Красота в глазах смотрящих
автор: Little Delilah
У журналиста нет графиков, нет выходных. Только дедлайны и постоянное ощущение, что ты ничего не успеваешь…
Слишком яркое для осени солнце слепило глаза. Дань Хэн, щурясь от назойливых лучей в городском парке, искал подходящий ракурс, перемещаясь с камерой в руках то влево, то вправо.
Очередной инфоповод — аномальное тепло в октябре — и редакция информационного агентства не преминула воспользоваться помощью студента-практиканта в создании новостного материала. Точнее, от Дань Хэна требовались фотографии. Как фотожурналист, одной из его задач была профессиональная съёмка.
Не очень-то пыльное дело, но он и не жаловался — по окончании практики сразу же предоставляли рабочее место на полную ставку.
Запечатлеть красоту осени… Это один из вариантов, как можно рассказать людям о погодном чуде, порадовать любителей тепла. На аллее, испещрённой ярко-жёлтыми, багровыми листьями, было ожидаемо много людей.
Солнечный выходной вносил свои коррективы в планы горожан, и многие выбирались подышать свежим воздухом. Детские крики едва перекрывали шум ещё работающего, несмотря на время года, фонтана.
Лёгкий ветерок обдувал растрёпанную чёлку. Дань Хэн, кажется, нашёл подходящее место — перед камерой расстелился чудный осенний пейзаж. Парк, залитый янтарным светом… Тихая вода пруда впереди отражала ветви клёнов, стараясь удержать их пламенные кроны от неизбежного падения. Листья, кружась, ложились на землю ровным ковром.
Победоносно улыбаясь удачной композиции, он ещё раз проверил фокус и задержал дыхание…
…Пока взгляд не скользнул чуть ниже, в тень пушистых диких рябиновых кустов.
Склонившись над деревянным мольбертом, незнакомка в плаще совершенно не замечала камеры, что была направлена на неё. Она писала картину, и весь её вид выдавал крайнюю степень сосредоточенности. Сведённые к переносице брови, блестящий взгляд золотистых глаз и бледные губы, которые она — ничуть не специально — поджимала.
Прищурившись, она выставила руку с карандашом вперёд, очевидно, оценивая пропорции. Под глазами у неё залегли тёмные круги.
Не задумываясь, Дань Хэн сделал снимок. Просмотрев результат и мысленно отметив, что кадр вышел превосходным, он вновь поднял глаза на незнакомку, позволяя себе задержаться взглядом чуть подольше. Теперь она сидела, сложив ногу на ногу, с придирчивым видом окидывая собственное творение.
Рядом с ней на раскладном стуле лежали ещё закрытые тюбики масляных красок, кисти с палитрой. Похоже, она пришла лишь недавно. Рядом с мольбертом находилась вместительная сумка. В её руках мелькнула пачка тонких сигарет.
«Экстравагантная особа», — подумал Дань Хэн, отчего-то не отводя взгляда и с каким-то особым безрассудством надеясь и в то же время опасаясь, что девушка заметит его искреннее любопытство.
Пытливые глаза как по волшебству скользнули к его тотчас побледневшему лицу. Что ж, она всё же заметила, как он неотрывно за ней следил. Трепещущие ресницы и усталая улыбка, вдруг украсившая её лицо, заставили Дань Хэна замереть на месте, задержать дыхание. Длинные пепельно-серые волосы развевались на ветру, открывая вид на белоснежную шею.
Это не та красота, что приторной сладостью въедается в душу, притупляет все чувства, нет. Подобно птице, она была олицетворением свободы, глотком свежести в знойный день. И всё же ему резко стало жарко. Руки порывались сделать ещё один снимок, только бы запечатлеть это безнадёжное безмятежное выражение её лица.
Резкий порыв ветра внезапно стянул пелену странного наваждения, и Дань Хэн пришёл в себя. Каким-то чудом он уже находился перед ней, держа камеру в руках. Меж худых пальцев девушки покоилась подожжённая сигарета, которую она поднесла к розоватым губам, неотрывно глядя на парня напротив.
— Стелла, — произнесла она, сделав затяжку и выпустив облако дыма. — Моё имя.
Вообще-то Дань Хэн никогда не отличался робостью, напротив: его выдержке и эмоциональной стабильности в любой ситуации можно было позавидовать. Но что происходило сейчас? Кажется, он не смог бы дать чёткого ответа, но, судя по всему, он собирался попросить её попозировать ещё немного.
— Дань Хэн, — хрипло ответил он — нарочито сухо, не давая понять, что крайне ею очарован.
Но разве это не очевидно? Стелла хитро улыбнулась, склонив голову, впиваясь взглядом в глаза цвета озера.
— Вот оно что… — задумчиво протянула она. — Прости, интервью не даю. Стесняюсь жутко, веришь?
Дань Хэн нахмурился. Если бы не фотокамера в руках, он бы обязательно скрестил руки на груди — его излюбленная поза, ставшая навязчивой привычкой.
— Да ладно? — Он вскинул бровь, стараясь скрыть вырывающуюся наружу улыбку. — Странно. Обычно вы, художники, любите внимание.
— Художники — да, — ответила она, туша сигарету о край мольберта и опустив взгляд в неопределённую точку. — А я… так, просто пытаюсь вспомнить, как быть художником на самом деле.
