О чём молчит тишина | Часть 2.
В процессе прочтения будут указаны различные песни и композиции, которые отвечающий считает наиболее подходящими. Для лучшего экспириенса рекомендуется читать ответ вместе с прослушиванием треков. Для комфортного поиска, можете перейти к плейлисту в Я.Музыке по этому QR-коду.
TW! В тексте присутствует 1. ОС/Канон 2. упоминание военных катастроф 3. описание травм и смерти. 4. описание сцен курения
Часть II. Монолог
Пролог
(Time Spiral - Tim Schaufet)
Что такое память? Возможно ли этому определение вне философского определения, учения психологии? Ведь она бывает коллективной — запечатлённая на страницах книги и электронной страницы история — и личной — набитый тумаками и дарованный объятиями опыт. Она делает тело личностью, а бездумную толпу цивилизацией. Многие историки говорят, что зная прошлое, осознавая его, и сохраняя память о прошедших днях, человек может предсказать будущее, увидеть следующий поворот событий. Да, история циклична. Но человеку, сильнее глупой массовки, всегда хватает сил и знаний, чтобы сделать другой выбор, ступить на новый виток. В конце концов ведь мы сами можем писать свою историю.
“Так что же ты выберешь? Верность своему сердцу или долг перед принципом? Доверишься мне или своей планете? Твоя вера или твоя миссия? Нет, не пробуй дать ответ мне сейчас, потому что я знаю — у тебя его нет. Рано или поздно ты найдёшь нужное решение, и тогда ты дашь мне свой ответ.”
Но что значит сердце, и что значит принцип? Создано ли это тело для того, чтобы стать оружием, или создана эта душа, чтобы стать чем-то большим, чем двигатель мяса на костях? Ведь он был слеплён из этой мышечной глины для того, чтобы быть разведчиком, врачом, солдатом. Ему было дано все, чтобы сформировать, поддержать эту крепкую оболочку. Ведь, если так подумать, он был создан для войны, и быть на ней — его миссия, его задача, с которой он всегда справляется лучше всего. Нет, он не может быть простой оболочкой. У него есть что-то большее, чем костюм, оружие, физическая сила. Воля, желание, цели — он хочет другого, кроме как запираться в картонной коробке угроз и обмана. В его сердце заточена доброта, хранится забота и горит любовь. Он не обучен ничему из этого в школе, в университете или на курсах, он учился этому сам.
Вопросы льются рекой в постоянном потоке сознания. Слишком много несостыковок, пробелов и брешей, которые невозможно закрыть простыми логическими цепочками. Память — это не дерево, это металлическая цепь, звенья которой могут проржаветь, ослабнуть, но они останутся, будут на своем месте. Так почему же часть этой цепи в голове Ястреба лишена целостности? Почему то, что могло бы помочь ему, так ловко выцеплено из его сознания? И главный вопрос, кто это сделал? Кто смог подобраться к нему настолько близко, что наложил пусть и так заметно, но так крепко меметическое забвение?
Мужчина сидит в выделенной ему каюте, чуть ли не свернувшись книгой: локти поставлены в колени, ладони сложены в замок. Он мог бы выглядеть как античная задумчивая статуя, но нервное дерганье ноги, несоблюдение любого существующего ритма, выдаёт в нем живого человека. Разговор с Рацио не дал ему привычного долгого покоя, ведь реальность, а точнее реальность прошлого подначивает и так растормошённую нервную систему напрячься сильнее струн на скрипке. Его беспокоят все появившиеся вопросы, ведь до этого их было в десятки раз меньше. Откуда взялись эти вопросы? Что они вообще значат? Что за компас, и почему он вспомнил о нём только сейчас? С чего взялось ощущение, что этот инструмент был всё это время при нём?
Мужской голос отвлекает Конструктора из раздумий как ведро холодной воды: неприятно, почти больно. Подняв взгляд на открывшуюся дверь, Конструктор инстинктивно напрягается — в проёме стоит Воскресенье. По нему читается настороженность, но уверенность, почти даже стыд за случившееся несколько ранее. Замечая чужой взгляд, галовианец кивает и проходит несколько шагов внутрь.
— Что-то случилось? — неожиданно для гостя спокойным и ровным голосом спрашивает Ястреб, сильнее сжимая пальцы в замке. Нервная дрожь в ноге заканчивается, усталость выдаёт лишь сохранившаяся поза.
— Я хотел лишь узнать, как ваше состояние, — качает головой Воскресенье. — Чёрный Лебедь вышла после вашего сеанса измотанной, но я не решился спрашивать её о произошедшем.
Учтивость или легкая боязнь? Конструктор лишь хмыкает. Возможно, он все-таки не такой страшный в глазах новых членов Экипажа, как можно было бы подумать. В конце концов старшие относятся к нему дружелюбно и приветливо, несмотря на странное и мутное прошлое.
— Все в порядке, Воскресенье. Просто немного устали.
Галовианец учтиво кивает и, кажется, растеряв темы для разговора, если такие и имелись, тихо ушёл дальше по вагону. Оставшись вновь с собой один на один, энигматик поднимает взгляд в иллюминатор. Бесконечный космос, бесконечное количество людей. Найдёт ли он ответы на все заданные ему вопросы? Найдёт ли он ту, кому он сможет дать ответ? Чтобы хоть на секунду забыть про этот ворох неизвестности, Ястреб глубоко вдыхает, достает "одноразовое курительное устройство" (как он сам его обозвал) и глубоко втягивает легкий глицериновый дым.
Глава I. Когда птицы не летают
(I’ll keep coming (live) - Low Roar)
Когда Ястреба спрашивают, когда началось его “расследование”, он говорит четко: “Когда я потерял свой дом.” Только это не так.
Потеря памяти для Конструктора — большая редкость и не менее большая трагедия. Конструкторы не забывают ничего с того момента, как пробуждают свои силы. Лишь когда человек отказывается от собственных способностей и шанса идти в свете Мифуса, он теряет память, становясь потихоньку лишь оболочкой себя былого. И многие идут на этот шаг после Красного Дня, быстро сгорая от онкологии или дегенеративных церебральных заболеваний. Поэтому у последних выживших есть лишь два варианта: бороться, пока Охота не найдёт тебя, или сдаться и потухнуть, как огонь восковой свечи, тихо и незаметно.
