You and me, baby, ain't nothing but mammals
В последнее время меня буквально преследуют подробности чужих отношений. Сначала меня как-то рикошетом зацепили гендерные срачи в тредсе (каюсь, читала, но не участвовала). Затем, в очередной раз, читала рассуждения девчонок в чате о знаках зодиаках, асцендентах и весах в козероге, которые СТО ПРОЦЕНТОВ маркируют потенциального изменщика. Как обычно, я подумала, что а) мы, как человечество, ходим по кругу, выясняя, кто должен платить за кофе на первом свидании; б) ну натальная карта точно не сможет объяснить поведенческие особенности человека. А что сможет? По традиции я решила разобраться: что именно влияет наше сексуальное поведение?
Распутывать этот клубочек я начала с точки зрения эволюции.
Эволюционная биология — это наука, объясняющая наше поведение через поведение наших предков на протяжении миллионов лет, в течение которых эти самые предки думали не о самореализации, не о совместимости по ценностям и даже не о том, кто кому поставил огонёчек на сторис. Их интересовал только вопрос, передадутся ли гены дальше. Романтично, не правда ли?
В связи с этим, как только мы пытаемся рассмотреть вопрос отношений с точки зрения эволюции, выясняется, что моногамия, полигамия, ревность, привязанность и даже страдания после расставания — это не только ценные человеческие чувства, но и сформированные по действием естественного отбора биологические стратегии.
Здесь начать хочется с эволюционных стратегий размножения, и ключевая идея здесь — родительский вклад. Роберт Триверс в 1972 году сформулировал теорию родительского вклада примерно следующим образом: тот, кто вкладывает в потомство больше ресурсов, обычно становится более избирательным в выборе партнёра. У млекопитающих самка вынашивает, рожает, кормит детёныша, соответственно, вносит огромный вклад в воспроизводство и поддержание жизнеспособности потомства. Самец в минимальной версии своего участия действительно может ограничиться…хм…биоматериалом. Из этого выросла классическая модель: самки более избирательны, самцы менее. Самки выбирают качество, самцы — количество. Звучит обидно для всех участников процесса, и, к счастью, для людей эта схема работает не совсем так, как для братьев наших меньших. Но зафиксируем эту отправную точку.
Если посмотреть на животный мир в целом, моногамия — редкость. Около трёх процентов видов млекопитающих практикуют что-то похожее на социальную моногамию. Среди птиц цифра выше (около девяноста процентов), но есть один нюанс: социальная моногамия и сексуальная моногамия — это две большие разницы.
Социальная моногамия означает, что пара живёт вместе, растит потомство, делит территорию. Сексуальная — что они спариваются только друг с другом. Орнитологи долго умилялись верности птичьих пар, пока в восьмидесятых не появились генетические тесты. И, сюрприз-сюрприз, оказалось, что у многих «моногамных» птиц в гнезде сидят птенцы от разных отцов. Даже лебеди, прости господи, изображаемые на свадебных открытках, тоже таким промышляют.
И тут мы задаемся вопросом: а люди полигамны или моногамны?
Для того, чтобы попытаться ответить на этот вопрос, посмотрим на наших ближайших родственников — приматов и их поведенческие конструкты.
Например, гориллы живут в группах с одним доминантным самцом (т.н. гаремная полигиния). Самец крупнее самок почти вдвое, и именно такая разница в размерах характерна для видов, где самцы конкурируют за монополию на размножение. Шимпанзе устроены иначе — самки спариваются с несколькими самцами, а самцы соперничают не столько физически, сколько на уровне сперматозоидов. Отсюда непропорционально большие яички относительно размера тела — эволюция вложилась в количество производимого биоматериала, а не в условную физическую силу.
Бонобо, наш второй ближайший родственник наравне с шимпанзе — вообще отдельная песня. У них секс выполняет прежде всего социальную функцию: снимает напряжение, восстанавливает отношения после конфликта, укрепляет связи внутри группы. Бонобо не воюют так, как шимпанзе, и исследователи давно связывают это именно с их сексуальной культурой. Не реклама!!
Гиббоны в этом плане тоже интересны, поскольку практикуют социальную моногамию, живут парами и вместе охраняют территорию. Долгое время их приводили как образцовый пример естественной моногамии у приматов. Потом, хе-хе, сделали генетические тесты. Оказалось, что около семи процентов детёнышей белоруких гиббонов рождаются не от основного партнёра. Немного, но достаточно, чтобы говорить о «преимущественной моногамии с элементами гибкости». Ханна Монтана была права — никто не идеален.
