Пирожки с луком
«… чем природа совершенней в сущем,
тем слаще нега в нем и боль больней»
Данте Алигьери
Миша разлегся у стены в полоске солнца.
- Тебя просвечивает! – хохотнул Вадик.
Какая-то золотистая запятая пробежала у Миши перед глазами, он почесал лоб, припоминая. «Тра-та-та-та-та та-та просвечивает..». Миша повернулся на спину, закрыл глаза ладонью. Ладонь была шершавая, недозажившая, и там, где ранка становилась глубже, где кожа тянулась совсем тонкая – было щекотно и одновременно больно от ресниц.
Миша разулыбался и провел рукой по всему лицу.
- «Маноян! Ее зовут Таня и она вся просвечивает!»
- Маноян! Его зовут Миха и он весь в проплешинах! – отозвался Вадик и легонько пнул его под коленку.
- А хорошо здесь, да?
- Никогда не был любителем валяться на тротуарах.
- Чистоплюй.
- Вот-вот, наплевано тут, наверное…
Миша не среагировал. Он блаженно улыбался, то подставляя солнцу щеку, то закрываясь от него худым локтем.
Потом резкий запах ударил в нос. Миша втянул воздух поглубже. Множество золотистых запятых копошились и зудели.
- Мммммм…. Да что же это?
- Пирожки с луком, - ласково послышалось сверху. Миха открыл глаза и поставил ладонь козырьком, чтобы защититься от солнца.
Маленькая сухая бабушка стояла над ним и беззубо улыбалась. Рядом была тележка с привязанной к ней бечевками клетчатой сумкой. Запах оттуда доносился чудно-знакомый, почти родной. Миха сел и, прищурившись, спросил:
- С яйцом и луком?
- Есть с яйцом и луком, есть с картошкой, есть чебуреки, - деловито перечисляла бабушка, зачем-то копошась в сумке, словно руками прощупывая завернутые пирожки, чтобы убедиться самой – да, вот они – с луком, вот они – с картошкой…
- Давайте мне с яйцом и луком. А как я..? – замялся Миша.
Бабушка радостно замахала руками:
- Да так бери, это ж как из той электрички. А вчера совсем чай закончился, пришлось ковылять три километра до ближайшей лавки. Чай закончился, а сахар, ишь, есть. Но что мне сахар, без чая. Не жевать же мне его? Да и нечем жевать-то. Тем более сахар. Бери-бери, - приговаривала бабушка, вытаскивая пирожок и заворачивая его поверх пергамента в белые бумажные салфетки., - я-то знаю. Ты такие любишь, но чай закончился. С чаем оно-то вкуснее, конечно. Но я бы термос не унесла. А дед мне утром заявил – сама иди, не встану. И получается зря я за чаем-то вчера 3 километра топала. Ну ешь-ешь, на здоровьице.
Бабушка махнула рукой на прощание и затарахтела тележкой дальше, вниз по дороге.
- Вадик? – кликнул Миша, утаптывая пирожок, - ты сам-то не голодный?
Вадик сидел на бордюре в трех шагах и разглядывал маленькие нацарапанные на нем надписи.
- Голодный, - хмыкнул он, - ты еще скажи, что о чае жалеешь.
- А ведь жалею, - кивнул Миха, - правда, жалею. Так жалею, что сам бы за бабкой пошел бы, сам бы термос носил.
Вадик положил голову на колено и грустно уставился на угол дома.
- Интересно, есть там кто-то?
Дом был серый, застывший, неподвижный. Панельная пятиэтажка со множеством окон. И ни звука из них, ни летящей занавески.
- Не-а, думаю, нет.
- А зачем тогда он здесь?
- Для завершенности пейзажа, - Миша встал и отряхнул брюки. – Пойдем! Еще непонятно сколько идти. Если у них тут от дома до лавки по 3 километра, сколько ж тогда до пункта.
Сонце палило радостно и без меры. И когда Миха глядел в одну точку и старался расфокусировать взгляд, то виделось ему, что лучи отделяются друг от друга и будто бы громадные пыльно-желтые языки – лижут им с Вадиком плечи, животы и лодыжки. Больше всего солнечных языков липло к Вадькиной груди, в те несколько точек, которые он называл проплешинами.
- Тебе не печет? У тебя в груди огнеметы!
- Сам ты огнемет.. колоти тебя народ.
Миха расхохотался и даже Вадик чуть улыбнулся.