Воспоминания о том, что было в тот день возвращались к нему постепенно. Это растянулось на целый год, более трехста дней он не мог вспомнить тех, кто погиб, какого цвета было небо в тот день, и для чего он тогда вышел из дома. Первые дни после того, как его выпустили из медицинского отсека, он не сразу даже вспомнил имён своих родных и близких. Это быстро восстановилось, потому что слёзы матери, слова Чешир, которые она тогда по секрету прошептала на ухо, лица не всех сокомандников вернули ему хотя бы какое-то понимание, кто они и кто он сам. Тогда Хоуквинг впервые увидел, как не сдерживает слёз Афина, как держит бледное лицо Валерий. Даже Неокл не мог связать пары слов, хотя язык его всегда был подвешен. Рядом с ними не было двух. Афина, как капитан, рассказала, что и Максимус и Ирина погибли под обвалом: первого нашли недалеко от Хоуквинга: он умер от кровопотери в попытке спасти сокомандников, Ирина же погибла от травм, она упала на сваю, пробив лёгкое и сломав позвоночник. О них остались лишь напоминания и горькое осознание — они никогда больше не будут рядом.
Спустя полтора года сбора данных и собственной памяти Ястреб начал свою охоту. Болезненно медленно, раскачиваясь туда и обратно. Люди, места, вещи — он собирал все, что мог, просто чтобы вспомнить, что случилось и понять, кто смог перейти через любую моральную границу и попросту уничтожить целую планету, целый живой мир.
Его воспоминания — фотографии, рукописные заметки в огромных папках и файлах. Всё это аккуратно рассортировано в стеллажах, выложено и соединено красной нитью связи. И всё это порождает его сознание, которое для Ястреба всегда представлялось как его собственная каюта, освещенная лишь настольной лампой противного белого цвета. Одна стена полностью посвящена иллюминатору, в котором мерцает бесконечное космическое пространство; а напротив — их расследованию. Несколько мониторов не скрывают огромное пространство, завешенное записками, фотографиями и другими элементами, которые по мнению Ястреба могут быть важными в поиске “источника всех их проблем”. В действительности она уже давно не так обставлена: там есть удобный стол, стул, хорошая кровать с матрасом и нормальный шкаф — то есть выглядит уже более похоже на нормальную комнату, чем на отголосок военной бедной каюты. Но реальный вид мешает прагматичному и аскетичному уму действительно видеть причины. Сейчас мужчина стоит прямо напротив своей “рабочей зоны”, старается обновить ее, не касаясь даже фотографий — они меняются сами. Это его мнимое пространство, а не реальная жизнь, здесь все в его власти. И так на доске появляются свежие следы: лицо человека, который погиб не на его глазах. Возможно ли то, что Сорокопут жива? Может ли быть такое, что она просто… работала на КММ все это время? Нет, одна только мысль режет шипом по сердцу. И даже не за нее саму, а за Чешир. Если все это правда, то как она отнесётся к тому, что её тётя, единственный живой родной человек (если Сорокопут действительно жива) окажется тем, кого девушка пожелала пристрелить собственными руками?
Снова его позывной. Как и должно быть. Стук вместе с голосом вырывают Конструктора из собственного разума быстрее, чем хотелось бы. Хотя возможно, это спасает его от тяжёлой мысли, осознания. Чёрный Лебедь, не слыша ответа, заходит в каюту тихо и спокойно. Не левитирует, не ищет жаждным и полным презрением взглядом искомого человека.
— Восстановились? — цинично спокойно, как спрашивает любой врач, уточняет Ястреб, смотря на искавшую его Хранительницу.
— Да. Если вы готовы, то можем продолжить. В этот раз более серьёзно.
Понимание, что энигматик бесчестно воспользовался не только своей памятью, чтобы восстановить прорехи собственной, кажется, не стали причиной большого беспокойства. По крайней мере сейчас, женщина не выражает какого-либо гнева или испуга. Её руки напряжены, а осанка соответствует имени, но не из-за этого — её настораживает то, что ее сознание связалось с чужим в той какофонии ощущений, голосов и мыслей. Она видела мир чужими глазами. И ей это было не по нраву. Увидев кивок согласия, Хранительница аккуратно располагается на кровати и рукой приглашает Конструктора сесть рядом с ней. Что он и делает, устраиваясь пока что лишь напротив, прекрасно чувствуя, что она хочет сказать что-то еще.
— Если мы провалимся в ваше сознание, — без предисловий начинает Лебедь, смотря Ястребу прямо в глаза, — позволите ли вы мне внимательнее осмотреть “чертоги”? Может быть, я смогу с их помощью также помочь вам, навести на нужное русло?
— Мы можем попасть в них сразу, — хмыкает мужчина в ответ, не особо впечатленный таким предложением. Не то чтобы он не хотел, он понимает, что это будет сложно и неприятно для него самого. Для его близких людей на это понадобились годы, а Лебедь просит это сделать сейчас. Просит открыть, если вовсе не разбить этот стеклянный купол образа и масок, просто чтобы она смогла оценить всё, увидеть всё, почувствовать всё. Он не будет против, если она снова окажется под завалами, снова ощутит эту пронзающую все тело боль, но он боится, что она увидит слишком “голую” реальность: жизнь с Рацио, путешествия на Пенаконии, его личное исследование Амфореуса. Ничего из этого не касается их теперь общего дела и покоится совсем близко к сердцу Хоуквинга.
— Это крайняя мера, если мы снова…, — тот Хранительница останавливается, будто запинаясь, — запнёмся в повествовании.
(Миф о пещере - Бюро)
На это Ястреб лишь кивает. Видя еще одно приглашение, он проделывает то же, что делал пару часов назад: кладёт голову на чужие колени, закрывает глаза и глубоко вдыхает. Почему он доверился ей? Почему не обратился к какому-нибудь эрудиту, которому он доверяет? Почему сам не придумает инструмент, который сможет показать ему через экран его собственные воспоминания? Потому что он устал искать обходы, которые заставляют его метаться от старого к новой незначительной детали. Нерезультативные поиски за последние полгода его просто измотали, ведь он нашел ровным счётом ничего, что стоило бы его внимания, что помогло бы расследованию. И теперь он тут, снова чувствует, как мягкие холодные руки касаются его висков.