Стелла криво усмехнулась собственным словам, выводя обратной стороной карандаша замысловатые узоры по поверхности холста. Дань Хэн не знал, что сказать. Было трудно понять — это очередная шутка или сокрытая за иронией правда. Она откинула лезущие в глаза волосы, и Дань Хэн машинально поднял камеру.
— Хочешь меня сфотографировать?.. Но я сегодня не накрашена.
— Ты замечательно выглядишь, — тут же возразил он и моментально осёкся, прикусив губу, когда до него дошёл смысл произнесённых слов. Стелла удивлённо заглянула в его глаза. — То есть… было бы неплохо взять крупный план для фоторепортажа, но если ты против…
— Не против. Если обещаешь не продавать мои фото всяким.… журналам, — со всей серьёзностью предупредила Стелла.
— Конечно, — ответил он, возвращая утраченные самообладание и профессионализм.
Она посмотрела на Дань Хэна чуть дольше, чем следовало. Уголки губ едва заметно поползли вверх, но выглядело это до странного наигранно, будто Стелла заставляла себя улыбаться через неуёмную печаль, скрытую в глубине глаз. Он ничего не сказал.
— Тогда валяй. А то скоро стемнеет.
Спустя полчаса, когда она приблизилась, чтобы посмотреть, как вышли снимки, лёгкий ветер донёс до Дань Хэна аромат свежих, только что сорванных яблок и чего-то тёплого, пряного, впитавшегося в ее нежную на вид кожу.
Он хотел бы запомнить это мгновение.
Дни, насыщенные событиями и горящими сроками, не давали по-настоящему расслабиться. Помимо прохождения практики в информагентстве, Дань Хэн должен был подумать и над экзаменационной работой в университете. Он давно прислал отснятый материал — ещё тогда успел сделать несколько других снимков, которые и стали основой фоторепортажа впоследствии.
Фотографиями Стеллы делиться с редакцией он так и не стал — и дело было вовсе не в профессиональной этике. Что-то внутри протестовало, когда он представлял, как чужие глаза будут скользить по её лицу, изучать изгиб губ, разглядывать то, что он сам поймал случайно, почти украдкой. Странное чувство собственничества, которое он раньше презирал в других.
Теперь, куда бы Дань Хэн ни шёл, он везде натыкался на неё. Они встречались ещё несколько раз — то за чашкой кофе, то в книжном магазинчике в центре. Неизменно при нём всегда была фотокамера. Десятки снимков Стеллы — грустной, смущённой, игривой и даже разгневанной, — и глядя на каждый из них, Дань Хэн осознавал, что слишком уж увлекается этими странными отношениями.
Робкая улыбка — вот Стелла машет ему рукой, приветствуя, и убирает выбившуюся прядь волос за ухо. Такой премилый жест, конечно, не может остаться незамеченным. Разговор за разговором — они сдружились, нашли общий язык.
Но всё это было так непрочно и иллюзорно, что Дань Хэн вовсе не удивляется, когда в один момент не видит Стеллу в привычных общественных местах — или же там не появляется он сам, погружённый в собственные проблемы, — это, на самом деле, не так уж важно. В конце концов каждый остался при своём.
Если бы на её месте была какая-то другая девушка, Дань Хэн бы пожал плечами и отпустил. Но Стелла… она не выходила у него из головы.
Он пытался списать всё на профессиональный интерес, умение видеть прекрасное, свойственное всем творческим людям. Однако она притягивала к себе невидимыми путами, и ощущение это было сродни зависимости.
Кто она? Почему прячется за дежурной улыбкой? Почему опускает глаза, стоит заговорить о чем-то серьёзном, почему скрывает тоску за шутками?..
Сидя за рабочим столом в редакции, Дань Хэн возвращался к снимкам снова и снова. Каждый раз давал себе слово, что это последний просмотр, но то и дело нарушал обещание. В груди теплилось то же чувство, что бывает у курильщика, уставшего бросать, — нетерпение.
Ему хотелось увидеть её ещё раз. Просто убедиться, что она существует не только на плёнке, что с ней всё в порядке, что она жива.
И не было более смысла ждать. После работы ноги сами понесли его туда, в объятия осенней природы городского парка.
На что он рассчитывал, пренебрегая учёбой, личными делами? На то, что она будет там, как в тот прелестный тёплый осенний день их знакомства. Дань Хэн был в этом уверен. Музыка в старых проводных наушниках попадала в ритм биения сердца, заставляя гул автомобильных двигателей утихнуть.
Знакомый шум фонтана, деревянная скамейка, спрятанная под кроной пышного огненного дерева. Влажные листья — серые, рыжевато-ржавые, — забившиеся в щели каменной плитки… и страшная темно-синяя туча, нависшая над головой.
Пронизывающий ветер послужил ведром холодной воды, выплеснутой в лицо.
Сегодня там никого не было. Не было мольберта и странной девушки с темно-серебристыми волосами. Рано зажглись фонари, музыка в наушниках вдруг стала совершенно громкой, заглушающей навязчивые мысли и невыразимую тоску, пустившую корни в душе.
Какая глупость. Его не должно было быть здесь с самого начала.
Он поднял воротник куртки выше, втянул голову в плечи, пытаясь сохранить остатки тепла, и пошёл прочь, стараясь не смотреть по сторонам. Но каждый шаг по чернеющей от накрапывающего дождя дороге отдавался неприятным саднящим чувством.
Иррациональное ощущение потери чего-то, что ему, в общем-то, никогда и не принадлежало.
Разбушевавшаяся погода будто насмехалась над ним, над его тщетным ожиданием… чего-то.