«Эх, если бы схватить эти языки руками, натянуть их до предела и медленно подтягиваться, наматывая на себя их как на катушку, тянуть, тянуть, пока не станешь совсем как в коконе. А потом – бдыщ – огненный фейерверк и ты опять Миха. Тощий, безбородый, глупый, веселый! И Вадика – тоже из кокона достать, чтобы хмурые брови и черные патлы..»
- Вадька!
- А?
- У меня в школе был друг. На тебя похожий. Правда чуть повыше, но сутулился сильно. Вечно его к земле, понимаешь, пригибало.
Миша бегло глянул Вадику в затылок, но тот шел молча.
- В общем как-то пришел он в школу с расцарапанным подбородком. Ну мы-то что – ничего, дело обычное. Подрался, может, или упал, а может с собакой дворовой сцепился, их у нас в городе много таких - бездомных. А заиграется – цапнет нечаянно. Словом никто у него и не спрашивал ничего. А он сам: «Меня инопланетяне своровали и опыты на мне ставили». Ну мы выпали все. А это класс 7 был, то есть уже соображать можем. Никто ему, естественно, не поверил. На смех подняли. А он упорствовал. До сих пор его глаза помню. Сам же, понимаешь, себе не верит, а сказать другое уже и не может.
Я вот теперь думаю, может, он над нами пошутить хотел, а все так вот как-то вышло.
Короче, три дня над ним прикалывались. А он – нет, чтоб отмахнуться, - ведь мы бы отстали, - так он злился только, молчал и злился.
Туфли ему тогда купили новые, велики они ему были. Шел он в этих туфлях домой. Шел не как всегда – с нами, а чуть впереди нас, типа – я с вами, идиотами, общаться не буду. А нам тоже как-то неприятно, что ж он за дураков нас держит? В общем, шли мы втроем, а Саня метра на полтора впереди. И тут надо было ему споткнуться, да еще так.. Нет, ну честно слово, не понимаю, как у него это так получилось. Туфля с него, понимаешь, слетела и в открытый люк прямехонько упала. Я до сих пор помню. Было так смешно, Вадь. Ну никак не сдержаться. Не потому что он споткнулся, конечно, а потому что туфля – господи, ну как же она так лететь могла, я не пойму! Разоржались мы как кони. Пашка чуть не до слез.
Я на Саню глянул. А он над люком на коленях стоит и на нас глазами только – зырк – хмуро так, строго. А потом перегнулся и рукой стал шарить, надеялся, видно, что где-то в ветке застряла. Там из люка коряга такая торчала, знаешь, чтобы заметно было, чтобы не шагнули туда случайно. Пацаны это увидели и давай пуще прежнего смеяться. А мне так плохо стало. Он же мне друг все-таки. Так мне вдруг стыдно стало, я только шагнуть успел раз или два, а он дрогнул странно как-то и весь в этот люк и провалился. Шею свернул.
И Миха замолчал. Вадик шел не оборачиваясь.
Улица тянулась длинная, две дороги по бокам от зеленого, цветущего бульвара. Машин не было, людей тоже. Дома стояли редко, с расстоянием в полкилометра друг от друга и все повернуты были к дорогам торцами. Поэтому почти не было тени. Зато на торцах рос плющ, зеленый плющ полз от самой крыши панельных пятиэтажек до первого этажа, и от этого плюща и зеленых бульварных каштанов было как-то свежо. Ветра не было. Солнце было. Миша шел за Вадиком, опустив голову, и потирал шею.
«Досада – такое слово.. в нем как-будто вот это потирание шеи. Оно – это слово – само как-будто трет. Какое-то намозоленное слово, какое-то пыльное. Черт, и почему в словах так много ощущаемого? Даже в таких вот, которые не о предмете, не о вкусе. И все-таки в нем много физически-осязаемого. Вот ссора – что-то разбитое и колкое, колючее, как-будто чашка упала на пол, ты подмел – и весь мусор, пыль, все, что на полу было с осколками в руку взял. Или нежность, например – йогурт мама в детстве домашний готовила. Такой жирный, сладковатый, но не сладкий, и не пресный, именно сладковатый, тающий, жирный йогурт».
Вадик вдруг остановился. Миша затревожился. Словно сам воздух стал подрагивать. Это дрожание чувствовал и Вадик. Но не только. Он чувствовал еще что-то. Вадик вытянулся по струнке, по шее катилась капелька пота. Он медленно, осторожно повернул голову, стараясь вывернуться так, чтобы туловище осталось неподвижным. Правой рукой он обхватил себя за плечо у шеи. И сделал знак Мише глазами, чтобы он подошел. Миша подошел. Вадик словно вслушивался во что-то. Пальцы его побелели, натянув кожу на плече, профиль был, брови сведены.