В этот раз, открывая глаза, он видит не собственную комнату — они вдвоем снова стоят в коридоре, в шаге от того, чтобы двинуться наверх. По-видимому, собрав всё то, что она увидела, в единую последовательность, Лебедь решила, что их путь начнётся здесь.
— Я остановила ваши воспоминания на этом моменте, — повторяет вслух понятный всем факт женщина, поднимая плавно рукой свой “катализатор” (Ястреб до сих пор не уточнил, что именно это за приспособа). — Воспоминание на крыше подставное. Раз вы использовали воспоминания других людей, есть вероятность, что в деталях и скрывается наш дьявол...
Голос не дрожит, но удивление пропитывает его настолько, что вызывает такой же настрой во взгляде Хранительницы. Неужели она действительно думала, что Хоуквинг заметил, или же она удивлена такой эмоции в голосе собеседника? Не скрывая от самого себя, он хотел бы подтвердить её мысль, но сейчас чувствуя, как чужое влияние не ограничилось лишь именем и лицом, он не может не сдержать своих эмоций, и его спутнице придётся принять как минимум этот факт.
— Да, — она спокойно начинает разъяснять, — оно синтетическое. Такое, что могут легко синтезировать только в Саду Воспоминаний. Конструкторы делают эту работу иначе: как текст, вы вырезаете или закрываете черными блоками буквы, чтобы их никто никогда не нашел. Удаляете, вырезаете, копируете. Это хирургическая работа, в которой так или иначе есть разрез, шов и шрам, но на такую “живую” имплантацию воспоминаний способны лишь Хранители Памяти. И с учетом того, что мы видели неподдельную цензуру — вплетённую в сюжет— , полагаю, здесь приложил руку ещё и сильный Конструктор. Когда мы переступили через дверной проём наше сознание соединилось, что сразу сказало мне, что тот, кто синтезировал тот отрезок, не предполагал, что в это воспоминание полезут двое, но вот Конструктор лишь усилил этот эффект, предположив, что вы можете обратиться к кому-то из Сада или других фракций.
Ястреб колеблется. Он был в реанимации без сознания нескольких дней без контроля Птиц Свободы. Любой, кто был тогда на спасательном дредноуте мог попасть к нему при должной сноровке и подготовке. Единственный ли он, кто подвергся этому? И ведь до сих пор он не смог получить видеозапись камер — после высадки людей в Пир-Пойнте дредноуты просто исчезли вместе с данными и камерами. Как бы он не искал, никто не имеет информации, куда делись судна и медицинские записи тех, кто находился в мед.отсеке. Но тут внимание хватается за один момент: тот, кто посадил ему это воспоминание знал или предполагал, что рано или поздно Ястреб обратится к Хранителям. То есть этот кто-то может быть на шаг впереди, распланировать всё, что он делал, делает и будет делать? Нет, он подумает об этом позже.
— Нам нужно внимательно осмотреть всё, что видели другие люди, потому что на крыше могло быть больше людей, чем мы предполагаем.
Мы? Энигматик лишь хмыкает, чуть кивая головой. Что ж, если дело касается внедренных воспоминаний, то действительно стоит поверить Хранительнице и не сопротивляться ее любопытству, которое до этого Конструктор пытался контролировать. Но ради плодотворной работы и сузить вероятность надобности повторять это путешествие в третий раз, лучше действительно скооперироваться, а не тащить своего напарника прямо к цели. Иногда чужой взгляд может показать больше. И пока Ястреб размышлял обо всем: детали, планы, идеи — Лебедь уже мягко двинулась по коридору от двери ординаторской. Время здесь остановилось, даже несмотря, что это память даже не двух и не трёх людей. Плавно маневрируя между расплытыми фигурами Птиц, девушка внимательно всматривается в разномастные детали, что Ястреб делает следом и сам. То, что пространство сшито разными сознаниями видно сразу: разные оттенки цветов, разные запахи, звуки. Двигаясь дальше, они становятся все более четко ощутимо. У “ординаторской” все принимает голубовато-серый оттенок, соответствующий холодному и чёткому взгляду на реальность самого Ястреба и его в прошлом. Шпаклёвка стен где-то потёрта, видно, что местами краску обновляли, пытались то ли скрыть место, где кто-то оставлял “художественный след” или же пятно от… всего подряд. Пройдя чуть дальше спокойные оттенки сменяются на чуть розоватый, красный — след от заката за окном, которое находится в ближайшем конце коридора. Невооруженным взглядом видно, как в воздухе в этом отрывке витает частички пыли. Девушка, чей отрывок памяти вплетен белыми шёлковыми нитями в этот коридор, стоит неподвижно, наблюдая за видом того же окна. Удивительно, как она чётко помнит фрагмент пространства, в котором находилась, несмотря на ее внимание к закату за стеклом. Дальше сине-зеленые оттенки, где воздухе витает запах мокрой пыли и моющего средства. Затем вновь оранжевые и красные оттенки заката в смеси с белыми лампами. И после все также отличается. Одно пространство, но столь отличное в памяти разных людей.
— Сколько людей… втянуто в это?
— Ты уже спрашивала этот вопрос.
Диалог будто бы зависает на этом моменте. Хранительница, осматривая сбитый помехами экран телевизора, переводит взгляд на Конструктора. Ей явно нужен чёткий ответ.
— Двадцать три, — даёт его мужчина. Немного и немало. Достаточно, чтобы восстановить длинный коридор и лестничную площадку так, чтобы они создали удобный мост между обрывками амнестической памяти.
— Двадцать три, — задумчиво повторяет число девушка, проводя рукой по “шву” между воспоминаниями бледной девушки, что смотрит в экран с помехами, и мужчины, что решил взглянуть из-за двери командной комнаты. — Разрушение и созидание. Совершенный цикл природы.
