Я вселился в злодея из истории про зомби. Глав 7.4
То, как Юн Хиджэ относился ко мне, отличалось от того, как он относился к другим, и я не упускал этой маленькой разницы.
Но после выпускного что-то начало идти не так. После выпуска, когда бы я ни пытался связаться с Юн Хиджэ, он постепенно начал меня избегать и странно отдаляться. Даже когда я заговаривал с ним, он уклонялся, а когда наши взгляды встречались, он первым отводил глаза.
Он отвернулся. Сколько бы я ни спрашивал, в чём я провинился, он всегда лишь улыбался и отвечал: «Ни в чём».
Спустя некоторое время я набрался смелости, позвал Юн Хиджэ и признался ему. Вложил в свои слова всё, что у меня было, всю душу. Но его ответ был слишком жестоким и категоричным.
После того дня Юн Хиджэ больше не смотрел на меня. Мои чувства, и время, которое, как я верил, мы провели вместе, – всё рухнуло в одно мгновение от одного-единственного слова. Но, как ни странно, чувства к нему не исчезли так просто. Даже спустя время моё сердце всё ещё оставалось на том же месте.
Шло время, и я думал, что воспоминания о Юн Хиджэ понемногу стираются. Каждый живёт своей жизнью, и даже самые сильные чувства со временем угасают – так я считал. Сначала лицо, которое всплывало в памяти по несколько раз на дню, постепенно становилось размытым, голос забывался, и даже тепло дней, проведённых вместе, остывало.
Так тот, кто когда-то был центром моей юности, остался лишь старым рисунком в уголке сердца. Я тоже так думал. Что забыл, что всё прошло, что теперь это просто воспоминание.
Но мир рухнул. Когда появились зомби и мир погрузился в хаос, я невольно первым делом вспомнил лицо Юн Хиджэ. Среди множества лиц – одно, запечатлевшееся в памяти ярче всех. Жив ли он? Где он сейчас?
Не успел я даже обдумать это, как направился к его дому. Его там не было. Дверь была заперта, внутри было слишком тихо. Я оставил записку на двери: «Если ты жив, приходи сюда». Всего одна строка. И затем я бросился в битву за выживание.
Сначала я пытался держаться с другими людьми. Я верил, что даже в этом разрушенном мире, если мы будем вместе, мы сможем выжить, опираясь друг на друга. Я был не один такой. Первые встреченные выжившие тоже верили в эту надежду. Мы вместе превратили здание в убежище, делились консервами, по очереди несли дежурство и строили рутину выживания.
Но этот мир слишком легко, слишком быстро разбился. Кто-то начал тайком воровать еду, кто-то косился на других, пытаясь занять место. Даже встретиться взглядом стало актом настороженности, и в конце концов наступили дни, когда нужно было постоянно оглядываться. Выжили те, кто отказался быть человеком, и я тоже оказался на распутье такого выбора. И я решил остаться один.
В одиночестве было страшно, но в то же время спокойно. Не было ни предательства, ни недоверия, ни лжи, прикрытой словами. Только я, которому я мог доверять. Я сам находил путь, сам охотился, сам защищал себя. Живя так, я постепенно притупил свои чувства. Я перестал вздрагивать при виде крови, не задыхался, когда видел смерть. Наоборот, стал спокойнее и тише.
И в один из таких дней я встретил одного выжившего. Мы осторожно общались, сохраняя бдительность, делились едой в рамках формального доверия. И в этот момент я заметил в его руках знакомое лицо. На фотографии Юн Хиджэ ярко улыбался. Выживший рядом с ним – тоже. Было видно, что они близки, настолько близки, что это нельзя было объяснить просто дружбой. Тот факт, что парень, который так жестоко оттолкнул меня, даже в этом мире любил кого-то и улыбался, просто разорвал мне грудь.
Улыбка на фотографии была такой тёплой, что это тепло, исключающее меня, было невыносимо. В тот момент я не хотел признавать, что чувства, которые я считал забытыми, всё ещё двигали моим сердцем.
Ревность или зависть – чувство, которое я не мог назвать, поднялось внутри. Я думал, что в этом мире нет причин завидовать другим. Но было одно «но». Только то, что Юн Хиджэ был рядом с кем-то, только то, что кто-то мог жить с более тёплыми чувствами, чем я, – это было невыносимо.
Если бы Юн Хиджэ увидел мою записку и пришёл, если бы он столкнулся с этим мужчиной... если бы они снова сели друг напротив друга, улыбались и называли друг друга по имени... Как только эта мысль пришла мне в голову, я больше не мог сидеть на месте.
