Что знал Пазолини? Спустя 50 лет после его жестокого убийства взгляд режиссера на фашизм стал актуальнее, чем когда-либо.
С учетом загадочных обстоятельств смерти Пьера Паоло Пазолини, его предостережения о возрождении тоталитаризма видятся леденящим душу посланием в наше время.
Пьер Паоло Пазолини был убит около полуночи 2 ноября 1975 года. Его тело нашли наутро в Остии, на окраине Рима, обезображенное настолько, что всем известное лицо было практически неузнаваемо. Главный интеллектуал Италии, художник, провокатор, совесть нации, гомосексуал умер в возрасте 53 лет. Последний запланированный им фильм так и не увидел свет. 'Assassinato Pasolini', кричали газетные заголовки, а рядом с ними — фотографии 17-летнего юноши, обвиненного в убийстве. Тяга Пазолини к трудягам из рабочего класса не была тайной, поэтому незамедлительный вердикт гласил, что трагедия стала следствием неудачной связи.
Порой чья-то смерть наводит на размышления столь навязчивые, что превращается в обманчивую линзу, через которую иначе видится вся жизнь погибшего. В этой странной интерпретации биография Вирджинии Вульф, к примеру, есть путь к Узе, реке, где она утопилась. Точно так же и кульминацией в полной риска жизни Пазолини стало его убийство мальчиком по вызову.
Но что, если это — лишь часть зловещего плана, спланированного с дьявольской хитростью? Что, если вместо мгновенной мученической смерти от пули в голову Пазолини убили столь жестоким образом для того, чтобы создать впечатление, будто он сам шел на гибель, к закономерному наказанию, заслуженному, по мнению консерваторов, за нескрываемые извращения в жизни и искусстве?
Более того: что, если это громкое убийство было задумано и совершено с целью заглушить, исказить, запутать те предупреждения, которые Пазолини представлял со все большей яростью в последние годы жизни? «Я знаю» — таков был главный рефрен его знаменитого эссе, опубликованного за год до смерти в Il Corriere della Sera, главной газете Италии. Тем, о чем Пазолини знал и о чем отказывался молчать, была природа власти и коррупции в полные насилия 1970-е годы — «свинцовые семидесятые», названные так из-за череды убийств и террористических нападений, совершавшихся и левыми, и правыми. Он знал, что с фашизмом еще не кончено, что правые силы пустили в общество метастазы, и теперь возвращаются в новой форме, дабы заполучить власть над народом, одурманенным жалкими поблажками капитализма. Разве был он неправ в своих предсказаниях? Думаю, теперь мы знаем ответ.
Пазолини родился в Болонье в семье военного в 1922 году, как раз когда Муссолини пришел к власти. После ареста отца за карточные долги Паоло жил в Казарсе, родном городе матери, который находится в отдаленной сельской местности Фриули. С наступлением Второй мировой войны разногласия между родителями усилились. Сюзанна работала учителем, любила литературу и искусство. Карло Альберто же был армейскими офицером и убежденным фашистом. Большую часть войны он находился в английском лагере для военнопленных в Кении.
Повзрослев, Пазолини изучал литературу в Болонском университете, пока в какой-то момент бомбежки города не сделали его слишком опасным для проживания. Тогда вместе с матерью и младшим братом Гвидо он бежал во Фриули. Там молодой человек оказался очарован красотой региона и чистым, архаичным диалектом родного языка, на котором говорили крестьяне и который практически не был представлен в литературе. В 1942 году Пазолини опубликовал свой первый сборник «Стихи в Казарсе», написанный на местном наречии. Но в годы повсеместных боевых действий, последовавших за итальянским перемирием, даже Фриули перестал быть безопасен. Гвидо присоединился к сопротивлению, в результате чего оказался казнен противоборствующей группой партизан. Эта трагедия еще крепче связала Сюзанну и ее любимого и теперь единственного сына.
