, он самый лучший спарринг-партнер, которого можно найти у них в группе: Джисон просто ужасен, Чонин понятия не имеет, как управлять своим телом, хотя и обладает тяжелой рукой, Хенджину пилатес интереснее бокса.
В общем, Чан лучший. Даже если Минхо может предугадать каждый его шаг.
В последний раз, когда они сошлись на ринге, Минхо хорошенько отделал Чана. Тот потом еще с неделю ныл и жаловался на то, что у него болят бока. Минхо только пожимал плечами — Чану давно пора было начать отвечать ему в полную силу.
В последнее время у них было не так много возможностей потренироваться вместе. Бесконечные перелеты, автограф-сессии, фанколлы, съемки сольного шоу — все это так выматывало, что у Минхо не было никакого желания пытаться состыковывать свое расписание с еще более занятым Чаном. Ему вполне хватало тренировок в зале и пробежек, чтобы поддерживать тело в форме. Время от времени Минхо работал с грушей, но это, конечно, было совсем не то.
Так что когда Чан вдруг пишет ему с предложением встретиться на ринге, Минхо с охотой соглашается. Он довольно ухмыляется, когда отправляет Чану:
«Хочешь, чтобы я надрал тебе зад?»
Чан отвечает смеющимися смайликами и пишет:
Милашничает. Минхо улыбается уголком губ и с нетерпением ждет вечера. По такому случаю приходится сказать Джисону, что он сегодня не пойдет с ним в зал. Впрочем, тот, кажется, не расстраивается, а даже радуется. Точно будет халтурить, раз один, — а сегодня день ног. До самого вечера в голове крутится мысль, что стоило бы сдать его Чанбину или Чонину, но в конце концов Минхо решает побыть хорошим хеном. Чисто для разнообразия.
Чан встречает Минхо уже на месте. В их обычном зале пусто, свет горит только у ринга. Желтоватый, по-своему романтичный.
— Неужели это свидание? — спрашивает Минхо, уже размявшись, когда Чан проверяет, надежно ли шлем сидит у него на голове. Как всегда заботливый.
— Айщ, точно свидание. Ты бы сказал, я поприличнее оделся.
— Твоя футболка с Гарфилдом меня вполне устраивает. Даже нравится.
— Тогда почему сам в поло? Серьезно, ты как будто не боксировать пришел, а...
— Значит, мне раздеться? — говорит Чан, и Минхо начинает себя чувствовать еще более глупо. Он уже в полной экипировке, в отличие от Чана. Минхо замирает, кажется, даже задерживает дыхание, глядя на то, как Чан будничным движением снимает свою футболку-поло. Как крепкая грудная клетка расширяется от вдоха и подрагивает рельефный живот. Чан не придает его взгляду значения — или делает вид, — складывает футболку и тянется к своему шлему. — Доволен?
Показушник. Специально повернулся к нему спиной, чтобы Минхо мог облизнуть взглядом широкую накачанную спину. Массивные плечи сужаются к тонкой талии, мышцы рельефные, можно четко проследить широчайшие и трапеции. Большая задница обтянута тонкой тканью легких штанов. Он, вообще-то, собирался Чану ее надрать. Еще не победил — а Чан уже раздевается.
— Это твой отвлекающий маневр? — спрашивает он, когда они оказываются с Чаном друг напротив друга, пробравшись под ограждением ринга.
— А сработает? — улыбается тот в ответ.
— Все может быть, — возвращает ему фразу Минхо.
Они соприкасаются перчатками, выражая уважение. Бой начинается, и Минхо отлично знает, что будет дальше: блок, блок, уход, джеб, блок, блок. У Чана хорошая стойка. Он ощущается тяжелее, чем в прошлые разы. Минхо же наоборот чувствует себя легким и пружинистым — сбросил для камбэка и еще не начал свой зимний набор массы. Сколько они не спарринговали? Три месяца, четыре?
Чан с Минхо ходят по кругу, снова привыкая друг к другу. Минхо заходит с хуком слева — это его преимущество как амбидекстра, — но Чан блокирует. Минхо сбивается с дыхания из-за ухмылки. Подходит ближе, желая загнать Чана угол. Тогда тот и делает выпад — короткий, резкий, еще проверочный. Минхо уходит с прямой линии удара, скользнув в сторону только благодаря инстинкту. Рука в перчатке проходит по касательной, и Минхо на секунду теряется в пространстве, открываясь.