Я отправился на поиски с тем выжившим. Я намеренно повёл его в район, где часто появлялись зомби – вокруг заброшенных магазинов. Он ничего не знал и шёл рядом со мной, а я молча подставил его. Десятки зомби, привлечённые запахом крови, хлынули к нему, но я даже не обернулся. Я видел, как он протягивал руку и звал меня по имени. Но я отвернулся. С холодным лицом я сделал шаг назад. Как ни странно, вины я не чувствовал. Наоборот, мне стало легко. Так я стёр одного человека. Совершенно безжалостно.
После того дня я действительно сломался. Я не хотел проверять, как низко могу пасть. Грабеж стал обыденностью, и чувство дистанции при отнятии чужого исчезло. Не ради выживания, а потому что я просто привык жить так. Я убивал, крал, разрушал. Даже когда кровь пачкала руки, я не чувствовал ни отвращения, ни боли. Я стал зверем, который носил человеческое лицо как маску.
И в один из таких дней тот парень снова появился передо мной. Юн Хиджэ. Тихий и опрятный, он всё ещё был невысокого роста.
Из всего, что я потерял, он был единственным, кого я хотел вернуть.
Сейчас он рядом со мной. Дышит в одном пространстве, где я могу его видеть. Он, наверное, не знает, насколько уродливым я стал. Не знает, что я делал этими руками, что потерял и от чего отказался. Но это неважно. Теперь я никогда его не упущу. Никогда больше не позволю ему быть с другим. Никогда не отправлю его в чьи-то другие объятия, кроме моих. Пока он рядом со мной, я могу стать любым монстром. Если он просто улыбнётся мне, одна эта улыбка позволит мне снова почувствовать себя человеком. И в то же время стать более звериным, чем кто-либо.
Короткий отпуск, который дал Чан Тэха, закончился, и мы снова начали двигаться как обычно. Разведывательная группа, как по установленному распорядку, выходила на улицы на рассвете, а базовая команда начинала день с приготовления еды и уборки. День ничем не отличался от прежних, обычная рутина повторяющегося выживания.
Но для меня эта повседневность понемногу менялась. Точнее, я привыкал к переменам. К двум людям – медленно и тихо.
Меняющиеся с каждым мгновением воздух и взгляды, ощущения, отдающиеся в кончиках пальцев. Это делало каждый день особенным и одновременно утомительным. Чан Тэха и Пак Канхён проникали в меня гораздо настойчивее, чем я думал.
Мгновение на крыше, тепло в моей комнате. Те тёплые и тихие моменты стали для них началом. Пак Канхён, который, встретившись взглядом, игриво подмигивал. И Чан Тэха, который, ничего не говоря, посылал мягкий взгляд.
Но в их взглядах, устремлённых на меня, было полно желания. Достаточно густого и горячего, чтобы даже я, неопытный, мог это почувствовать, – каждый раз это перехватывало дыхание. Когда мы были в группе, они делали невозмутимые лица, но их действия говорили об обратном. Они тянулись ко мне тайно и естественно – настолько, чтобы никто не заметил.
Когда внимание остальных было обращено в другую сторону, Чан Тэха тихо подошёл и коснулся тыльной стороны моей ладони, без слов переплетая наши пальцы. Сначала это было лёгкое прикосновение. Но затем его пальцы, уже без колебаний, словно только этого и ждали, начали медленно поглаживать мои пальцы, проникая между ними.
От этого ощущения я вздрогнул от неожиданности, но он ни на шаг не отступил. Наоборот, он глубже вплёл свои пальцы в мои и крепко сжал мою руку. Это была не грубость, а тепло, медленно сжимающее.
Соприкасаясь ладонями, он посмотрел на меня. Без слов, без улыбки. Но в его взгляде тихо оставалось желание, чтобы я не ушёл. В нём были одновременно сдержанность и тоска. Настолько спокойно, что от этого, наоборот, захватывало дух.
С другой стороны, Пак Канхён подходил с игривым и шутливым тоном, но внутри скрывался намеренный умысел, который невозможно было не заметить. Когда он улучил момент и как бы невзначай обнял меня за талию, я на мгновение напрягся. Но ему было всё равно. Наоборот, он крепче прижал меня к себе и низко прошептал у моего уха:
– Хён, надо быть осторожнее. Если врежешься, ушибёшься ведь.
