«Укрощение дикого быка». Третья арка. Часть 4.
тгк: что с энди
Скрывать накативший жар, от которого становилось не по себе, он уже не мог.
— Хо-ро… шо… — выдохнул он.
В этих словах не было лжи, но стоило ему договорить, как мужчина вдруг рассмеялся — тихо, прямо на ухо.
Игён в замешательстве прикусил язык, а мужчина, даже не думая сдерживать смешок, прижался к нему ещё плотнее. От того, как чужая рука резко скользнула вниз, он растерялся ещё сильнее. К его огромному удивлению, за это время у него уже успело встать.
Заметив это, мужчина спросил с явной усмешкой в голосе:
— Так ты не об этом говорил?
Мужчина явно не мог всерьёз перепутать обычное «хорошо» с согласием на это — так что всё было чистой воды издевкой и провокацией. Однако, к полнейшему абсурду, его собственное тело в этот момент даже не думало сдавать позиций: напротив, всё затвердело настолько, что, когда мужчина прикоснулся к нему рукой, по спине Игёна пробежали колючие, до дрожи пробирающие мурашки.
— Да нет же, я… — только и смог выдохнуть он.
Кану, глядя сверху вниз на вконец растерявшегося молодого инспектора, который от паники не мог связать и двух слов, искренне расхохотался — его чистый смех эхом разнёсся по комнате.
Вообще-то он не планировал заходить так далеко: по сути, ему было бы достаточно просто вытянуть из Игёна признание, что тому приятно. Кану прекрасно понимал: если так над ним издеваться, этот парень со своим характером точно взбунтуется и перейдёт на «ты». И всё же удержаться от этого веселья было просто выше его сил.
Тяжёлое, прерывистое дыхание и слегка покрасневшие уголки глаз — тело Игёна послушно и чутко отзывалось на одну лишь игру чужих пальцев, и, глядя на эту картину, Кану почувствовал, как в нём мгновенно просыпается дикий аппетит. Пожалуй, стоило с самого начала уложить его прямо на обеденный стол — теперь эти стулья только мешались и раздражали. Недолго думая, Кану рывком потянул Игёна на себя, поднимая на ноги.
— Идём внутрь, — не терпящим возражений тоном скомандовал он.
В следующее мгновение Кану легко подхватил его на руки и размашисто зашагал в спальню.
— …?!
Игён не был низким или хлипким — напротив, для службы в полиции он обладал идеальным здоровьем и крепким телосложением, и разумеется, его почти никогда в жизни не поднимали вот так, на весу, заставляя землю уходить из-под ног. Подобное чувство беспомощности он испытывал разве что в академии на занятиях по дзюдо, прямо перед тем, как его с размаху швыряли на маты, и от неожиданности инспектор лишь широко распахнул глаза.
Впрочем, испугаться он толком не успел: квартира была небольшой, спальня находилась совсем рядом с кухней, и всё закончилось в считанные секунды — Игён едва успел моргнуть, как из объятий Кану тут же рухнул на простыни своей же кровати.
Мужчина склонился к нему и мягко прошептал прямо в ухо ошеломлённому Игёну:
— А здесь уютно.
Фразу «потому что квартирка крошечная» Кану предпочёл тактично оставить при себе — услышь Игён это колкое продолжение, к нему бы вмиг вернулось самообладание, но, к счастью для Кану, этого не произошло. Более того, он поймал себя на мысли, что это жильё и правда чертовски подходит Игёну. Какое же это было колоссальное удовольствие — уложить Игёна в постель до того, как в нём остынет этот сладкий пыл.
Кану не стал обрушиваться на него всем весом: сперва он прильнул к его губам, мягко и неторопливо исследуя их. Он отчётливо чувствовал, как сильно Игён растерян, но тот не пытался отстраниться, и, пользуясь этой податливостью, Кан У навалился чуть сильнее, одновременно лаская его тело — проводя ладонями по груди, скользя по пояснице, сжимая в объятиях всё крепче.
Ему чертовски нравилось, как быстро этот парень возбуждается и подстраивается под его ритм, хотя они, по сути, только прошлой ночью впервые разделили постель — Кан У подумал, что, возможно, они просто идеально подходят друг другу. Его губы скользнули от уха к щеке, а затем спустились к подбородку, который он не успел толком обласкать на кухне. Стоило Кану коснуться чувствительной кожи на шее, как Игён выгнулся всем телом, словно в попытке спастись, и его возбуждение стало ещё более очевидным. Интересно, сколько времени уйдёт на то, чтобы окончательно растопить этого упрямца, который умудряется сжиматься от напряжения, даже когда ему явно хорошо?