На этом фоне человек выглядит как вид, который взял по чуть-чуть отовсюду и не определился. Степень полового диморфизма у нас меньше, чем у горилл, но больше, чем у гиббонов. Размер яичек — меньше, чем у шимпанзе, но больше, чем у строго моногамных видов. Анатомия намекает на то, что мы скорее конкурентный вид — но умеренно. Антропологи называют это «умеренной полигинией с тенденцией к парным связям». Согласно ареальной картотеке человеческих отношений из 1231 изученного человеческого культурного сообщества со всего мира 186 были моногамны, 453 имели многожёнство в отдельные периоды времени, 588 имели достаточно частое многожёнство, и у 4 было многомужество.
Также существует мнение, что мужчины по своей природе полигамны, а женщины моногамны. Однако, это так не работает. Не потому даже, что мы один вид, а потому что у женщин тоже есть эволюционные причины не быть моногамными — и данные это подтверждают. Долгое время эволюционная биология смотрела на женское поведение через довольно узкую оптику: самка выбирает лучшего самца и хранит верность. Потом в дело вмешались генетики (снова!), и оказалось, что у многих видов самки тоже активно спариваются с несколькими партнёрами. И у этого даже есть эволюционная логика.
Одна из гипотез — генетическое разнообразие потомства: если потомство генетически разнообразно, шансы хотя бы части детёнышей выжить при изменении условий среды выше. Другая — страховка от бесплодия: если основной партнёр окажется бесплодным, это репродуктивная катастрофа, а дополнительные партнёры — биологический план Б, таксскть. Есть и гипотеза «хороших генов»: социальный партнёр может быть надёжным и заботливым, но генетически — не самым выдающимся.
Но это же как-то…не по-христиански!! В смысле, а как же любовь?
В 1976 году Ричард Докинз опубликовал книгу, после которой смотреть на романтику стало немного труднее. Идея эгоистичного гена переворачивает привычную логику эволюции. Мы привыкли думать, что организм борется за выживание, но Докинз предлагает посмотреть на уровень ниже, показывая, что настоящая единица эволюции не особь, а ген. Организм — лишь временный носитель, машина выживания, созданная генами для собственного воспроизводства.
Если принять эту логику, влюблённость выглядит иначе. Интенсивное чувство влечения к конкретному человеку — это способ генов заставить носителя действовать в их интересах: найти партнёра, размножиться, обеспечить выживание потомства. Романтическая любовь с её туннельным зрением и ощущением уникальности объекта — эволюционный механизм фокусировки, который не даёт распыляться.
Идея эгоистичного гена также объясняет альтруизм внутри семьи или готовность жертвовать собой ради детей, братьев и сестёр. Билл Гамильтон сформулировал это математически ещё до Докинза: мы с большей вероятностью помогаем тем, с кем разделяем больше генов.
Но сам Докинз подчёркивал то, что в заголовках обычно теряется — знание о том, что гены эгоистичны, не означает, что мы обязаны им подчиняться. Люди — единственный вид, который осознаёт механизмы своей эволюции и способен действовать вопреки им. Контрацепция, усыновление, добровольный отказ от размножения — всё это примеры того, как культура и сознание переписывают эволюционный сценарий.
Раз уж мы затронули тему генов, хочется ещё упомянуть легендарный «ген изменщика».
В 2008 году шведские исследователи действительно нашли связь между определёнными вариантами гена AVPR1A, связанного с рецепторами вазопрессина, и менее стабильными партнёрскими отношениями у мужчин. Журналисты, разумеется, немедленно написали заголовки в духе: «ШОК!!! Учёные нашли ген неверности!!!»
Проблема в том, что между «небольшая статистическая связь» и «ген, который заставляет изменять» разница как между степлером и носорогом.
Да, вазопрессин участвует в системе привязанности. Да, генетические варианты могут немного влиять на социальное поведение. Нет, один ген не определяет, будет ли человек хранить верность партнёру.
Так что фраза «это не я, у меня просто ген свободолюбивый» не является научно убедительным алиби. Сочувствую))
Хорошо, мы выяснили, что дело не прям в генах. Но, может быть, мы сможем найти ответ на уровне гормонов?