«Случайность. Это была случайность, не судьба».
Дождь усиливался, тяжёлые капли беспощадно хлестали по лицу, нагло забирались под воротник. Неоновые вывески магазинов сбоку дрожали в лужах, растворяясь в ртутной воде. Всё это казалось слишком ярким, до противного пустым.
Дань Хэн брёл по тротуару на автомате, не замечая, куда идёт. Влажный воздух пах мокрым асфальтом и тёплым хлебом из пекарни на углу. Люди спешили добраться до дома под разноцветными зонтами.
Автобусная остановка выросла из тумана точно остров в дрейфующем море. Он замедлился, очарованный стекающей с навеса стеной воды, освещённой фонарём, и только тогда понял, насколько промок. Дань Хэн снял капюшон и глубоко вдохнул. И тогда знакомый запах пробился сквозь пелену дождя.
Яблоки. Чуть тёплый, горьковатый чёрный шоколад и пепел — запах, который мог принадлежать только ей.
Он подошёл ближе и поднял взгляд.
Стелла стояла под навесом остановки, держа в руках зонт с прозрачным куполом. Потемневшие и вьющиеся от дождя волосы утратили цвет холодного серебра и засияли мягким золотом. На щеке скользнула блестящая капля.
Она неожиданно повернулась, почувствовав взгляд. Губы расплылись в улыбке, стоило ей узнать своего знакомого. Но от внимательных глаз Дань Хэна не скрылась дорожка слёз, замаскированная под неосторожный мазок дождя — слишком идеальная, слишком аккуратная. Густой слой туши на ресницах оставлял следы под глазами.
Стелла подошла к нему и встала напротив, и всё вокруг — шум дождя, движение машин, огни — вмиг потеряло значение. Дань Хэн приподнял брови.
— Забыл зонт, журналист? — сказала она негромко, улыбнувшись так, будто и не было этой пропасти в днях, не было их взаимного абсурдного ожидания новой встречи. — Или решил проверить, каково это — раствориться в непогоде осени?
Дань Хэн скривил губы, обдумывая неудачную вычурную метафору. Её слова застряли в голове, цепляясь за потаённую тревогу. Стелла выглядела абсолютно разбитой — с обветренными губами, синяками под глазами и потускневшими глазами. Она дрожала всем телом, но не подавала вида.
Дань Хэн просто смотрел, не находя слов. Впивался глазами в черты её лица, успевшие стать до боли знакомыми. Словно после долгого заточения пытался надышаться свежим воздухом, но его было мало. Чертовски недостаточно.
Если подумать, дождь уже не казался таким прохладным.
— Ты весь промок, — всё же добавила она, не дождавшись ответа, глядя куда-то мимо и не решаясь встретиться с ним взглядом. — Идём ко мне, тут недалеко. У меня есть горячий чай. И окна большие — дождь за ними красивее, чем на улице.
Он хотел узнать, почему она в таком случае стояла одна на остановке, раз дом находился совсем рядом, но промолчал.
— Ты не против компании? — тихо спросил Дань Хэн, придавая голосу будничный тон, хотя в груди всё переворачивалось от растущего волнения.
— Если обещаешь не фотографировать, — усмехнулась она, тряхнув волосами. — Я сегодня всё равно не получилась бы в кадре.
С виду могло бы показаться, что она набивает себе цену, но всё разбивалось о её подрагивающие губы. Стелла, кажется, была на грани истерики. Сердце Дань Хэна сжалось, и он помрачнел: что с ней произошло?.. Она тут же продолжила, словно прочитав мысли:
— Просто устала. Пойдём? — ответила она на невысказанный вопрос и пошла вперёд, не оглядываясь.
Дань Хэн, очнувшись, последовал за ней и, догнав, дотронулся до рукоятки зонта, случайно касаясь её тонких пальцев.
Мимолётный разряд тока от этого прикосновения удивил обоих. На долгую секунду они утонули в глазах друг друга.
Стелла, ничего не говоря, с мягкой улыбкой передала ему зонт — потому что Дань Хэн был выше и так было удобнее. Журналист держал его над ними обоими.
Отныне они были спасены от потоков дождя. Пока капли мерно били по куполу, Дань Хэн впервые поймал себя на мысли, что Стелла кажется ему эфемерным созданием: стоит моргнуть — и она исчезнет, растворится, подобно сигаретному дыму.
Он не собирался этого допустить.
Дом встретил их неприятной прохладой. Поёжившись, Стелла сняла плащ и жестом указала Дань Хэну, куда повесить куртку и положить обувь. Оставшись в одном сером свитере и чёрной юбке, она прошмыгнула в кухню.
— Я поставлю чайник. Чувствуй себя комфортно.
Трудно чувствовать себя комфортно, впервые находясь дома у симпатичной девушки… Дань Хэн спокойно кивнул.
Он прошёл в небольшую гостиную. Потёртый диван, стеклянный столик с проигрывателем, книжная полка во всю стену… Белые стены с обрывками старых скетчей, пожелтевшие уголки эскизов, прикреплённые скотчем.
На подоконнике стояла банка с засохшими кистями, рядом — холст, обтянутый брезентом.
Воздух пах маслом и пылью, под ногами недовольно поскрипывал паркет. В углу был мольберт, завешанный простынёй, рядом — несколько незавершённых картин.