Тихо усмехнувшись, Кану скользнул ладонью ниже ключиц, пробираясь к груди. Стоило ему стянуть с Игёна рубашку, как в глаза бросился след, оставленный им на напряжённом соске — крошечная отметина от укуса. При мысли о том, что Игён весь день, напрочь забыв об этом укусе, в таком виде — в строгом костюме и форменной сорочке — крутился в полицейском участке, у Кану мгновенно потемнело в глазах, а кровь хлынула вниз. Нашёл время мысленно насмехаться над партнёром за то, что тот быстро заводится, когда у самого крышу сносит.
Кану едва заметно улыбнулся и снова припал губами к его груди, требовательно втягивая сосок. Игён прерывисто задышал, но послушно потянулся навстречу, и этот едва уловимый солоноватый вкус чужой кожи окончательно разжёг аппетит Кану — к привычному физическому влечению примешалось какое-то странное, дурманящее возбуждение.
От тихого выдоха, который сорвался у Кану, Игён заметно вздрогнул. Поймав губами ускользающий сосок, Кану прикусил его ещё раз и на мгновение задумался: заводился ли он когда-нибудь настолько сильно от каждого, даже самого крошечного ответа другого человека? С ним такое точно происходило впервые, но размышлять об этом долго не пришлось.
Стоило ему всерьёз приняться за дело, сокрушая последние остатки сопротивления Игёна, как из глубины горла того вырвался короткий, сдавленный стон, заставивший Кану вновь почувствовать дикий аппетит — и это тягучее ощущение, казалось, осело уже не только на кончике языка, но и зашумело в ушах. Поддавшись слепому импульсу, Кану окончательно навалился на Игёна всем телом.
— ……
Всё пошло совсем не так, как планировалось.
Игён, обессиленно распластанный на кровати, с трудом приоткрыл глаза под доносившийся из ванной шум льющейся воды. Бросив беглый взгляд на часы, он с ужасом осознал, что стрелки уже давно перевалили за полночь, однако испуг длился недолго: тело мгновенно обмякло, и, несмотря на весь абсурд ситуации, на него накатила такая свинцовая, удушающая глухота сна, что удерживать ускользающее сознание было просто невозможно.
Даже погружаясь в небытие, он продолжал лихорадочно прокручивать в голове один и тот же вопрос: как, чёрт возьми, всё докатилось до этой точки? Почему? И как вообще… А ведь ещё по пути с работы его план казался безупречным: выставить Ли Кану за дверь и устроить себе полноценные, спокойные выходные. А теперь, очнувшись, он обнаруживает, что суббота уже наступила. И ладно бы дело было только в потерянном времени — куда сильнее и больнее по его гордости била услужливая память, которая в деталях, одну за другой, начала прокручивать в голове сцены того, чем именно они занимались все эти часы.
— …Хх-н… — сорвался тихий, прерывистый вздох.
Этот звук вырвался у него сам собой, даже когда веки налились свинцом и он проваливался в беспамятство, наподобие обморока. Сколько раз, чёрт возьми, всё это повторилось за одни только сутки? Игён всегда с гордостью считал себя другим — не таким, как те парни, у которых на уме одни лишь женщины, но суровая реальность оказалась куда прозаичнее: он был просто бессилен против мужчин. Ну, или конкретно против этого мужчины.
Все суставы ныли, а тело, словно пропитавшееся липким потом после изнурительной пытки, отказывалось подчиняться и сдвинуться хотя бы на миллиметр. Игён уже окончательно погружался в сон, когда сквозь пелену до его сознания вдруг донеслось, что шум воды в душевой затих. Он недовольно поморщился, и в этот самый момент дверь ванной открылась.
В проёме показался Кану. На фоне совершенно раздавленного Игёна он выглядел не просто невредимым — его лицо, будто только что прошедшее спа-процедуры, сияло чистой, до неприличия свежей улыбкой.
«Рад за тебя, чистюля хренов», — мысленно огрызнулся Игён, но тут же одёрнул себя за эту минутную слабость и снова смежил веки. Ему совсем не шло перенимать ядовитые повадки собственного токсичного начальника, вечно изливавшего желчь на окружающих.
В конце концов, смыть с себя всё это можно и позже. Сейчас же его тело превратилось в бесформенную массу, не желающую подчиняться, а план был прост до бесстыдства: сначала выспаться, а уже потом разбираться с тем, во что всё это вылилось. Разлепить веки он уже не мог — сил не оставалось даже на это. И всё же, когда сознание окончательно угасало, а мысли рассыпались в прах, в этой густеющей темноте вдруг проступил один жирный, нестерпимо чёткий знак вопроса.