Кажется, Хранительница говорит это сама себе, но первые слова ее попутчик слышит предельно ясно. Иронично, с учётом недавно произошедшего рождения Сталесклепа и истории Разрушения Амфореуса. Висмутовые глаза гуляют по стенам и лицам, пытаются выследить тех, кого он не знает, кого не встречал на пути воссоздания. Нет, ничего нового. Из раза в раз всё останавливается на спутнице, которая останавливается почти на середине. Она вновь обращает своё внимание на “катализатор”. Карты кружат вокруг ядра, будто давая ей точный ответ о том, что происходит, точнее происходило здесь. На то это и гадальные карты, верно? Не стоит останавливаться на том, что относится к эзотерике, а не к чёткой науке. Стоит двигаться дальше. Что Ястреб и делает. Он обходит Лебедя, вглядываясь в лица небольшой толпы, которая собралась рядом с “оратором”, который всё продолжал твердить о конце света. По его лицу видно, что это уже превратилось в шутку: широкая улыбка и лёгкий румянец от смеха выдает в нём юмориста, а не конспиролога. Ведь этот же человек и начал внедрят в чужие головы мысль, что ███████ — лишь отражение реального мира, который давно пал в ледяном отражении Фули. Может, он был в чём-нибудь да прав?
— Здесь что-то есть, — отвлекает от очередных размышлений Лебедь. Повернувшись назад на Хранительницу, Ястреб сталкивается со сценой: девушка внимательно всматривается в закрытую дверь “комендантской” комнаты, где обычно сидели “надзиратели” как Айрения. И это единственная комната, которую Конструктор не восстанавливал.
Уже ускоряя шаг, чтобы поймать Хранительницу на непреднамеренной ошибке перед незнанием, мужчина уже тянет руку, чтобы схватить ее за руку, но не успевает. Под прохладной рукой ручка легко двигается вниз. И вместо того, чтобы дать двинуться свободно внутрь, она затягивает в свою чёрную пасть.
— Что происходит?! — слышится эхом голос девушки, которую Ястреб видит прямо перед собой, хватающуюся за дверную раму, пытающуюся удержаться от того, чтобы упасть в темноту. Но слышит словно на другом конце огромного зала. Он сам пытается крепче вцепиться в стену, не уползти в неясную зону, попутно пытаясь помочь, схватить Лебедь за руку.
— Это “чёрная область”, в ней ничего нет! — кричит ей в ответ Конструктор. — Надо закрыть дверь!
Только как закрыть то, что в полуметре от тебя, пока вместе с этим тебя тянет в пустоту памяти? Ветер будто вакуумом пытается втолкнуть побеспокоивших пустоту внутрь. Остается лишь нервно хвататься, пытаться улучить момент, но он каждый раз ускользает, не желая даже давать шанса.
— Держись! — успевает выкрикнуть мужчина, вновь и вновь пытаясь одной рукой ухватить чужое запястье, а второй крепко цепляясь за косяк. И одно неверное движение — попытка закрыть дверь, вытолкнуть их силой “катализатора” — и женская ладонь скользит по дверному проёму быстро и страшно легко. Лишившись единственной поддержки, Хранительница не успевает даже вскрикнуть, как её все таки успевают схватить. Крепкой хваткой хищной птицы, Ястреб впивается в тонкое запястье Лебедя. Впервые за всё их общение она видит, как во взгляде мужчины мелькает искорка тревоги — он сам не знает, что их ждёт в пустоте. Крепко стягивая свою руку, он испытывает удачу, пытается вытянуть девушку, толкнуть её обратно в коридор. Но он не один из Каменных Сердец, кто благословлен самой судьбой на успех. В попытке перехватить, схватить хотя бы удобнее, Конструктор теряет силу в ладони, что всё это время держала двух от пустоты. Напряжение, которое всё это время стягивало плечо и предплечье, заставляет руку сжаться в спазме и резко расслабиться. Вот она, секунда перед катастрофой. Успев лишь кинуть взгляд в двери, Ястреб понимает — всё пошло не по плану, стоило ему согласиться остановиться на коридоре.
Всё вокруг быстро начинает мелькать, как фонари при поездке на ночном шоссе. Двое людей проваливаются в черную яму неосознанного, которого освещено странными окнами, откуда бьет разного цвета свет. Они должны падать, но он не ощущает ни ветер, ни его шум в ушах, ни как он создаёт ожидаемую плотность. Крепко сжимая ладонь Лебедя, мужчина не смотрит на неё саму — он безумно ищет то, что является источником этого странного света. Пока он держит чужое запястье, он уверен, что Хранительница не пропадёт просто так. Самое главное — понять, ведь оно подарит контроль, подарит…
Неожиданно внимание вылавливает картинку того, что источает быстро убегающий вверх свет. Это воспоминания. Отрывки множеств, которые навсегда останутся в его голове — такова судьба памяти Конструктора. Вот, прямо перед глазами мелькает момент: он и Чешир в кофейне ещё до Красного Дня — затем следующее ниже: он сам, Авантюрин, Лебедь и Георгина на Пенаконии в мирах Розалины. И так дальше, и дальше, и дальше. Где-то мелькает совсем личное, как признания и прикосновения, а где-то простое и обыденное, как позавчерашняя лекция у юных эрудитов. Чем дольше они летят по этой будто бесконечной петле, тем быстрее пропадает паника. Даже Хранительница рядом не дышит в панике, а с непониманием смотрит по сторонам. Их не разлучает ветер и гравитация, от чего Хоуквинг прекрасно слышит даже будто мысли рядом стоящей девушки. И тут до него доходит. Они на месте, не двигаются, это воспоминания проносятся мимо них. Он слегка тянет чужую руку на себя. Такое действие отвлекает Лебедя от наблюдения, заставляет взглянуть на Ястреба, чтобы столкнуться с ним почти вплотную.
— Нам придётся зацепиться за одно из воспоминаний, — спокойно, не крича сквозь несуществующий поток воздуха, произносит Конструктор и кивает в сторону пролетающих мимо окон. — Мы оттолкнемся сейчас и двинемся к ближайшему. Главное…
— … вовремя зацепиться? — риторически предполагает девушка, на что без слов получает подтверждение — короткий кивок головы. Но несмотря на её уверенный тон, во взгляде Чёрного Лебедя мелькает тревога, ведь ей всё-таки страшно. — Хорошо.