Дань Хэн подошёл к стене и остановился перед портретом. Изображенную на картине девушку окружали ветреницы — густые, дикие, своими стеблями пытающиеся удержать её на полотне, прижать к себе. Каждый лепесток повторял изгиб её плеч.
Рядом висел пейзаж: заснеженное поле, едва различимые силуэты деревьев на горизонте. Дань Хэн почувствовал холод, пустоту и в то же время странное притяжение. От полотна было физически трудно оторваться.
Он стоял, не двигаясь, и чем дольше он смотрел, тем сильнее тянуло к Стелле, к её необычному взгляду на мир, который она отчего-то скрывала за весьма посредственными формулировками и типичными сюжетами картин.
На столе лежала открытая тетрадь, исписанная мелкими записями, и чашка с давно остывшим кофе. Всё в комнате хорошо сочеталось с меланхоличным настроением хозяйки.
Из кухни донёсся тихий звук — чайник закипал. Дань Хэн прошёл ближе к стеллажу у двери, невольно касаясь взглядом каждой детали на нем: фотоплёнки, лежащей среди карандашей, сломанного серебряного браслета на комоде, изящного винтажного зеркала, затянутого слоем пыли.
— Красиво у тебя, — произнёс он, когда Стелла вернулась, держа две дымящиеся кружки с ягодным чаем.
— Ты первый, кто так говорит, — с удивлением отметила она, ставя чашку на столик перед ним. — И кстати, я тебе не верю.
Он нежно улыбнулся и с какой-то необъяснимой гордостью ответил:
— Почему же? К твоему сведению, я никогда не обманываю.
Стелла, приведя себя в порядок в ванной, опустилась рядом, поджав ноги на диване. Бледные пальцы обвили кружку и, несмотря на исходящий от неё жар, впитали всё её тепло. Жёлтое свечение напольной лампы мягко очерчивало её скулы.
Воцарилось недолгое молчание. Стелла успешно подавила полувздох-полузевок, отставив почти пустую чашку и положив голову на спинку дивана. Из-под длинных ресниц она наблюдала за притихшим Дань Хэном. Он скромно разместился на краю и весь будто замер, смотря куда угодно, но не на неё.
— Не так часто девушки приглашают в гости, да?
— Что?.. — переспросил он, моргнув. — А… эм… Дело не в этом.
Стелла, словно довольный кот, улыбнулась.
Дань Хэн отчаянно пытался не выдать смущения, вполне разумно накрывающего от умелого флирта. Вообще-то он не был уверен, что Стелла старше его и потому вела себя так раскрепощённо. Вполне возможно, что они одногодки.
К слову, она как-никак впустила в свой дом малознакомого человека. Можно ли было назвать этот поступок правильным? Разве Стелла успела довериться? Откуда она могла знать, а что, если Дань Хэн — маньяк или серийный убийца, пользующийся наивностью юных дев?..
И всё же Стелла считала, что хорошо разбиралась в людях.
Улыбка отчего-то больше не лезла на лицо Дань Хэну, стоило ему вспомнить выражение лица Стеллы на автобусной остановке.
Отчаяние, сквозившее в каждом её действии, в каждом слове…
Стелла быстро поняла, что пора замолчать. Правда ненадолго:
— Дань Хэн… Ты как будто специально пытаешься не смотреть мне в глаза.
— Просто жду, когда ты перестанешь прятаться за шутками, — спокойно ответил он, пряча тревогу в голосе. Её крик о помощи — отчётливый и непроходящий — он оглушал, и не замечать его было невозможно.
Стелла поджала губы, а затем фыркнула. Хотела что-то возразить, но вдруг закусила губу, уставившись в окно. Капли дождя барабанили по карнизу, разбавляя напряжение. Она вся поникла и прикрыла глаза, борясь с накатывающей жалостью к самой себе. Горло сдавил спазм.
Самое противное ощущение на свете.
— Даже если перестану — что с того? Кому от этого будет проще?
«Есть ли у меня миссия, данная мне с рождения?»
Маска с тихим треском распадалась на неровные осколки, грозя омыть всё вокруг кровью.
«Эти чёртовы картины. Я ни одну не могу закончить, сколько бы ни начинала, сколько бы ни искала вдохновения».
Она не будет говорить. Зачем посвящать во что-то личное человека, с которым недавно познакомилась?
«Моя проблема никчёмна. Моё творчество никого не излечит. Не тронет, не спасёт. Бесполезно пытаться».
Проще скрывать уязвимость за горькой иронией.
«Пусть только он будет рядом».
Она была готова на что угодно, лишь бы не чувствовать пугающее одиночество, отравляющее сердце своим ядом.
«Если я расскажу — он уйдёт. Если покажу настоящую себя — ему станет скучно».
Стелла ощущала, как апатия утягивает её далеко под землю, в звенящую темноту, туда, где никого нет и никто не смог бы до неё дозваться. Мутная пелена застелила глаза.
«Я ничто без образа, в который сама себя загоняю».
Дань Хэн не считал себя вправе требовать от неё ответа. Но он чувствовал, что всё же мог кое-что сделать.
Действуя по наитию, он аккуратно положил тёплую ладонь поверх её руки — не спрашивая и ничего не ожидая взамен, преследуя одно-единственное желание: успокоить. В тот момент ему показалось, что это его предназначение, дарованное свыше.
Лишь бы она почувствовала, что рядом кто-то есть…
Стелла распахнула глаза, замерев. Горячие капли скатились по щекам — в конце концов она не смогла сдержаться.