Его низкий голос, казалось, был смесью игривости и тепла, но рука, обнимающая мою талию, была мягкой и в то же время уверенной. Даже когда другие были рядом, он шептал мне на ухо, слегка касаясь дыханием:
– Хён, сегодня от тебя особенно приятно пахнет.
Каждый раз, когда я слышал такие слова, моё сердце странно трепетало. Пальцы дрожали, словно я лгал, и уши горели. Я постоянно колебался. Моё тело, откликающееся на каждое прикосновение, каждую улыбку и взгляд этих двоих, было настолько честным, что от этого становилось ещё тяжелее. Даже если я хотел сохранять бдительность, мои чувства всё больше тянулись к ним. Это были дни, полные напряжения, пота и тоски.
Во время ужина все, как всегда, сидели в кругу. Еда была скудной – лапша быстрого приготовления с почти истекшим сроком годности, готовый рис и несколько оставшихся гарниров, но в этом мире даже этому нужно было быть благодарным. В мирной обстановке, где все молча ели, моё тело было напряжено до холодного пота от жара, исходящего с обеих сторон.
Пак Канхён, как всегда, сидел справа от меня, и его нога уже незаметно касалась моей. Каждый раз, когда его колено слегка касалось моего открытого колена, по коже разливалось невыносимое тепло. Затем его рука медленно опустилась на моё колено. Делая вид, что ест, он начал продвигать пальцы внутрь.
Сначала это было просто прикосновение. Но когда он начал медленно поглаживать внутреннюю сторону моего бедра, надавливая и растирая, моя рука с палочками напряглась. Холодный пот стекал по спине. Его рука двигалась медленно, но ощущение было настолько отчётливым, что у меня перехватывало дыхание.
В этот момент Пак Канхён прошептал мне на ухо:
– Хён, не двигайся. Нельзя же, чтобы заметили.
Знакомый и ласковый тон, но почему-то казалось, что он задевает что-то более глубокое. Сердце бешено колотилось, в горле пересохло. Его пальцы уже скользили от внутренней стороны бедра ближе к паху. Я изо всех сил пытался подавить реакцию своего тела через тонкую ткань трусов. Но чем больше я двигался, тем острее чувствовал. Его плавные движения, казалось, тихо исследовали мою реакцию, и это ощущение, проникающее близко к коже, было мягким, но острым.
– Хён, сегодня ты что-то молчаливый, – с лёгкой улыбкой сказал Пак Канхён.
Я промолчал, лишь улыбнувшись в ответ. Если бы я издал хоть звук, казалось, что всё стало бы очевидно для всех.
И в этот самый момент Чан Тэха, сидевший слева, тихо взял мою руку. Его рука, накрывшая мою, была мягкой и тяжёлой. Он вплёл свои пальцы между моими. С равнодушным лицом он смотрел на свою миску, но прикосновение его руки совсем не было равнодушным. Он поглаживал мою ладонь, затем медленно проводил кончиками пальцев по моим пальцам, словно царапая. От этого едва заметного скольжения у меня по позвоночнику пробежала дрожь.
Затем он очень тихо, незаметно для других, повёл мою руку. По его бедру, к паху. Когда через ткань я почувствовал его возбуждение, я инстинктивно замер. Но Чан Тэха ни секунды не колеблясь положил свою руку поверх моей и низко сказал:
– Я возбуждаюсь, просто когда ты рядом.
Эти слова были слишком откровенными, чтобы быть просто шёпотом, и слишком интимными, чтобы быть признанием. В тот момент, когда Чан Тэха поднёс палочки ко рту, нелепая дрожь пробежала по моему телу.
А пальцы Пак Канхёна всё ещё продолжали поглаживать внутреннюю сторону моего бедра через тонкую ткань шорт. Сначала это было небрежное прикосновение, но теперь пальцы проникали глубже. Осторожно, но с явным намерением. Словно исследуя моё тело или даже проверяя границы моих чувств.
В этом безмолвном потоке я не мог произнести ни слова. Кто-то мог заметить это, и смесь страха и острого волнения пронзала грудь. Холодный пот стекал по спине, и затылок медленно становился влажным.
Рука Пак Канхёна всё ещё касалась внутренней стороны моего бедра, а рука Чан Тэхи медленно водила моей рукой по своему телу. Словно давая мне понять, что сейчас мои руки держат их желания. Зажатый между ними, как бутерброд, я не мог ничего сказать – и не хотел. Та ночь, проведённая между ними в этом жарком и напряжённом мгновении, оставила во мне неизгладимое ощущение.