- Ну? Где?
- Там, - шепнул Вадик, - на лопатке.
Вадикова загорелая лопатка выступала из выреза майки. На ней сидел жирный комар и вдохновенно пил Вадикову кровь. Миша расхохотался, с размаху пришлепнул комара и стал хлестать Вадика по голым лопаткам. Тот вздрагивал и смеялся, лицо его враз стало мягче и светлее. Как только разгладилась морщинка на лбу, Вадик опять стал Вадиком, мальчишкой Вадиком.
- Ты прикалываешься? Стоит – морда кирпичем, комара слушает! Дурачина!
- Сам дурачина, - смеялся Вадик, - себя вспомни, когда у тебя впервые ноги замерзли! Стоял как чучело, руками размахивал, объяснить не мог. А тут слышу – зудиииит, кусает – сссобака, кусает же… вот хоботом своим присосался – чувствую!!!
Вадик в два прыжка перемахнул через низкий забор, отгораживающий бульвар от дороги и упал в траву. Миша не спеша подошел к нему. Ухмыльнулся и присел на забор:
- Пирожок хочешь?
- А ты правда чувствовал вкус? – недоверчиво спросил Вадик, высунув голову из-под локтя.
- Не-а, но тут же сам факт. Ем пирожок. С яйцом и луком. Слышу как он пахнет, чувствую, что он теплый.
- Чем тут пахнет, Мих?
- Жженой резиной.
- Почему не травой?
- Везде дороги, асфальт от жары плавится.
- Да. Но все-таки почему не травой?
- Пойдем. Пункт.
- А до пункта уже два шага. Он там – впереди, я его увидел до того, как в меня комар впился.
Миша вытянул шею и действительно – разглядел полосатый бело-красный шлагбаум, который перекрывал дорогу сразу за ближайшим от них домом. Около шлагбаума была маленькая будочка зеленого цвета, вокруг будочки – кудрявились низенькие деревца в белом цвету. «Черемуха, наверное», - подумал Миша.
- Черт, Вадик. Давай не пойдем, что ли, - Миха смотрел на будочку и вся его маленькая душа, он всегда думал, что она в груди, сворачивалась в трубочку, подскакивала к кадыку, больно ударялась о него и разворачивалась снова. Солнечные языки не могли пробиться сквозь густые бульварные кроны. У Михи мерзли ноги.
Вадик посмотрел на худого, скелет в мешке, Миху, опять посерьезнел и мотнул головой.
- Тогда хоть не сразу. Пошатаемся где-то. Бабулю найдем, расспросим про электричку, посмотрим на дома здесь, узнаем, есть там кто. Ну что мы там не видели, Вадь. Чего мы там не видели? Пирожков? Очередь на весь коридор, дышать нечем, воздух спертый, воняет, стоять часа три и бледная тетка-медсестра на выходе. А потом опять: люди, разговоры пустые, боль такая, что ну их совсем…эти пирожки.
Вадик поднялся на ноги, распрямился, посмотрел на Миху.
- Где ты руку разодрал? Ты ж вроде сердечник.
Миха потрогал пальцами ранку, некрасивую, глубокую, почти и не затянувшуюся, во всю ладонь, рваную. Потом сжал кулак посильнее, отпустил. Тоненькая кожица не прорвалась.
- Инопланетяне украли. Опыты ставили.
- Ясно.
- Вадь. Я не пойду.
- Угу.
Вадик свел брови, ссутулился и прошел мимо. Перемахнул через забор, быстро пересек улицу и пошел прямо к будке, не оборачиваясь.
Миша старался на него не смотреть. Миша смотрел под ноги, смотрел на шевелящиеся кроны, потом на жучка, ползущего по коре.
- Не пойду – рыкнул он, и зло затарабанил кулаками по чугунному забору, - ни за что не пойду!
И только когда кровь наконец-то выступила на костяшках, когда тоненькая кожа на ранке лопнула и…. Резь, - ох, какое глупое, стальное, ржавое слово…. Когда Миша ощутил, что ладонь его словно пульсирует, тогда он перестал биться. Вдохнул. Остановил золотистые запятые, струящиеся по внутренней стороне века.
И со всех ног побежал к будке.