— Прости меня. Прости… за это, — прошептала она, быстро стирая влагу с щёк. Накопившийся стресс до краёв наполнил чашу терпения. Стелла не могла сказать, что именно послужило последней каплей.
Она прильнула к нему и уткнулась лбом в его плечо, цепляясь пальцами за рукава тёплого свитера.
Всё произошло слишком быстро. Дань Хэн не шевелился, почти не дышал, боясь её спугнуть или случайно чем-то расстроить.
— Не уходи, — тихо произнесла она, глотая слёзы. Шум дождя был громче её голоса. — Побудь со мной рядом ещё немного.
Даже если бы он хотел — он не смог бы возразить.
Стелла заметно успокаивалась, равно как и Дань Хэн, привыкавший к её шумному дыханию и подрагивающим плечам. Он осторожно приобнял её за плечи, словно спрашивая разрешение. Стелла прижалась к нему сильнее, и Дань Хэн уже уверенно поглаживал её по спине.
Какое странное чувство. Так легко дышать.
Создавалось впечатление, будто они знакомы уже тысячу лет.
Стелла всегда была труженицей — той самой, что до изнеможения перерисовывает построение в поисках идеальных форм, пока руки не задрожат от усталости, а в глазах не начнёт резать от слепящего света лампы.
Она не нуждалась в чужих советах, жалости или поблажках, предпочитая набивать ошибки на собственном опыте и в то же время всеми силами пытаясь эти ошибки не совершать. Противоречия выедали дыру в груди, нервировали.
Стелле нужно было одно: быть лучше. Всегда чуть лучше, чем вчера, лучше, чем другие.
В институте искусств, где она была выпускницей, её называли «примерной». За этой вежливой формулировкой пряталось то, что Стелла никому бы не показала по собственной воле, — бесконечное напряжение, ожидание чужой похвалы, которое заставляло перечерчивать одно и то же лицо по двадцать раз, потому что «взгляд вышел неживым» или не те пропорции.
Но самый жестокий критик, совершенно не выбирающий выражений и без стеснения дающий «честную» оценку её творчества — это, прежде всего, она сама.
Преподаватели, в свою очередь, ставили ей высшие баллы, пророчили успешное будущее как художника-реалиста, однокурсникам, конечно, такой фаворитизм был противен. Они обсуждали за спиной каждый её шаг.
Рано или поздно это отразилось на ментальном здоровье: она всё время думала, что всё происходящее — недоразумение, что завтра все поймут: она на самом деле ничего не умеет. И Стелле казалось, она этого не вынесет.
Каждая похвала влиятельных деятелей в сфере искусств и довольно значимых в творческих кругах людей врезалась в неё не радостью, а тревогой, ведь теперь нужно было соответствовать. Теперь она не могла позволить себе ошибиться.
Нужно было стараться ещё сильнее.
Когда объявили, что лучший студент получит право провести свою первую выставку в городской картинной галерее, никто не сомневался, что счастливицей окажется именно Стелла. Она готовилась к этому событию так, будто от этого зависела жизнь — все это знали! Неделями не спала, переписывала концепцию, спорила сама с собой, портила холсты…
Она хотела показать правду — ту, которую люди боятся признавать в себе: что за внешней уверенностью и успехом живёт голодная, дрожащая от страха стать уязвимой душа.
Судьба так некстати вмешалась в планы Стеллы — руководство выбрало не её.
Отдали предпочтение девушке из ее группы — кокетке со связями, которая всегда знала, кому из меценатов следует обаятельно улыбнуться. О творчестве и навыках речи не шло, её работы были выполнены технически идеально, но чувств они не вызывали.
Кокетка стояла посреди зала картинной галереи, окружённая камерами и искусствоведами, сыплющими вопросами о смысле, заложенном в произведения.
Стелла же находилась среди толпы, с натянутой улыбкой хлопая её приветственной речи и рассыпающимся приторным благодарностям. Челюсти сжимались до боли от этой несправедливости.
Ей никто не сказал ничего обидного, никто больше не унижал. Но для мира она потеряла свое значение — так ей казалось.
Стелла пыталась работать как прежде — усердно и самозабвенно, — но руки больше не слушались. Страх сковывал всё её тело, ужасная боязнь снова не дотянуть, упасть ещё ниже. Каждый новый мазок казался неправильным, каждая картина — глупой, перегруженной или, наоборот, легкомысленной.
Сколько бы она ни старалась, всё выглядело не так, как в голове.
Глядя на свои полотна, Стелла чувствовала, что с каждым днём затихает тот голос — голос музы, — который когда-то вел её к свету. Теперь осталась только привычка, механическое движение руки, холодная сосредоточенность, под которой тлело ощущение собственной ненужности.
Её перфекционизм стал клеткой, концентрируя усталость, горечь, страх и странную, липкую зависть к тем, кто может позволить себе просто быть собой.
Стелла никогда не умела признавать поражение. Но жизнь раз за разом давала понять, что победительницей ей не стать ни при каком раскладе.
Холодный ноябрь подходил к своему завершению, и всё вокруг окрасилось в унылый серый. Туман заполнял каждую улочку в городе, рассеиваясь только ближе к вечеру. Всё утихло в преддверии снежной зимы.
Дань Хэн мог бы не думая сказать, что его жизнь круто изменилась с обретением новой подруги. Появились некоторые изменения в его привычном распорядке дня.