На следующий день разведывательная группа была сформирована как обычно. Сегодняшней целью был подземный торговый центр у станции метро. Я тоже был в составе группы. Мы бесшумно продвигались вперёд, убирая зомби на улицах. Сначала всё шло гладко. Мы двигались осторожно, оглядываясь по сторонам, сверяя ритм друг с другом.
Но когда мы вошли на лестницу станции метро, появилось больше зомби, чем ожидалось. Мы насторожились и начали осторожно спускаться, расправляясь с ними.
Я тоже следовал за группой, попеременно размахивая топором и бейсбольной битой. На лестнице приходилось ступать особенно осторожно, но, к несчастью, я оступился и, потеряв равновесие, покатился вниз.
Я остановился только после того, как прокатился по нескольким ступеням. Острая боль поднялась по лицу и рукам, тело заныло так, что сознание помутилось. Когда я, морщась от боли, поднялся, группа уже расправилась со всеми зомби и подбежала ко мне.
– Ты в порядке? Лицо всё в ссадинах.
– Всё в порядке. Просто царапины.
Я попытался бодриться и отряхнул штаны. Тело ныло, но двигаться было можно. К счастью.
– Вернёмся на базу, умоешься и намажешь лекарство.
Мы осторожно вошли в подземный торговый центр, ориентируясь по тусклому свету налобных фонарей. Вопреки ожиданиям, под землёй почти не было зомби. Мы разделились и начали обыскивать каждый уголок. Магазины, закусочные, одежда. Примерно поняв структуру, я, благодаря заботе остальных, зашёл в магазин мужской одежды недалеко от выхода.
Я выбирал брюки и рубашки на вешалках, учитывая комплекцию каждого. Аккуратно складывая их и убирая в рюкзак, я вдруг – без единого звука, без тени – почувствовал, как кто-то закрыл мне рот тканью.
Один держал моё тело, другой закрывал рот. В тот момент, когда я от неожиданности вдохнул, из ткани, закрывавшей рот и нос, распространился резкий химический запах. Настолько сильный, что голова закружилась. Я инстинктивно забился, но рука, крепко сжимавшая меня сзади, сдерживала движения.
– Успокойся, Хиджэ. Я пришёл спасти тебя.
Низкий голос коснулся моего уха. Это был Чон Донву. Я широко раскрыл глаза, но сознание уже быстро угасало. Сила уходила из пальцев, ноги подкашивались. Я изо всех сил пытался удержать ускользающее сознание.
– Мин Соджун, что ты наделал? Почему он падает?!
Даже в полубессознательном состоянии я отчётливо слышал голос Чон Донву. В ответ раздался спокойный и равнодушный голос Мин Соджуна:
– Вдруг он закричит от испуга? Я просто усыпил его. Надо увести его тихо.
После этого Чон Донву что-то сказал, но звук становился всё тише. Перед глазами всё плыло, мир накренился. На краю сознания я почувствовал, как чьи-то руки подхватили меня, и моё тело повисло в воздухе. И в тот момент я потерял все ощущения.
Мне приснился долгий сон. Настолько долгий, что он давил на меня. Этот сон был таким же ярким, как реальность, и ощущался осязаемо. Если раньше моё тело следовало за жизнью Юн Хиджэ из «оригинала», то теперь этот сон, казалось, шёл по жизни Юн Хиджэ, существовавшей в этом «мире».
Они были похожи, но в чём-то явно отличались. Имя, лицо, окружение – всё было тем же, но после распространения вируса пути расходились, словно какая-то развилка увела их в разные стороны.
Этот сон начинался с какого-то периода. Словно я принимал чью-то жизнь от начала до конца, я погружался в поток воспоминаний – одновременно чужих и знакомых. Бесчисленные сцены проносились мимо, и я мог лишь довериться этому потоку.
Но особенно сильно течение замедлялось в одном моменте – в старшей школе. И внутри него ярко сиял образ Чон Донву. Тогда он был совсем не таким, каким я его знал.
Он встречал Юн Хиджэ с прозрачной, ясной и мягкой улыбкой – светлее, чем кто-либо. Сцены, где он защищал Юн Хиджэ от притеснений Мин Соджуна, повторялись снова и снова, и казалось совершенно естественным, что Юн Хиджэ колебался перед его теплотой.
Но весь этот поток внезапно оборвался однажды. В день выпускного, когда Юн Хиджэ без всяких подозрений вышел на записку Чон Донву, перед ним оказался не Чон Донву, а Мин Соджун.