Конечно, Хоуквинг не может даже представить, в какое воспоминание они попадут, но главное, что они перестанут быть здесь, в неизвестности. Неважно, что увидит Лебедь, ведь он всегда сможет исправить немного её памяти. И глубоко вдохнув, Ястреб с новой силой вцепляется в чужое запястье и тянет девушку с собой вниз. Проскальзывая по несуществующему здесь воздуху, отрицая гравитацию, они быстро оказываются у скоротечного потока картин памяти. И вместо того, чтобы выжидать, мужчина толкает Хранительницу вперед, пробивая её в собственное прошлое. Она пытается что-то сказать, но её голос исчезает в мемории. Материя моментально затягивает последовательницу Фули, на что и расчитывает Конструктор. Но окно, он сам всё еще двигается. Как оказывается, не только они. Окно, рама воспоминания начинает сжиматься. Мемория затягивает второго человека, хозяина воспоминания медленнее, неохотнее. Не упираясь ни на что, кроме сужающейся рамки, Ястреб вдыхает глубже. Уж лучше не дышать, чем испытать гипервентиляцию. Только вот мысли об этом — бесполезная трата времени. Потому что ещё чуть-чуть и рама сжимается все сильнее. Всё ближе и ближе границы картинки сжимаются. Конструктор уже даже не смотрит, что именно за воспоминание перед ним, он впивается взглядом в границу. Как бы он не пытался, в голову не приходит ни одна дельная идея, только домыслы и тревоги. Поэтому остаётся лишь одно — оттолкнуться и закрыть глаза.
(Think Of Me Once In A While, Take Care - …)
Темнота — это не что-то страшное. Страшное то, что рисует воображение в этой самой темноте, и именно этого боится Хоуквинг всю свою жизнь. Странно, что за свои четыре десятка лет он так и не смог перебороть этот страх. Зародившись еще в сердце ребёнка, когда старший брат выпрыгивал из тёмного угла, он оставался у подростка, который не мог спать без ночника, и дожил до взрослого мужчины, которые во всё тех же тёмных углах видит уже не страшные фигуры, а собственную совесть. Даже в теперь собственной квартире он не может находиться долго в полной темноте — так или иначе где-то мелькает свет от ноутбука или телефона, мелькает свет фонарей и машин в окне, или хотя бы слышно, как второй хозяин дома чем-то занят в плохо освещённом углу, что само по себе редкость. На кухне только на ночь выключается лампочка под шкафами, а цифровые часы то тут и там всегда остаются каким-то да маяком в темноте. Но в темноте ужасно не только собственное воображение. Не понимая, открыты его глаза или закрыты веками, Ястреб может лишь пытаться хоть за что-то ухватиться. Попытка дёрнуться, рвануть чуть в сторону заканчивается тем, что он не чувствует ни пола, ни стен. Он не падает, но и не стоит — он будто повис в невидимом пространстве, которое не даёт ему дальше бежать, бежать без остановки. Ещё и ещё — ничего не выходит, и заканчивается лишь тяжёлой усталостью. Двигаясь то вперёд, то в сторону, то пытаясь залезть или спрыгнуть на несуществующие возвышения, энигматик понимает, что уже тяжело дышит. Не понимая, видит он или нет, но чувствуя каждое своё движение, он опускает голову, касается руками, упирается ими в колени. И глаза теперь закрыты точно. Тяжёлые веки смыкаются, а с уст выходит сухой тяжёлый выход. Горячий воздух царапает горло, оставляя его мерзко сухим. У этой темноты нет конца. Утомлённость нагрузкой берёт своё, ведь сознание легко утопает в темноте вместе с измотанным телом.
(Sinkadus (Live) - Tonbruket)
Босые ноги ступают по деревянному полу аккуратно — он знает, где половица начнёт скрипеть сильнее, а какая не издаст и звука. Но он идет дальше, быстро и уверенно, пока дерево сменяется плиткой. Холодное и чуть шершавое покрытие почему-то напоминает керамику бассейна, только рядом не хлопают шлепки. Он ускоряется, идет быстрее. Каменная прохлада скрывается под жесткой обувью зимних ботинок. Под ногами теперь не плитка, а промерзший асфальт и снег. Ненадолго, это всего перебежка до кафеля, до бетонных лестниц и крыши. Дальше? Дальше ничего. Пустота, которую дарит падение, невозможно описать, кроме как полное отсутствие. И если до сих пор единственным ориентиром было ощущение в ступнях, звук и текстура того, по чему шли уверенные в завтрашнем дне ноги, то сейчас... ничего нет.
Дальше лишь сон: бег на износ, где все повторяется снова и снова. Дерево, плитка, асфальт, кафель, бетон, пустота. Дом, школа, университет, Гнездо, корабль, падение. Снова и снова, опять и опять. Подъем, спуск. Он не идет, он бежит, пытается найти в этом странном чувстве выход. И пока его же сознание играет с ним в такие злые игры, разум кричит о свободе. Ведь никто не может запутаться в самом себе, тем более он. Он знает кто он, кем был и кем...
Время останавливается на падении. Воздух и ничего больше. Ни падения, ни еще одного цикла. Кем он будет потом? Нет, есть вопрос сложнее. Кто он? До сих пор в этом сознании не было тело, не было головы. Глаза, которые могли бы хоть что-то сказать, скрыты в несуществующем пространстве. Так кто же он? Студент, что спешит встретиться с наставником? Солдат, что радуется встрече с сокомандниками? Врач, который не верит в огромные числа жертв? Учёный, который пытается дать этому определение?
Так кто же он? Ответ не возникает, как свет в конце тоннеля. Как ключ, его нужно найти в глубине кармана, в котором лежат безделушки, найти для него нужный паз, понять, сколько раз провернуть в замке. В его карманах много ключей, а перед ним не меньше замков. Выбор покрывает руки холодными мурашками, хотя вопрос простой. Многие бы ответили на него сразу, но он не решается. Если он выберет что-то одно, то что станет с другими? Забудется ли то, кем он был в глазах других? Кто он вообще в глазах окружающих? Кто он для себя самого?