У очарования Фриули были отчасти вполне прозаические причины. Именно здесь Пазолини обнаружил свою сексуальность, свое тяготение к рабочим и уличных парням. Вскоре это привело к конфликту с властями. В конце 1940-х ему предъявили обвинение в растлении несовершеннолетних из-за предполагаемого полового акта с тремя подростками. И хотя в результате разбирательства он был оправдан, скандал вынудил Паоло и Сюзанну переехать вновь, на этот раз в Рим.
Так они оказались в бурлящем городе похитителей велосипедов; Рим лежал в руинах, а трущобы были населены новым пролетариатом, бежавшим от лишений сельского юга. Пазолини взялся работать преподавателем и погрузился в изучение нового, тайного языка Romanaccio. Это было уличное наречие, на котором говорили необузданные юноши, ставшими друзьями мужчины. Пазолини назвал их «Лихие ребята», и именно такое наименование получил роман 1955 года, принесший первую славу. Щербатые жулики, мелкое ворье, тощие и аморальные, как правило, гомофобы, почти всегда натуралы. Именно эти мальчишки стали сердцем его книг, его фильмов, его стихов и всей его жизни.
На фотографиях того времени Пазолини предстает хрупким и стройным, с прямыми ногами, в дождевике поверх элегантного костюма, с темными волосами, зачесанными назад, с напряженным лицом и резкими скулами. Наблюдатель, увлеченный художник, страстный футболист. В Риме он устроился работать сценаристом на «Чинечитту», знаменитую киностудию. Там он помогал Феллини в работе над «Ночами Кабирии», после чего занялся написанием и постановкой «Аккатоне» — неореалистической истории о сутенере и его тяжкой жизни в римских трущобах. Фильм вышел в 1961 году, а главную роль в нем исполнил реальный обитатель улиц Франко Читти.
Творцы меньшего пошиба могли бы рыться в этой теме годами, но Пазолини вскоре продемонстрировал исключительную глубину и своеобразие своего таланта. Он начал снимать откровенно политические картины, такие как «Свинарник» и «Теорема», вдохновленные его презрением к самодовольной буржуазии. Он рассказал о жизни Христа в «Евангелии от Матфея» и обратился к классическим историям, создав оригинальные и чувственные экранизации — «Царь Эдип», «Медея» с Марией Каллас в главной роли, «Кентерберийские рассказы» Чосера, «Декамерон» Бокаччо и «Цветок тысячи и одной ночи». Последние сложились в так называемую Трилогию жизни.
В истории кино не более ничего подобного этим фильмам — одновременно непристойным и поэтичным, визуально возвышенным и наполненным идеями. Во многих из них главная роль отдана большой любви Пазолини и его многолетнему спутнику Нинетто Даволи, неуклюжему простаку из Калабрии с заразительно широкой улыбкой. Привычка Пазолини привлекать к работе непрофессиональных актеров придает его фильмам странный, неуловимый реализм — как если бы картины эпохи Ренессанса вдруг обрели жизнь.
К 50 годам Пазолини стал всемирно известной и противоречивой фигурой и постоянно подвергался нападкам. Ему прочили Нобелевскую премию по литературе, и в то же он был фигурантом 33 судебных разбирательств по сфабрикованным делам. В их числе — непристойное поведение на публике, неуважение к религии и, самое причудливое, попытка ограбления; согласно материалам обвинений, Пазолини использовал черный пистолет с золотой пулей. Никакого оружия на самом деле он, разумеется, не носил.
Его искусство никогда не содержало манифестов, но всегда имело политическую составляющую. В юности он недолго состоял в коммунистической партии, откуда его исключили из-за неприкрытого гомосексуализма. С одинаковым рвением его критиковали как левые, так и правые. При этом, хоть Пазолини и являлся занозой в заднице для обеих сторон, он всегда оставался сторонником коммунизма и радикальных левых. В 1970-е он стал особенно активно высказываться по политическим вопросам в своих эссе в Il Corriere, где обсуждал индустриализацию, коррупцию, насилие, секс и будущее своей страны.