Воспоминания того дня остались в памяти размытыми, но липкими. Он отчаянно сопротивлялся, но не мог выбраться. Боль осталась глубоко, невыразимой словами. В тот день Юн Хиджэ стал жертвой группового изнасилования. И та «видеозапись», о которой упоминал Мин Соджун, тоже была с того дня.
После этого Юн Хиджэ начал избегать Чон Донву. Не в силах спросить, был ли он причастен к тому делу или ничего не знал, он просто отдалился. Вопросы роились в голове, но у него не хватало смелости произнести их вслух. Шло время, и Чон Донву осторожно признался Юн Хиджэ.
Но это признание вновь всколыхнуло невыразимо болезненные воспоминания. В его голове всё смешалось. Вера в то, что Чон Донву не был причастен к тому делу, и чувство, что он сам, уже осквернённый, не имеет права любить кого-то, – столкнулись друг с другом. И вдобавок – та видеозапись, всё ещё остававшаяся в руках Мин Соджуна.
В конце концов Юн Хиджэ отверг его признание. Прежде, чем стать глубже, прежде чем станет ещё больнее. Так их отношения постепенно отдалились, и со временем Юн Хиджэ встречал других людей, понемногу залечивал раны и смог жить новой жизнью.
Но однажды мир рухнул. Всё погрузилось в хаос. Юн Хиджэ изо всех сил боролся за выживание и пытался найти своего парня даже в этом разрушенном мире. Единственной причиной, по которой он мог выдержать угрозы, голод, кровь и смерть, была надежда снова встретить того человека. Но в тот день он столкнулся не с живым человеком, а с зомби, имевшим «образ того человека».
На нём была рубашка, которую когда-то подарил Юн Хиджэ, и на шее всё ещё висела парная подвеска. В тот миг Юн Хиджэ рухнул на колени. Он почувствовал, что у него больше нет причин идти дальше и нет смысла держаться. Он обосновался рядом с крышей, где бродил тот зомби, и провёл там несколько дней.
«Должен ли я последовать за ним? Как мне покончить с этим?» – такие беспомощные мысли заполняли его голову. И в один из этих дней, без всякого предупреждения, сердце Юн Хиджэ остановилось. Тихо. В безлюдном месте он испустил последний вздох.
А я очнулся здесь. Это место больше не было «миром из романа», который я знал. Дело было не в том, что сюжет оригинала сбился с курса – похоже, сама история, которую я знал, изначально не была правдой. Эта реальность, в которой я сейчас живу, была ещё одним миром, в котором Юн Хиджэ действительно жил и действительно умер.
Я осознал: теперь я не могу вернуться в реальность. Я должен признать, что это место больше не «мир из романа», а сцена моей жизни, в которой я должен жить.
Когда я впервые попал сюда, у меня ещё была смутная мысль: «Когда-нибудь я вернусь». Ведь это не реальность, а всего лишь история, так что когда-нибудь она закончится, как сон. Но она не закончилась. Я открывал глаза, жил, двигался, сталкивался с кем-то, получал раны, плакал и смеялся – всё было таким живым, настолько реальным, что я больше не мог этого отрицать.
Почему именно я? Я никогда не хотел вселяться в роман. Я не читал эту историю с большим интересом, и имя главного героя не совпадало с моим. Я просто жил обычной жизнью, как все, и однажды вдруг оказался здесь. Без причины, без предупреждения, без выбора. Было обидно.
Но сейчас всё иначе. Есть чувство, которое сильнее обиды – ответственность. Если я должен жить как Юн Хиджэ, я должен сделать так, чтобы эта жизнь больше не была мучительной. Я не могу позволить, чтобы боль, обрушивающаяся на него, как волна, повторялась снова и снова. Возможно, причина, по которой я оказался здесь, именно в этом. Когда-нибудь я узнаю. Нет, я обязательно должен это узнать.
Я спокойно открыл глаза. Когда я поднял веки, первым, что я увидел, был знакомый потолок. Грудь сжалась. Задержавшись под одеялом, я несколько раз перевёл дыхание и только тогда понял: это был сон.
Но тяжесть этого сна была реальной, как настоящая. Глубоко в груди пульсировала острая боль, словно кто-то сжимал моё сердце.
«Почему... почему Юн Хиджэ должен был быть так покинут?»