Получает мощный удар в корпус. Отступает. И тогда Чан идет в нападение — Минхо пятится, отвечает, быстро ловит заданный Чаном темп и, наконец, ощущает драйв удовлетворения. Он пропускает пару ударов, сжимая капу зубами. И эта боль, отрезвляющая, кружит голову. Это наконец именно то, чего Минхо и хотел от спаррингов с Чаном. Чан сильный и быстрый. И когда он не поддается Минхо, это оказывается по-настоящему интересно.
Оголенный торс, блестящий от пота, только добавляет ситуации пикантности.
В каждый удар Чан вкладывает свой вес, и это делает его и без того мощные удары еще тяжелее. Даже когда Минхо блокирует, у него звенит в ушах. Дыхание опять сбивается, но уже оттого, что он не поспевает за Чаном. Может, его техника и все еще лучше, но Чан сильнее физически. И из-за того, что Минхо привык нападать, защищаться и уклоняться оказывается для него непривычно.
Блок, блок, хук, блок, уход, уход, уход...
Пот заливает глаза. Он чувствует себя гораздо более вымотанным, чем обычно.
Чан, который не сдерживается, оказывается страшным противником.
— Ты чего сегодня такой боевой? — спрашивает Минхо, когда они берут перерыв, чтобы выпить воды. Пропотевшие под шлемом волосы липнут к вискам, и он тяжело дышит, из-под челки наблюдая за тем, как перекатываются мышцы Чана, когда он за раз выпивает всю бутылку, запрокинув голову.
— А тебе не нравится? — он делает шаг навстречу Минхо, и они оказываются близко, ближе, чем когда-либо были сегодня. Минхо чувствует горячее дыхание на своей щеке. — Нравится ведь.
Только дергается, как от удара, когда быстрым движением Чан кладет ладони ему на плечи, пальцами впивается в трапеции. Чужие руки ощущаются тяжелыми, и Минхо вздрагивает под их весом.
Чан смотрит на него голодным взглядом, и у Минхо спирает дыхание.
— Еще раунд или? — спрашивает Чан склонив голову вбок.
— Или, — на выдохе отвечает Минхо. Не задумывается.
Это ощущается почти как бой. Чан голодно прижимается своими губами к его, и Минхо ощущает жар чужого торса через свою футболку. Их поцелуй выходит отчаянным, наполненным еще не вышедшим до конца адреналином боя. Минхо чувствует на губах Чана дрожь возбуждения и мягкую нежность, которая всегда тлела под поверхностью. Они вместе — гремучая смесь, потому что Чан то кусает его грубо и жестко, то ласкает, вылизывая. У них нет времени на слова, они и не нужны. Разум Минхо пустеет, когда он поддается этому всепоглощающему ощущению губ Чана на себе, ощущению языка Чана, трахающегомего рот.
Все мысли, все тревоги, все сомнения, которые он испытывал, испаряются, когда Минхо позволяет себе раствориться в силе их связи. Руки ложатся ну чужие широкие плечи, и Минхо ощущает, как его поднимают, заставляя вцепиться крепче. Чан держит его с легкостью, так, будто его вес — взрослого мужчины — не имеет значения. И от этого крутит в животе, особенно после того, как Минхо наконец посмотрел на Чана во всей красе на ринге. Тот легко мог бы его подмять под себя и скрутить, придавать собой, как гранитной плитой, и не давать вырваться. Может, Минхо и лучше в плане рефлексов, но Чан сильнее.
Он доказывает это, вжимая Минхо в стену.
Вкус Чана освежающий — пьянящая смесь ментола, соленого пота и крови. Кажется, кто-то из-них случайно прикусил другому губу, пока их языки переплетались в пылкой борьбе за превосходство.
Чан зажимает Минхо между своим тяжелым сильным телом и стеной. И тогда его рука скользит к волосам Минхо, оттягивая голову назад, заставляя открываться — на этот раз и за пределами ринга. Поцелуй становится все более страстным с каждой секундой. Минхо чувствует жар, исходящий от тела Чана: их грудные клетки плотно прижались друг к другу, футболка Минхо смялась между ними, пропитанная потом.
И тогда-то Чан и просовывает бедро между ног Минхо.
У Минхо спирает дыхание, его тело инстинктивно реагирует на прикосновение Чана — как делало до этого всякий раз. Казалось, каждое нервное окончание горит огнем, разжигая в нем невиданную ранее жажду. Как же он соскучился по Чану. Таким, таким, Чан был с ним в постели. Однако сегодня эта его сторона показала себя и за ее пределами, и Минхо вдруг понимает, как же был возбужден все это время.
С того самого первого раза, когда джеб Чана заставил его пошатнуться и испытать приятную боль.
Когда бедро Чана прижимается к его паху, Минхо чувствует, как волна желания течет по его венам.