(I miss your warm hands - i don’t like glasses)
"Ты живой человек, а не эрудроид. Тебе нужны люди вокруг, друзья и любимые." — девушка из клиники. У неё милое лицо, но она ничего о нём не знает.
"Человек, который любит музыку, а не трель пулемёта. Который ценит даже самую малую жизнь." — тогда был дождь. Они ехали в машине, как заметили котёнка, оставленного всеми. Им пришлось поменяться, потому что он тогда занялся ослабшим животным. Быстрое путешествие до ветеринарной клиники оставило след, но незначительный. Это лишь капля в океане.
"Твоя хитрость превосходит даже самых умных игроков, мой друг. Поэтому карты для тебя не так интересны, как твоё собственное дело." — он выиграл тогда в карты, но не был сильно рад, ведь ему было всё равно. Он получил удовольствие от того, что нашёл новые знания, обнаружил интересные тактики.
"Нет, ты точно не воробей. Ты в разы интереснее. Ты летаешь выше многих, видишь и слышишь больше многих. А если ты захочешь, то и полёт окончится в тихом лесу плодотворной охотой, за которую не каждый бы взялся." — это было слишком поэтично и неожиданно от сокомандника. Действительно, позывные тогда им дали в соответствии.
"Ты не чьё-то оружие. Ты живой человек." — капитан была всегда права. Поэтому она ушла от Конструкторов? Поэтому поселилась на отшибе вселенной, потихоньку забывая лица тех, кого уже нет рядом?
"Я знаю, что мой сын — хороший человек. Не смотря на всё, ты сохраняешь доброту." — мама… Он всегда был близок с ней, и их вынужденное расставание, которое до сих пор режет сердце обоим, скрашивается редкими звонками. И каждый раз она видит его насквозь.
"Ты мой друг, а не какой-то знакомый с другой планеты. Я знаю тебя вдоль и поперёк, как бы ты этого не хотел!" — она всегда честна. Упёрта, как бык — на то ей и рога —, но честна, говоря даже самую горькую правду. И как бы он сам не менялся, она продолжала понимать его мысли, даже не читая их.
"Ты можешь быть кем угодно, это в твоей природе. Но за этим стеклянным образом, в котором многие видят отражение желаемого, я вижу человека, живого и настоящего. Который ненавидит, который любит. Неважно, сколько зеркал было тобой разбито, неважно, что говорят навязчивый голос в твоей голове. Я знаю, что ты..." — он сказал тогда это будто вскользь, но тогда взгляд рассветных глаз казался ярче всех тех, которые они вдвоем видели за свои жизни.
Конструкторы не подвержены забвению. Они помнят всё, когда открывают в себе силы, когда их личность становится более сформированной для того, чтобы стать еще одной точкой в истории вселенной. Поэтому он помнит всё и всех. Помнит горечь утраты, тепло любви и пылкость признаний. Помнит солёный вкус слёз и горечь после долгого смеха, когда голос превращается в свист старого чайника. Он помнит картины пейзажей, помнит портреты людей, которых уже давно нет. Он помнит их слова, помнит их взгляды. И даже если другие не одарованы вечной и бесконечной памятью, то они всё равно помнят, кто он.
Ключ входит в замок спокойно. Поворот.
Щелчок. Замок падает на несуществующую землю. Бледная рука касается ручки, но не спешит толкнуть её вниз.
Имена не дают зря. Даже позывной влияет на человека. Он терпелив и спокоен, расчетливость — его черта. Как ястребы, он не рискует быть на виду, хватая свою добычу в засаде. Он бродит под взглядом двух эонов и только они ему судьи. Холодный и мудрый разум были всегда с ним с самого детства. Все те личины, которые он носил на себе в течение жизни — это он, пусть лишь часть того огромного пазла, из которого он состоит.
Он нашёл своё имя. И теперь дверь открывается вовнутрь.
(Murakami: I’m a Stranger Here - Hiroco.M)
Перед ним каюта. Тихая и одинокая, она кажется почти мёртвым пространством, но только оставленные записи и горящие мониторы говорят, что хозяину пора вернуться за работу. Спокойным шагом Ястреб подходит ближе к доске. Пальцы проводят по столу, по бумагам, которые участвуют в этом беспорядочном марше поисков и расследований. Фотографии полароидов, рукописные записи — всё, что невозможно Конструктор изменить своими способностями без использования собственных рук и творческих навыков. Это неподдельные доказательства существования, рукотворный след человека, который может уничтожить лишь время и сам мир. И это те самые красные нити, по которым теперь бежит разум энигматика в поисках знаний, единственных знаний, которые он пожелает изменить в самой своей сути.
Голос Хранительницы вырывает из этого странного транса. Она оказывается у закрытой двери в каюту. Её лицо покрыто бледной краской испуга, а глаза слезятся будто после пыльной бури. Испытала ли она тот же лёгкий катарсис, что и он сам несколько мгновений назад? Сложно сказать, да и лезть сейчас в чужую голову, когда он находится в столь уязвимом положении — плохая идея.
— Да. Моя рабочая зона. Уединённое место, которое доступно лишь мне, — “подноготная каждого Конструктора”. Он не произносит эту мысль вслух, надеясь, что Лебедь знает это. Но, кажется нет.
— Оно куда… меньше, чем у обычных людей, — она хмыкает, осматриваясь вокруг. — Это непохоже на обычное сознание.
— Потому что это сознание Конструктора, который является еще и одним из Птиц Свободы, — хмыкает в ответ Ястреб. — Нас тренировали делать наше сознание “рабочей зоной”. Местом, куда никто просто так не сможет проникнуть. В каждом ящике находится воспоминание не в виде пузыря мемории, а реальной вещи, записи, фотографии. И всё должно быть сделано твоей собственной рукой. В этом рабочем месте всё должно быть так, чтобы только ты, его хозяин, смог понять и сориентироваться. И поэтому у каждой Птицы это пространство отличается от других. Моё же… раньше выглядело иначе.