В самой известной статье, опубликованной в ноябре 1974 года и известной в Италии как Io So, или «Я знаю», он заявил, что ему известны имена причастных к «серии инцидентов, осуществленных с целью сохранения государственной власти», в числе которых роковые взрывы в Милане и Брешиа. В тот период крайне правые экстремисты применяли так называемую стратегию напряженности, направленную на подавление левых и сдвиг государства к более авторитарной основе. Пазолини считал, что среди ответственных были представители действующего правительства, секретных служб и церкви. Там же он упоминает роман «Нефть», который писал в то время, где и планировал подробно раскрыть происходящее. «Я нахожу маловероятным, что роман, который я пишу, окажется не соответствующим истине, то есть оторванным от реальности, а отсылки к реальным людям и фактам — не точными», добавлял он.
Последний фильм Пазолини — его самая мрачная работа. Ни один хоррор прошлых лет не сопоставим с «Сало» (1975), никакие порно-видео с пытками не приблизились к ледяному совершенству формализма или мучительности морального замысла, изображенным на экране. «120 дней Содома», роман Маркиза де Сада, перенесенный в сельскую глубинку Италии последних дней Второй мировой, представляет собой ужасающую личину фашизма и рассказывает об обеих сторонах медали тоталитарного режима. Как и оригинал, «Сало» повествует о власти: о тех, кто ею владеет и будет ею же уничтожен. Апокалиптический шедевр, который до сих пор тяжело смотреть. «Запретен без всяких исключений», отмечал писатель и критик Гэри Индиана в своем видео-эссе о неослабевающей силе влияния картины на зрителя.
В моем новом романе «Серебряная книга» действие разворачивается во время создания «Сало». Мне хотелось представить Пазолини погруженным в работу, в облегающем свитере от Missoni и темных очках, бегающим от локации к локации с камерой Arrifex на плечах, наблюдающим за лепкой искусственного дерьма из измельченного печенья и шоколада для печально известной сцены. В отличие от Феллини, он не запугивал своих коллег. Напротив, его любили, им восхищались. И в то же время Пазолини был одинок и предоставлен сам себе. Компульсивные прогулки ночь за ночью; как в стихотворении «Одиночество», где он спрашивал себя, не было ли это способом побыть одному.
Двумя годами ранее женился Нинетто. Эта потеря повергла Паоло в отчаяние, что отразилось в его кино. Он публично отрекся от своей радостной, эротической Трилогии жизни. Отныне секс стал для него равносилен смерти и боли. Места для утопических помыслов не осталось. И все же, на вопрос о том, кто является целевой аудиторией «Сало», Пазолини отвечал со всей серьезностью: каждый человек. Он по-прежнему верил, что искусство способно сотворить заклинание обратной силы, заставить людей очнуться. Он все еще не терял надежду.
Одна из теорий о смерти Пазолини заключается в том, что его заманили в Остию для возврата нескольких катушек «Сало», украденных месяцами ранее. Я добавила эту историю в свою книгу, но решила все же не описывать подробности убийства, в ходе которого Пазолини избили, раздробили ему пах, почти оторвали ухо, а затем переехали на его собственной серебристой «Альфе Ромео», из-за чего у него было раздавлено сердце. На одежде парня, отсидевшего десять лет за убийство, было найдено несколько крохотных пятнышек крови, но никаких повреждений, которые были бы неизбежны при избиении человека до смерти. На произошедшее намекал другой отрывок «Я знаю»: «Я знаю имена жутких важных людей, стоящих за трагической гибелью молодых ребят, знаю тех, кто избрал путь фашистских зверств, знаю уголовников, сицилийцев и прочих личностей, предлагавших свои услуги в качестве киллеров».