— Черт, — бормочет Минхо в рот Чана, потираясь бедрами о его бедро, стремясь к большему трению и удовольствию.
Чан отвечает низким, гортанным стоном.
Тела двигаются синхронно, уже приученные подстраиваться друг под друга, реагировать четко и быстро. Руки Минхо обхватывают мускулистые плечи Чана, ногти впиваются в кожу спины, разукрашивая ее и метя, пока Минхо отчаянно пытается найти опору в этом вихре ощущений. Сбитые костяшки саднит, и эта боль приятно отрезвляет. Руки Чана скользят вниз к пояснице Минхо, оставляя за собой следы — все в Минхо пульсирует, поддаваясь этим рукам, — прежде чем остановиться на его бедрах, направляя их движения.
— Минхо, — шепчет Чан, и его горячее дыхание касается уха Минхо.
— Ты сводишь меня с ума, — стонет он в ответ.
Это действительно так. Губы Чана скользят к шее Минхо, оставляя за собой след влажных поцелуев, от которых разгоряченная кожа покрывается мурашками. Хочется, чтобы Чан мог его укусить. Минхо запрокидывает голову, обнажив шею, и Чан ведет по ней своим большим, фактурным носом. С губ Минхо срывается тихий стон — желание и капитуляция в одном звуке.
Когда знакомое ощущение разливается в его животе, Минхо обнимает Чана за плечо, ускоряя движения бедрами. Трение их спортивных штанов друг о друга приятно отдается в пах, его влажный член пульсирует. Он такой мокрый, что в белье едва ли не хлюпает.
— Я скоро, — задыхаясь, шепчет Минхо, прижимаясь к шее Чана. И тот крепче обхватывает Минхо за талию, подталкивая его к краю еще сильнее.
— Я хочу почувствовать, как ты кончаешь, — рычит Чан, и его движения соответствуют напору Минхо. Тот стонет, чувствуя, как напряглись мышцы в паху — черт, это будет невероятный оргазм — и выгибает спину, прижимаясь к Чану все сильнее.
Удовольствие нарастает и усиливается, каждое ощущение пульсирует в теле как приятная боль.
Минхо больше не может сдерживаться.
Его тело содрогается от силы оргазма, разум наполняется обжигающим взрывом экстаза, когда ощущение разрядки проходит через все его тело, волна за волной разливаясь по белью. Он такой потный, разгоряченный, выдохшийся.
Чан крепко держит его, дыхание прерывистое, пока сам неумолимо продолжает двигаться, продлевая удовольствие Минхо.
Зрение Минхо затуманивается, он прикрывает глаза, и его полностью поглощает подавляющее ощущение. Он цепляется за Чана, впиваясь ногтями в горячую обнаженную спину, отчаянно пытаясь ухватиться за что-нибудь твердое и надежное посреди наслаждения. Чан стонет ему в шею, пока беспорядочно двигается. Его бедра находят ритм, соответствующий неистовым движениям Минхо, и Минхо чувствует, как тепло от оргазма просачивается сквозь штанину.
Каждый нерв в теле Минхо покалывает от удовольствия, и отголоски оргазма все еще пробегают по нему, словно электрические разряды. Именно тогда губы Чана вновь находят губы Минхо.
Их поцелуй оказывается глубоким и отчаянным. Безмолвной благодарностью за этот редкий вечер, который они выкроили друг для друга. За удовольствие от спарринга и секса. За возможность отпустить себя друг рядом с другом.
— Черт... это было хорошо, — шепчет Минхо, прижимаясь губами к губам Чана, и чувствуя, как тот напрягся.
Чан слегка отстраняется, и его взгляд оказывается прикован к лицу Минхо в поисках малейшего признака колебания или сомнения. Его тревожная натура, пытающаяся обращаться с Минхо так, будто он, не иначе, фарфоровый, мелькает огоньком в глубине глаз.
— ...рад, — подсказывает Минхо.
Он улыбается, проводя пальцами по осветленным волосам Чана. Они, жесткие, кудрявятся от пота, особенно на висках. Красивый.
Пот стекает по ключицам, грудь раскраснелась и тяжело вздымается. Мышцы, которые Чан называет акульими жабрами, четко просматриваются под тонкой бледной кожей.
Вместо того, чтобы повторить за Минхо, Чан ухмыляется:
— И все же, кто кому надрал задницу?
— Пока что никто никому, — хмыкает Минхо и тяжелой рукой с характерным шлепком припечатывает Чану по заднице. Тот резко отстраняется, и Минхо удается устоять на ногах только благодаря опоре на стену. — Но сначала в душ.