В воздухе повисает желание задать вопрос, но гостья удерживается, прекрасно ощущая, что у Конструктора были поводы реформировать не только себя физически, но и ментально после всех пережитых трагедий и несправедливостей. Вместо этого она лишь проходит ближе к доске за мониторами. Давая момент вглядеться, может быть, узнать что-то, Ястреб следит за Лебедем внимательно, пристально. Но не даёт ей много времени, чтобы полностью вникнуть.
— Ты сказала, что чувствовала что-то за дверью, — начинает он, — можешь уточнить, что именно?
Собеседница задумывается, явно подбирая подходящие слова. И правильно, потому что точное описание может сказать Ястребу больше, чем расплывчатые сравнения и эпитеты.
— Это было похоже на то, что ощущалось на крыше — чужое присутствие, которое от нас скрыли, — начинает Хранительница, вновь фокусируясь на доске. — Сначала запах жженого пороха и крови, а затем были слышны отдельные отрывки и фразы. Только они звучали, не соответствуя пространству: у них не было эха и звучали они звонко, характерно для открытой местности.
— Это был один человек или несколько?
— Один, наверное. Было сложно определить из-за двери.
Веря, что его собственный голос Лебедь бы смогла определить, Ястреб напрягается. Никого в тот день в комендантской не могло быть — Арения, которая находилась там чаще всего, тогда уехала к семье, а остальное “начальство” было занято в административных пунктах. Которые, кстати говоря, пострадали первыми.
— Куда вела та дверь? — всё же решает уточнить девушка, возвращаясь взглядом на хозяина сознания.
— “Комендантскую”, так мы её называли, — начинает мужчина, сталкиваясь с чужими глазами. — Точнее, в администрацию той базы. Там находилось наше руководство и те, кто отвечали именно за наш пункт. Там проходили собрания капитанов, сдавались отчёты по миссиям и порой проводились личные встречи. Я бывал там пару раз, но лишь в первый год своей службы, когда больше получал тумаков, чем похвалы. И в Красный День там никого не было из-за… полагаю, всего подряд. Нас в известность не ставили, пусть мы и легко понимали по свету из под двери, есть там кто-то сегодня или нет.
— И в момент Красного Дня там никого не было? — уточняет Лебедь, чем неожиданно вводит Конструктора в ступор. Он не обращал внимания в тот день на начальство, да и в других воспоминаниях он не помнит чужого взгляда на свете под дверью.
— По крайней мере, всё говорило о том, что там никого не должно было быть.
Ответ сам по себе находится будто из воздуха — кто-то помнит голос за дверью, но не обратил внимание. Причём так, чтобы он оставался “живым”, даже когда время остановилось. Размышляя над этим, Конструктор быстро находит на столе полный план этажа и распечатанный лист данных посетителей в тот день. Не несколько, а десятки, сотен имён с разными позывными и кодировками. Хранительница всматривается в каждое, отмечая закономерности, замечая и имя Ястреба. Не позывной, именно имя.
— Даниель И. Хоуквинг…, — негромко читает девушка, не вызывая у рядом стоящего никаких чувств. По крайней мере таких, что появляются яркой искрой в глазах или в уголках губ. — Я думала, у тебя имя…
— Посложнее? — быстро схватывает чужой поток мыслей Хоуквинг. — Нет, оно простое. Поэтому в отряде ко мне редко по нему обращались — слишком много тезок.
— Оно сейчас только для близких.
Разговор ни о чем окончен, и девушка замолкает, вновь оглядывая каюту, чем даёт Ястребу возможность обдумать всё с самого начала. Но её внимание не отходит от мужчины: кто именно его близкие? почему он скрывает и второе имя? зачем он скрывается так долго под своим позывным?
Вот она, граница, через которую Хоуквинг не даёт перейти каждому. Его личный ящичек Пандоры, в который могут заглянуть глазком лишь некоторые эрудиты, а немного приоткрыть — друзья и семья.
— Почему думаешь на него? — ровным, бесстрастным голосом уточняет энигматик, перебирая страницы документа. — Неужели лишь потому, что видела нас две секунды рядом?
— В воспоминание, куда я попала… — начинает девушка, незапланированного находя в себе искру желания поиграться со словами, с трактовками. Она кратко улыбается, подходит ближе к своему собеседнику и, касаясь рукой стола, пытается украсить его внимание полностью, ведь ей интересно увидеть реакцию на эту странную игру в угадайку. — Там была гроза, а я сама оказалась на пляжу.
“Один из сотен побережий, где я был” — хмыкает сам про себя Ястреб, все не обращая своего взгляда на Лебедя. Но тут проскакивает мысль, быстро и почти мимолётно. С Рацио был лишь один пляж в грозу. И как бы не было стыдно, что осознание заняло время, и неловко за то, как он сейчас реагирует, Хоуквинг не обращает внимание, как его брови поднимаются вверх, а на щеках появляется лёгкий, еле заметный румянец. И несмотря на это, глаза остаются спокойными.
— Пляж, где господин Доктор признался вам в чувствах, — видя реакцию осознания, быстрее запланированного даёт ответ Хранительница. И до сих пор Конструктор никогда так не радовался, что эта сцена не закончилась мило и целомудренно. — Никогда бы не подумала, что увижу подобного ему человека с настолько чувственной речью. Как давно это было?
Но дальше вопросы сам энигматик не слышит. Во-первых, ему неинтересно копаться в его нынешней личной жизни, хотя в иной компании он даже рад вспомнить столь редкую романтику в своей жизни, а, во-вторых, у него есть другое дело. Быстро в его голове всё возвращается в правильные рассортированные ряды, превращается в систему размышлений: этаж, пробел, который привёл их сюда, голос. Ему неинтересно сейчас вспоминать галечный пляж, чаек и чужие слова признания в чувствах. Ему важно понять, что происходило почти шесть лет назад.
(Waltz Mirage - Ilya Beshevli)
— Голос. Мужской или женский голос? — отрывает от темы Черную Лебедь мужчина. Она вздыхает, принимая свой проигрыш, и отворачивается, взглядом вновь гуляя по каюте.