Поздно возвращаясь домой с редакции, он неизменно находил в себе силы написать Стелле одно короткое сообщение:
Простая учтивость, не так ли? Он старался не думать, что, возможно, переходит какие-то границы, нарушает свободу. Но в ответ от неё почти всегда незамедлительно приходило короткое: «Да. Всё хорошо». Так они и взаимодействовали — через эти скупые знаки внимания. Оба боялись сделать шаг навстречу, оба не решались прервать маленький ритуал.
Но какая-то недосказанность назойливой пчелой кружила в воздухе, всё норовя ужалить.
Это началось с той ночи, когда она заснула у него на плече. Или, может, даже раньше, когда Дань Хэн мимолётно запечатлевал взглядом улыбку Стеллы, стоило ей разглядеть его высокую фигуру в толпе. Кажется, именно в такие моменты она была искренней.
Дань Хэн не называл свои ощущения привязанностью, хотя и был склонен к рефлексии и постоянному анализу всего происходящего. Он считал, что если дать чувству определение, то можно легко поддаться самообману.
Поздним вечером, закончив с обработкой фото и монтажом видео, Дань Хэн вышел из здания информагентства, сильнее кутаясь в шарф. Прогноз передавал густой туман и повышенную влажность — не самая комфортная погода для пешей прогулки, благо, он приехал на своей машине.
Направляясь к припаркованному авто, Дань Хэн предвкушал свободный остаток вечера в сопровождении интересной книги и тёплого пледа.
Уже в салоне он проверил уведомления телефона. На его последние сообщения от Стеллы не было никаких ответов. Ничего. Взгляд по привычке зацепился за надпись о последней активности: «был (а) недавно».
«Странно…» — подумал он, нахмурившись.
Сперва он пытался убедить себя, что Стелла просто устала и сразу после учёбы легла спать, потом — что, может быть, у неё сломался телефон. Но гудки беспрепятственно шли… его звонок так же остался без ответа. С каждой минутой в груди разрасталась тревога, изогнутыми ветвями обвивая внутренности, впиваясь в сердце.
Дань Хэн даже не думал о том, чтобы возвращаться к себе — он направлялся к дому Стеллы. Фары машин тянулись вдоль улицы, как нити света, растекающиеся по влажному асфальту. В салоне раздражающе звучала радиопередача — слова сливались в монотонный шум, не имеющий смысла, и он выключил приёмник. Разболелась голова.
Дорога казалась бесконечной. В памяти всплыли фрагменты одного из их разговоров накануне. Стелла незначительно бросила что-то вроде «нам стоило бы встретиться при других обстоятельствах», что, конечно, означало «понимай меня как хочешь». Он вжал педаль в пол, криво усмехнувшись.
«Если что-нибудь случится… помоги мне не потерять себя окончательно, ладно?»
Дверь её дома поддалась сразу: видимо, Стелла забыла её закрыть. Внутри привычно царил пугающий полумрак, неразбавленный присутствием людей, — отблески уличных фонарей пробивались сквозь жалюзи полосами, пересекающими холодный пол.
В нос ударил характерный запах краски. Дань Хэн бросился в гостиную, на ощупь проверяя стену в поисках выключателя.
Когда комнату озарил тёплый свет, его взгляд зацепился за наполовину пустую бутылку вина на столе. На полу валялся разбитый бокал — подсохшее алое пятно расползалось по ковру, там же поблёскивали осколки стекла.
Стеллы не было. И сердце пропустило удар.
На мольберте, за которым она обычно работала, Дань Хэн заметил картину — единственную завершённую среди этого безумия эскизов и набросков.
Окутанный белёсой пеленой мост. Он растворялся в синеве речной воды, и не было за ним ни дороги, ничего. Ни единой души не проходило по нему, не пролетали и птицы.
И только у самого парапета крошечной тенью была фигура, выведенная мягкими мазками. Дань Хэн сделал шаг вперёд, чувствуя, как подступает тошнота.
Он знал этот заброшенный мост, там почти никогда не было людей, редко проезжал транспорт. И не нужно было обладать сверхъестественным интеллектом, чтобы догадаться, кого Стелла пыталась изобразить, — себя. Через минуту он уже завёл мотор машины и тронулся с места.
«Это ведь недалеко… но неужели она пошла туда пешком?» — от этого вопроса стало не по себе.
Бесконечные переливающиеся огни вплоть до границ города и редкие прохожие под зонтами… Всё казалось каким-то нереальным, чужим сном, ужасным кошмаром.
Дворники скребли по стеклу, оставляя прозрачные полосы на фоне слабого дождя. Дань Хэн пытался не думать о плохом, но мысли, как вода, просачивались сквозь любую ментальную защиту.
«А если она решила… Нет, глупость. Стелла не из таких. Она просто… вышла погулять. Или замёрзла и заблудилась. Так ведь? Так?..»
Он изводил себя мыслями, пока пальцы сжимали руль до побелевших костяшек.
«Пусть просто стоит там, — словно мантру, повторял Дань Хэн. — Пожалуйста, пусть всё будет хорошо».
Он остановил машину у обочины, не глуша двигатель. Вышел, и лицо тут же обдало ледяным ветром. Дождь вперемешку со снегом затмевал взор, но Дань Хэн не обращал внимания.
Когда показался мост, он пригляделся. Свет от фонарей отражался в воде, распадаясь на неровные, зыбкие пятна. Река тихо шумела, самозабвенно разговаривая сама с собой.
И в этом сумраке, среди тумана и дождя, Дань Хэн увидел Стеллу.