Тот факт, что ни в мире оригинала, ни здесь персонажу по имени Юн Хиджэ не было позволено ни капли тепла, был до слёз печален. Он всего лишь хотел быть любимым. Всего лишь хотел выжить. Чем он был так виноват, что в конце концов должен был разбиться? Я пытался сдержать дыхание, глядя в окно, но эмоции нахлынули быстрее.
Голос у моего уха был низким и осторожным. Он казался тёплым, обволакивающим. Только тогда я огляделся вокруг. Когда я повернул голову, в поле зрения появилось лицо Чон Донву. Чёткие черты, знакомое выражение. И тот тёплый взгляд, которым он смотрел на меня.
В тот момент мою грудь накрыло чувство, будто дыхание перехватило. Сцены, которые я видел во сне, накладывались на его лицо. Его ясная, светлая улыбка из детства, та нежность, с которой он обнимал Юн Хиджэ. Всё это, как волна, смешалось и накрыло меня.
Я хотел сдержать всхлип, но слёзы хлынули раньше. Я беспомощно развалился. Эмоции, поднявшиеся до самых кончиков волос, вырвались наружу, и я дрожал. Чон Донву мягко подошёл и сел рядом со мной. Когда его рука коснулась моего плеча, это тепло, наоборот, разрывало грудь.
Сейчас, эти чувства – чьи они? Это мои эмоции или эмоции Юн Хиджэ? Эта дрожь принадлежит мне или ему? Граница между ними стиралась.
Я не мог различить, чьи это чувства – мои или его. Единственное, что было ясно: в этот момент, глядя на этого человека, я задыхался от боли и смятения.
– Тебе было очень тяжело? – осторожно спросил Чон Донву.
В его взгляде смешались сожаление и беспокойство, но я уже был на пределе.
– Вот именно, я же говорил тебе не ходить за теми людьми!
От этих слов внутри меня что-то оборвалось.
– Вхлип... Заткнись! А почему я пошёл?! Из-за тебя! Из-за тебя!
Всхлипывая, я выплёскивал то, что копилось во мне – лишь начало всей той обиды и боли, что я носил в себе. Не замечая, как слёзы текут по лицу, я кричал на него.
– Прости, Хиджэ. Тогда я действительно был слеп. Ты так и не понял моих чувств.
– Хнык... Не говори так. Какая бы ни была причина, не оправдывай насилие.
Я стряхнул руку Чон Донву, которая осторожно лежала на моём плече. В тот миг его прикосновение казалось незнакомым и чуждым, словно я не мог его вынести.
– И вообще, это похищение, да? Я там, между прочим, отлично жил! Зачем ты меня вообще похитил?!
– О чём ты говоришь... Мин Соджун сказал, что тебя там держат взаперти. Поэтому я...
– Ха. Ты, псих. Ты ему поверил? А знаешь, что он сделал со мной в старшей школе?!
От моих криков и ругани Чон Донву, казалось, опешил. Слова, которые обычно ни Юн Хиджэ, ни я не произнесли бы вслух, вырывались без всякого фильтра.
– Ты спрашивал, помню ли я твоё признание? Я отказал тебе из-за Мин Соджуна! Ты знаешь, что он сделал, когда позвал меня от твоего имени? Меня в тот день изнасиловали! И не один, а несколько человек!!
Чон Донву застыл на месте. Его губы несколько раз дрогнули, и он наконец выдавил из себя слова:
– Что... ты такое говоришь, Хиджэ...
– Хнык... В день выпускного мне пришла записка, что у тебя есть что сказать. Встретимся в актовом зале после церемонии. Я думал, ты хочешь признаться... поэтому и пошёл... Ты правда не знал?
Только тогда Чон Донву кивнул. Его лицо, окаменевшее от шока, медленно покраснело, а кулаки начали дрожать.
– Я никогда не посылал тебе записку... Мин Соджун, этот ублюдок.
В тот момент дверь грубо распахнулась, и в комнату ворвался Мин Соджун. На его лице одновременно читались гнев и растерянность.
– Юн Хиджэ! Я тебя спас, а ты тут такой ложью занимаешься?! Ты что, спятил?!
– Донву, это не правда! Как бы я ни ненавидел Юн Хиджэ, я не способен на такое преступление!
Но его оправдания растворились в воздухе. Чон Донву уже смотрел на Мин Соджуна из разбитого доверия. А я решил больше не молчать. Я уже рассказывал эту историю Чан Тэхе и Пак Канхёну, а теперь, глядя на них обоих, повторил её более подробно.