Привязанность, нежность, желание быть рядом, боль от расставания — не только лишь чувства, но вполне конкретные нейрохимические процессы. Два главных действующих лица здесь — окситоцин и вазопрессин. Их часто называют гормонами любви, что одновременно и правда, и является довольно сильным упрощением.
Окситоцин вырабатывается в гипоталамусе и выбрасывается в моменты физической близости, объятий, кормления грудью, оргазма — везде, где есть телесный контакт и доверие. Он снижает тревогу, усиливает ощущение близости и буквально делает другого человека субъективно привлекательнее. Это он заставляет смотреть на спящего партнёра с необъяснимой нежностью в шесть утра.
Вазопрессин — его ближайший родственник по структуре — больше связан с долгосрочной привязанностью и защитой партнёра. А ещё он связан с очень прикольным фактом из мира нейробиологи!!
Есть два вида полёвок — степная и луговая. Генетически они почти идентичны. Поведенчески — полная противоположность. Степные полёвки моногамны, они создают пары, живут вместе, самец активно участвует в воспитании потомства. Луговые полёвки пары не создают, а самец уходит сразу после спаривания.
Разница оказалась в плотности рецепторов вазопрессина в системе вознаграждения мозга. У степных полёвок их значительно больше в вентральном паллидуме — и это означает, что спаривание у них буквально активирует центры удовольствия в связке с конкретным партнёром. Мозг запоминает, что вот эта вот прекрасная полёвочка — источник хорошего. Соответственно, формируется привязанность. У людей система устроена похоже, только сложнее, поскольку у нас ещё есть префронтальная кора, культура и привычка всё усложнять.
Отсюда, кстати, понятна боль расставания, представляющая собой самую настоящую ломку, так как мозг лишается источника нейрохимического вознаграждения, к которому успел адаптироваться. Разрыв отношений и отмена вещества действуют на мозг похожим образом.
Помимо этого, с гормонами также связывают выражение «любовь живёт три года». Точнее, острая влюблённость, как правило, живёт от двенадцати до восемнадцати месяцев. Именно столько нейрохимия поддерживает дофаминовый шторм — активацию тех же зон мозга, что и при азартных играх или ставках на споооорт, одержимость мыслями о человеке, идеализацию. После этого система перестраивается и на смену приходит более спокойная привязанность на основе окситоцина и вазопрессина. Эволюции больше не нужно тебя пушить — первый критический период пройден.
Важная оговорка: это не значит, что любовь заканчивается через полтора или даже три года. Исследования с фМРТ показывают, что часть пар, проживших вместе более двадцати лет, демонстрирует ту же активацию дофаминовой системы вознаграждения, что и влюблённые. Просто это уже другая нейрохимия — более устойчивая и менее похожая на пресловутых бабочек в животе. Короче, эволюция не потирает ручки за углом, чтобы сделать нас несчастными через 36 месяцев. Она вообще редко думает о нашем счастье.
На самом деле, все эти разговоры про гены, гормоны и эволюцию очень легко превратить в оправдание. «Я полигамен по природе», «Ревность — это инстинкт», «Мужчины запрограммированы…»,«Женщины эволюционно…» и бла-бла-бла.
Это классический пример натуралистической ошибки — вывод о том, что если что-то естественно, то оно правильно или неизбежно. Или не сверхъестественно.
Кариес естественен. Агрессия естественна. Желание съесть весь торт в два часа ночи тоже вполне естественно. Тем не менее, это не делает их обязательными.
Эволюция формирует склонности, создавая диапазон возможных стратегий. А культура, воспитание, личные ценности, опыт и осознанность влияют на то, какую стратегию человек выбирает в конкретной ситуации.
Моногамия не противоестественна — иначе она не была бы настолько распространена в человеческих сообществах.
Немоногамия не является автоматически патологией.
Измена не перестаёт быть изменой только потому, что у человека есть биология.
И, пожалуй, именно это делает людей интереснее полёвок.
Хотя полёвки, конечно, очень старались.
В итоге ответ на вопрос «мы моногамны или нет?» звучит так: мы слишком сложны для однозначного ответа.
В нас одновременно работают древние эволюционные механизмы, гормоны привязанности, система вознаграждения, культурные нормы, личная история и способность принимать решения вопреки собственным импульсам.
Биология объясняет, откуда берётся желание. Но кто ты такой — определяется не только желанием, а тем, что ты делаешь с ним дальше.
И, возможно, это единственная по-настоящему романтичная часть всей этой истории.