Она стояла, опёршись на кованый парапет, закутанная в длинный плащ, с распущенными волосами, что прилипли к лицу. Красный шарф, обёрнутый на её шее, совершенно не грел.
Тонкий силуэт Стеллы будто вырезали из бумаги и бережно приклеили к миру — настолько гармонично он сливался с окружением. Грань между ней и пейзажем стремительно исчезала.
Она не двигалась, даже не моргала. Стелла смотрела вниз, на медленно текущую воду, где отражались редкие огни.
Дань Хэн быстрым шагом направлялся к ней, ощущая, как с каждой секундой дыхание становится более рваным. И ничего он больше не видел, кроме Стеллы, безмолвной тенью застывшей у перил.
Адреналин затмевал всепоглощающее волнение.
Дань Хэн ускорил шаг — она не заметила. Пальцы обледенели, но он чувствовал жар. Хотелось просто громко позвать Стеллу, привлечь её внимание к себе, но слова застряли в горле. Вместо этого он подошёл почти вплотную и в следующую секунду, не раздумывая, обхватил её за плечи со спины и притянул к себе.
Стелла под его крепкими руками дрогнула. Она не успела даже ахнуть, а он уже прижимал её к себе, зарываясь носом в волосы. Тихий всхлип вырвался из её груди, холодные щёки обожгли слёзы осознания: «Он подумал, что я хотела… Онет-нет-нет».
Дань Хэн мог лишь тихо выдыхать ей в ухо: «Стелла-Стелла, как я рад, что ты в порядке». Он повторил это с десяток раз, не меньше, прежде чем Стелла смогла более-менее утихомирить собственное сердцебиение. Он волновался за неё. А она заставила его переживать, сама того не ведая.
Она повернулась к нему и бросилась на шею.
Он был влюблён. Влюблён без остатка, до выкручивающей боли, до того, что сердце готово было вырваться наружу. Дань Хэн был готов на всё ради того, чтобы ещё хоть раз увидеть её улыбку.
Её пальцы вцепились в его куртку. Она подняла взгляд, и в золотых глазах всё ещё отражалась растерянность, теперь уже смешанная с нежностью и благодарностью.
Знал он или нет — но Дань Хэн спас ее. Пусть она не собиралась делать ничего безрассудного, но он стал тем единственным светом, что был ею утерян, как казалось, безвозвратно.
Одно короткое движение — и Стелла без колебаний потянулась к нему. Их губы встретились в отчаянном поцелуе.
Стелла прижалась ближе, чувствуя, как его руки сами собой ложатся ей на спину, притягивая сильнее, желая раствориться в объятиях. Солёность слёз и сладость вина смешались на губах, дыхание обжигало.
Дань Хэн не отпускал её, не давал ни секунды паузы, через слабый укус её нижней губы показывая, разделяя всё, что накопилось, — страх и одиночество.
Он одновременно наказывал её и жалел.
Стелла ответила ему не менее страстно и настойчиво. Его ладони скользнули по её плечам, потом к шее, к лицу — пальцы дрожали, касаясь её кожи. Стелла тихо выдохнула в его губы.
Он чувствовал, как её дыхание становится ровнее, как дрожь уходит из рук, как каждая клетка её тела отпускает холод. Дань Хэн более не ощущал её просьбы о спасении — в её глазах, вернувших былой блеск, была жажда остаться и та внутренняя сила, которой невозможно противостоять.
Смог ли он вдохнуть в неё жизнь? Поделиться воздухом, как спасатель возвращает к действительности утопающего, наглотавшегося воды?..
Стелла отстранилась на секунду, провела пальцами по его щеке, всмотрелась в светлые глаза, ища в них подтверждение и своим чувствам. Затем вдруг снова прижалась головой к его груди.
— Я не думала, что ты придёшь… — прошептала она, когда дыхание наконец выровнялось.
— К счастью, я хорошо успел узнать тебя, чтобы понять, что делать, — ответил он, не отпуская её рук. — Ты ведь сказала: «если что-нибудь случится…», а потом перестала отвечать. Что я должен был подумать?
— Я просто… не хотела показывать себя такой… слабой. Терпеть не могу это. Хотелось побыть одной, вдали от давящих стен, чтобы понять, как закончить картину… Мне жаль, что я заставила тебя переживать!..
Он молчал, глядя на неё. В свете фонаря её волосы казались цвета стали.
— Стелла, — тихо произнёс он, — ты не одна. Даже если тебе кажется, что всё рушится на глазах, даже если ты не отвечаешь, не звонишь… Я всё равно буду рядом.
Она вздохнула, отвела взгляд, но лишь на секунду. Потом медленно подняла глаза.
— Ты так много для меня делаешь. Мне жизни не хватит, чтобы заплатить тебе за твою доброту…
— Я ничего не прошу. Только… твори дальше. Твое творчество вселяет надежду, ты сама — вселяешь в меня веру, и это — необъяснимое чувство. Всё остальное не имеет значения.
Несколько секунд Стелла просто смотрела на него, повторяя его слова в голове снова и снова.
Стелла шагнула ближе, прижалась горячими губами к его щеке. Дань Хэн широко распахнул глаза, ощущая, как стремительно розовеют щёки.
— Я люблю тебя, Дань Хэн. И не смогла я найти причин, почему, — просто люблю. За то, какой ты есть — смущённый, умный и до невозможности деловой. — Стелла поцеловала его в уголок губ. — Заботливый, рациональный и нежный. Я люблю тебя.