«А что Ли Кану собирается делать, пока я сплю?.. Он что… серьёзно решил остаться у меня и на вторую ночь?»
Мысли забрели куда-то совсем уж в запретную сторону, и остатки сил разом оставили Игёна. Да, утром они как-то незаметно съехали в тему отношений, но проводить вместе вторые сутки подряд сразу после знакомства — это переходило все мыслимые границы. Следовало бы немедленно протестовать, хоть как-то обозначить своё несогласие, но Игён не мог даже рта раскрыть. Свежая память услужливо подбрасывала болезненные уроки: стоило ему пойти на таран и попытаться выставить этого наглеца за дверь, как Кану всякий раз изящно перехватывал инициативу — и Игён в очередной раз пробивал дно собственной беспомощности.
Это было признание полного, безоговорочного поражения. Игён решил больше ни о чём не думать, пообещав себе разобраться со всеми поворотами судьбы строго после того, как хорошенько выспится. И в то же мгновение сознание покинуло его с пугающей, неестественной быстротой — словно его затянуло в глухой, бездонный омут, где не осталось ни мыслей, ни тревог, ни этого невыносимого мужчины за стенкой.
— Спишь? — негромко спросил Кан У, выходя из ванной, но ответа, разумеется, не дождался.
Он подошёл к раскинувшемуся на кровати Игёну и всмотрелся в его лицо: тот не просто спал — парень отключился так глубоко, словно его внезапно хватил обморок.
Кану приложил ладонь к его лбу и понимающе кивнул. Ну ещё бы: когда тебя изо дня в день прессует этот придурок капитан Ким, заставляя пахать без продыху и заменять нормальную еду бесконечными ночными дежурствами — любой нормальный организм рано или поздно даст сбой.
Правда, собственную вину Кану предпочёл благополучно вынести за скобки. О том, что он сам с первой же их ночи выжал бедного инспектора до последней капли, а стоило тому уставшим вернуться с работы — снова загнал в постель и до изнеможения плавил ласками, Кану даже не вспомнил. Вместо этого он со спокойной совестью возложил всю ответственность на тяжёлые условия труда в корейской полиции.
Логика у него была потрясающей в своей наглости: если Игён отключается от усталости — виновато начальство и система; а если теряет сознание от удовольствия — то это исключительно его, Кану, личная заслуга.
— …М-н-н… — из приоткрытых губ Со Игёна снова вырвался тихий, едва слышный стон.
Этот звук, в отличие от тех, что срывались с его уст во время близости, был совсем низким — парень явно продолжал лихорадочно крутить в голове какие-то бесполезные, тягостные думы даже сквозь глухой сон, но для Кану это приглушённое, хриплое кряхтение прозвучало на редкость сладостно. Он склонился ниже и мягко коснулся губами горячего, пышущего жаром лба Игёна.
Ощущение этой чужой лихорадочной теплоты под своими губами принесло Кану ни с чем не сравнимое удовольствие. «Игёну это наверняка тоже по душе», — самонадеянно и эгоистично рассудил он. В конце концов, почему бы и нет? Раз в жизни получить подобный опыт — вещь вполне стоящая.
Переспать с едва знакомым мужчиной, отдаться процессу до такой степени, чтобы буквально отключиться от избытка чувств, и уж тем более согласиться после всего этого встречаться — что бы Кану ни вытворял с ним до этого момента и что бы ни планировал сделать в будущем, абсолютно каждый его шаг оборачивался для строгого, правильного Игёна сокрушительным выходом за рамки привычного. Это был тотальный, беспощадный слом всех внутренних границ — и только ради одного этого зрелища Кану готов был с упоением развлекаться здесь следующие несколько месяцев. Он вообще с самого детства питал непреодолимую слабость к тому, чтобы подталкивать других людей к нарушению табу и переходу запретных черт.
Кану вдруг вспомнил, как совсем недавно Игён с лёгким недоверием прощупывал его статус, пуская в ход намёки в духе: «Неужели такой богатый человек, как ты, станет марать руки и заниматься всем этим сам?»
Что ж, Игён мыслил слишком плоско. С точки зрения Кану, богачи, как и закоренелые преступники, в массе своей были сотканы из одного теста: и те, и другие вечно прятались за чужими спинами, выставляя вперёд марионеток ради спасения собственной репутации, лишь бы не пачкать руки в грязи. Но Кану был устроен принципиально иначе — он обожал действовать лично. Ведь ломать чужие принципы, заставляя человека собственноручно перешагивать через свои «никогда», — удовольствие куда более острое и изысканное. «Пожалуй, с такой натурой нужно просто родиться», — с лёгкой ухмылкой подумал Кану, глядя на спящего инспектора.