Пазолини предвидел надвигающиеся события. Подобно редчайшим из творцов, он обладал даром второго зрения. Иначе говоря, он был как никто внимателен, умел наблюдать, вслушиваться и читать знаки. В свой последний день он дал незапланированное интервью газете La Stampa; после его смерти эти слова, ставшие пророческими, опубликовали в номере, который был сметен с полок.
В этом разговоре Пазолини рассуждал о том, сколь губительно для порядочной жизни стремление к обладанию, вопреки учениям о том, что желать чего-либо вполне себе добродетельно. По его словам, это касается всех аспектов жизни общества, в котором бедняки для получения желаемого используют болгарку, а богачи полагаются на фондовую биржу. В этом сравнении он вспоминал о своих ночных прогулках в теневой мир Рима, куда спускался, словно в ад, вынося оттуда правду.
«А в чем правда, на ваш взгляд?», спросил журналист. «В том, — отвечал Пазолини, — что всеобщие непреложные постулаты, толкающие нас к тому, чтобы завладеть всем любой ценой, не верны». Для него люди были жертвами — примером тому являлось «Сало», где в едином кошмарном танце сплелись и преступники, и их пленники. Невинных нет: каждый готов игнорировать любые издержки ради собственной выгоды. И речь шла не о какой-то индивидуальной вине. Пазолини говорил о всеобъемлющей системе, из которой, впрочем, в отличие от событий «Сало», еще можно было сбежать, сорвав ее зловещие чары.
Как обычно, его язык был более поэтичен, нежели политичен: полон метафор и жутких предостережений. «Погружаясь в ад, я нахожу то, что нарушает спокойствие других людей, — продолжает Пазолини, — но будьте осторожны: настоящая преисподняя вот-вот разверзнется перед вами». В конце разговора он как будто разочаровывается в настойчивых попытках репортера прояснить высказанную позицию. «Все знают, что за пережитое я расплачиваюсь лично. Но после меня останутся мои книги и мои фильмы. И быть может, я ошибаюсь, но уверяю вас: прямо сейчас мы все в опасности».
В ответ журналист спросил, как мог бы избежать этой опасности сам Пазолини. Тем временем значительно стемнело, а в комнате, где они говорят, погашен свет. Пазолини отвечает, что ночью подумает над этим вопросом, а наутро сообщит. Но наутро он был уже мертв.
Мне кажется, Пазолини оказался прав; я убеждена, что предупреждения, которые он то и дело произносил, стали причиной его убийства. Намного раньше современников он сумел предвидеть будущее, в котором сейчас живем мы с вами. Он знал, что капитализм перерастет в фашизм, либо фашизм вновь проникнет в общество и сместит капитализм. Знал, что элементы, казавшиеся безобидными и прибыльными, окажутся порочны и в итоге уничтожат прежние формы жизни. Он знал, сколь опасны податливость и согласие. Он предостерегал нас об экологических издержках индустриализации. Он предвидел, что телевидение в корне изменит политику, хотя его не стало еще до прихода к власти Сильвио Берлускони. И не думаю, что восхождение Трампа, чье формирование схоже с судьбой Берлускони, удивило бы Пазолини.
Конечно, он не был идеален. Он ностальгировал по сельской жизни Италии, цену существования которой сознательно не замечал. Был противником абортов и доступного образования. В 1968 году стоял на стороне полиции во время студенческих протестов во Франции. Его поэзия могла быть потворством своим желаниям, а картины попросту бесталанны. Он платил за секс молодым парням одного возраста, хотя сам становился все старше, но в то же время относился к ним с уважением, прислушивался, находил им работу, обеспечивал поддержкой. Он был визионером и художником с незыблемыми моральными убеждениями. И он не смел молчать.
Смерть Пазолини наводит на мысль, что «Сало» было его последним, полным отчаяния заявлением. Но на самом деле, в вечер накануне гибели он говорил за ужином о своем следующем фильме. Предстояло много работы, невообразимой по масштабу, беспрецедентной по форме. А он был жутко голоден. Он поел стейк. Он прогулялся. Он всегда оставался на стороне жизни.