Дань Хэн на мгновение закрыл глаза, пытаясь взять себя в руки. Улыбка вырывалась сквозь нарочитую серьёзность.
— Тогда поехали домой, — ответил он, поправляя ей шарф, чтобы занять чем-то руки. — Холодно уже.
Стелла кивнула. Они ушли вместе, смеясь и ускоряясь, словно подростки, когда раздался первый раскат грома. Мост остался позади. Теперь впереди была дорога домой.
Весна в этом году пришла рано.
Снег уже сошёл, но на обочинах ещё оставался тусклый лёд, похожий на забытые простыни. Воздух был свежим, влажным, пахло талым снегом. Раскинувшиеся ветви деревьев стояли голыми, но на солнце уже можно было различить намёк на зелень — крошечные почки, готовые скоро раскрыться.
Стелла всё-таки добилась своего — в просторном зале городской галереи открылась её первая персональная выставка. Несколько месяцев она почти не выходила из институтской мастерской: писала и переписывала картины, спорила с куратором, искала спонсоров и сама организовывала экспозицию.
Теперь же её мечта исполнилась, зал был полон — пришли критики, знакомые художники и съёмочные группы местных СМИ, желающие взять интервью.
— Скажите, что вы пытались изобразить на этой картине? Какие эмоции, по вашему мнению, она должна вызывать?
Вопрос журналистки застал Стеллу врасплох — не потому что был сложным, а потому что ответить на него хотелось максимально лаконично и доступно, не уходя в дебри.
В окружении операторов Стелла чувствовала себя на удивление спокойно — отчасти благодаря Дань Хэну. Когда-то объектив камеры заставлял её теряться, теперь же он не пугал.
Стелла лишь изредка ловила взгляд Дань Хэна за работой и, стараясь не выдать улыбки, делала вид, что не замечает, как он снимает её и её картины для визуального наполнения будущей статьи.
Она стояла у центрального полотна, изображающего тот самый мост. Краем глаза Стелла видела, как люди медленно подходят к ней, останавливаются, шепчутся между собой и смотрят её работы.
На холсте теперь были две фигуры, нашедшие друг друга в крепких объятиях.
— На этой картине я попыталась передать тепло — то самое, без чего, можно сказать, теряет смысл вся наша жизнь, — наконец ответила Стелла, глядя в глаза журналистке с микрофоном. — Надежда, что появляется, когда больше ничего не ждёшь… Мост — это метафора нашей жизни. Рядом с тобой всегда должен быть человек, и только тогда можно достичь истинного счастья.
Интервьюер кивнула, поблагодарила и отошла, а Стелла позволила себе короткий выдох. Люди вокруг говорили о композиции, цветах, «эмоциональной насыщенности», но она слышала только ровный шум голосов, словно находилась под водой.
Всё казалось почти нереальным — яркий зал, вспышки камер, поздравления преподавателей и родных. Её работы наконец заметили. Её выбрали.
Но радость не имела прежней остроты, напротив, она была пропитана спокойствием. Теперь Стелла была уверена в себе.
Она вышла на террасу, чтобы перевести дыхание. Воздух был прохладным, влажным от мартовского ветра. Закатное солнце плавилось в окнах соседних домов, оставляя на лице нежные тени.
— Прячешься от заслуженной славы? — внезапно прозвучало за спиной.
Стелла обернулась и увидела Дань Хэна. Нежная улыбка украсила её губы. На его груди красовался пропуск с логотипом. В пиджаке с небрежно расстёгнутым воротником он выглядел гораздо взрослее. Дань Хэн больше не был простым практикантом — он был сотрудником редакции информационного агентства.
— Вышла подышать свежим воздухом. А ты? Преследуешь меня? — Стелла подмигнула.
— Я же теперь по долгу службы, — усмехнулся Дань Хэн. — Пришёл брать комментарий у известной художницы.
Он окинул взглядом её чёрное шикарное вечернее платье, что отменно подчёркивало все достоинства фигуры.
— Интервью я уже дала, — хитро парировала Стелла. — Но для тебя могу сделать исключение.
— Тогда скажи… — Он подошёл ближе. — Что чувствуешь после того, как твои картины наконец увидел мир?
Стелла задумалась. Потом ответила:
— Облегчение. И благодарность. За то, что однажды ты не позволил мне сдаться.
Дань Хэн сделал шаг ближе, убрал с её лица выбившуюся прядь и едва ощутимо коснулся пальцами её щеки а затем, не спрашивая, поцеловал.
В её глазах отражались мерцающие огни зала, и этот свет переплетался с лёгкой дрожью эмоций. Ей было приятно видеть, что её картины наконец оценили, что долгие месяцы усилий не прошли зря. Стелла размышляла о том, что смогла справиться с собственными страхами и сомнениями и что её больше не тянуло к сигарете.
Определённо, маленькая победа над собой.
Когда они отстранились, Дань Хэн всё ещё держал её ладони в своих.
— Я люблю тебя, Стелла, — произнёс он без колебаний, будто это была не исповедь, а констатация факта, давно понятного им обоим. — Влюбился в тот самый момент, когда увидел тебя — напряжённую и сосредоточенную — за мольбертом в парке.
— Я знаю, — призналась она и засмеялась. — И это было взаимно.
Где-то внутри галереи заиграла музыка, но они стояли на террасе, глядя, как солнце окончательно прячется за горизонтом. Отныне казалось, что всё наконец на своих местах…