Кану, бывший единственным сыном в весьма обеспеченной семье, мельком подумал о родителях, чей дом он покинул уже очень давно. У него не было ни малейшего желания что-то им объяснять, да и какие бы усилия он ни приложил, эти люди никогда в жизни не смогли бы его понять. Возможно, оставить их в покое, по ту сторону выстроенных границ, и просто уйти — изначально было для него наилучшим выходом.
Стоило кому-то оказаться у него перед глазами, как в Кану мгновенно просыпался непреодолимый импульс — дикое, первобытное желание нащупать чужую уязвимость и ударить точно в неё. Это была одержимость, заставлявшая его не толкать человека в бездну лично, а действовать куда тоньше: сделать так, чтобы жертва сама, шаг за шагом, неожиданно для себя обнаружила, что уже стоит на самом краю каменистого обрыва.
Ещё в детстве, листая какую-то случайную книгу, он наткнулся на имя, которое идеально описывало этот его внутренний зуд — «Фауст». На страницах старого романа жил дьявол, который без устали искушал гениального учёного, неумолимо утягивая его за собой в пучину полного морального краха. Мефистофель.
Почему же эта тёмная, жестокая потребность, с которой большинство подростков благополучно прощаются ещё в средних классах, застряла в нём так надолго и продолжала терзать его до сих пор?
«Ты не знаешь, где твоя сестра?» — эти слова он когда-то бросил Пак Мохве. Кану до мельчайших деталей, до покалывания в пальцах помнил то ни с чем не сравнимое, извращённое удовлетворение, которое затопило его сердце, стоило ему заглянуть в блестящие чёрные глаза своего младшего товарища и вкрадчиво прошептать на ухо: «Я говорю это только потому, что искренне за тебя переживаю. Ты хоть знаешь, что из себя представляет парень Пак Хаён?»
Возможно, именно то ядовитое чувство гордости и триумфа до сих пор подстёгивало его, заставляя искать новые жертвы, — безумный, слепой порыв, который гнал его вперёд, словно разъярённого быка, не давая остановиться. Безумный бык, который просто гонит себя вперёд, точно сумасшедший; вот почему он сам называл себя Гвану.
И тогда Кан У с готовностью взял на себя полную ответственность за Пак Мохву — человека, который самым первым в этой жизни подарил ему такое изысканное наслаждение. Он даже без лишних слов принял то, что Мохва, взяв его фамилию «Ви», стал называть его «Ви Гвану».
С тех пор как Кану покинул благополучный, сытый родительский дом, его путь лежал через самые низы и полукриминальные трущобы, где он не раз рисковал схлопотать пулю в голову или оказаться закатанным в бетонную бочку. Любой другой изнеженный «молодой господин» на его месте уже давно бы одумался, пришёл в ужас и покорно вернулся к нормальной жизни, но в Кану этот дьявольский импульс не затихал ни на мгновение — он по-прежнему оставался всё тем же Гвану, бешеным быком.
«Если ты пообещаешь мне никогда не останавливаться, я с радостью стану кем угодно и буду служить твоему удовольствию».
Подобно человеку, который сумел выбить и принять эту клятву от самого Мефистофеля, Кану не знал слова «хватит» — и ничто в этом мире не могло его притормозить. Хуже всего было то, что он обладал для этого всеми необходимыми возможностями, а уж совсем злой шуткой судьбы казалось его феноменальное, поразительное везение: какое бы безумие он ни задумывал, всё удавалось слишком легко и гладко, словно сам злой рок дул ему в спину попутным ветром, ни разу не дав оступиться или получить заслуженный удар по шее.
Пользуясь этой безнаказанностью, Кану без устали продолжал заманивать людей на край обрыва, и каждый раз, когда очередная жертва срывалась вниз, его сердце сладостно замирало, а пульс ускорялся от дикого восторга. Особенно сильно этот азарт разгорался в те дни, когда перед ним оказывался человек, чьи чистота, честность и внутренние моральные границы были видны невооружённым глазом.
— ……
Кану медленно перевёл взгляд на кровать и с непередаваемой нежностью посмотрел сверху вниз на Со Игёна — тот спал так глубоко и беспамятно, будто рухнул в обморок. В груди у Кану гулко, сладко и учащенно застучало сердце. Боже, сколько же упоительного, ни с чем не сравнимого веселья ждёт его здесь в ближайшие несколько месяцев…