— Мужской. Кажется, — краткий ответ. Кажется, именно такие и нужны Конструктору. Он кивает и возвращается к списку имён, посетивших Гнездо в тот день. Беря ручку, пальцы ловко ограничивают почти самый конец: посетители за последние три часа —, после чего ладонь легко достаёт будто из ниоткуда толстую папку.
Данные всех “действующих” Птиц. Потёртая от времени, пыли и обрушения целого здания, она все же хорошо сохранила свой вид. По крайней мере, в памяти Конструктора. В папке — огромное количество досье и личных дел, указанных кратким списком дат и кодовых названий. Не имея даже понятия, кому-то может это показаться даже каким-то странным чеком, когда на деле за каждым названием стоит не самая простая миссия. Но не задания сейчас интересуют Хоуквинга. Ему нужно совпадение. Сравнивая личные дела со списком, он не находит сразу то, что ищет. Почти все — его знакомые или те, кто есть в списке участников. Почти. Висмутовый взгляд останавливается на нескольких. Неясыть — член дипломатического подразделения, женщина 45 лет, которая всю жизнь работала с правительственными данными, но она официально погибла в Красный День. Ястреб видел её, точнее её мертвое тело. Она не выбралась, оставив детей и мужа дрейфовать на дредноуте. Пустельга — разведчица, 26 лет, занималась шпионажем вне конфликта с КММ и Аббердуком. Не подходит, хотя она постоянно выходила и входила обратно из здания. Орлан — 28 лет, один из военных, с которыми у Ястреба были личные недопонимания. Он работал на фронте с КММ, устраивая небольшие и незначительные теракты, когда те устраивали их первыми. Могло ли быть так, что он стал двойным агентом? Провёл внутрь человека, которого не должно было быть тогда в здании? И последняя… На её имени Хоуквинг останавливается дольше, всматривается внимательнее в пустоту файла папки, где должно быть её досье. Сорокопут. Как и Пустельга, она выходила и возвращалась несколько раз. Только мужчина знает, что она покидала Гнездо как минимум ради того, чтобы встретиться со своей племянницей, с Чешир. Но она выходила еще до этого. И зашла через чёрный вход, потому что следующая регистрация её имени идёт как еще один выход — когда она пошла встречаться с Чешир. Все имена мелькают будто на стене с записями контрольных точек их расследования, они связываются красными линиями, дополняются его собственными мыслями, которые печатаются у него на глазах прямо на стене.
Тяжело, но бесшумно выдохнув, Ястреб останавливается. Нет, это не первая его остановка здесь, на этом моменте, потому что возможная правда слишком пугала его. Но тогда, полгода назад, когда он смог добыть досье всех Птиц этого сектора, он скинул всё на то, что информация о Сорокопуте была стёрта, как и о некоторых других. Но сейчас, увидев ее в мемории, поняв, что кто-то лично стёр всю информацию о ней именно в его голове — всё это толкает на страшные мысли.
Что если Сорокопут — та, кто и является двойным агентом? Что если она жива и сейчас выслеживает оставшихся Конструкторов? Что если именно она… Нет, она не могла устроить покушение на собственную племянницу и ученика, которого воспринимала как чуть ли не собственного сына. Тревога собирается горьким комом в горле. Почему это так хорошо складывается? Почему именно она — то действительно недостающее звено? Перед глазами все начинает покрываться помехами, голову сжимают в тиски. “Сорокопут — единственный верный ответ”, “Я не могу закрывать глаза на правду, когда именно за ней я так долго охочусь”, “Что я скажу Чешир?”.
Чёрный Лебедь аккуратно прикасается к его плечу, на что получается резкое одёргивание. И обычно мужчина бы устоял, крепко держась на своих ногах, но сейчас такое лёгкое движение отталкивает его в сторону. Всё расплывается перед глазами, когда он пытается повернуться и взглянуть на Хранительницу. Всё наклоняется.
Его пытаются схватить за плечи, но вместо хватки Конструктор слышит вскрикивание. Как крик тех, кто видел, как осколки зданий падают на них. Как крик тех, кто бежал от снарядов. Сознание закрывается вместе с тем, как сам мужчина падает без чувств. Вокруг снова темно.
(Carry Me - Nick Cave & The Bad Seeds)
Он был предупреждён. Нет, не только слова Лебедя, что его затея опасна. Он был предупреждён всеми, и это не первый раз, когда он ненамеренно пренебрегает этим.
Это был конец прошлого года. Оставив Чешир с её призраками прошлого по её же просьбе, Ястреб сам оказался один на один со своими. Амфореус, Сталесклеп и Четвёртое мгновение Нус. Четыре дня в лаборатории, когда ночь и день слились в один нескончаемый поток информации и тревоги, когда все бытовые и личные проблемы спотыкаются о реальность и ее ужасы. Они пытались разработать вакцину, у них получилось. Но после этого достижения была лишь пустота и измотанность.
Тогда в квартире на Сипохии было совсем тихо. Свет везде был выключен, только в ванной горел светильник у зеркала. Он освещал непривычно бледную фигуру, склонившуюся над раковиной. Почти белые в свете лампочки плечи время от времени вздрагивает в тяжёлом дыхании, а с мокрых русых волос падали редкие капли воды. Ястреб пытался сделать всё, чтобы привести себя в чувства, но варианты, которые были ему доступны уже не могли помочь ему справиться с тем, что убивало многих Левиафанов. И самый действенный способ — медикаменты — сейчас отсутствовал. Спазмы редкими ударами покрывали всё его тело, от чего и так броская болезненная фигура Конструктора казалось совсем разбитой. И пока тело пыталось сохранять ту стойкость и силу, выработанные годами подготовок, сознание сдавалось. Оно поднимало всё с тёмного дна: мысли, тревоги, воспоминания —, смешивало это с реальностью, которая походила уже не на картинку, а на поток данных. Сейчас перед раковиной стоит не человек, а лишь нули и единицы. В хаотичном движении они менялись, стирались в линии, текст. Метая взгляды по сторонам, мужчина видит лишь данные и свои выводы. Красный по чёрному. Чрезмерный анализ, так это назвали. Сначала перед глазами визуализируются собственные мысли: данные о том, что ты видишь. Затем мир становится лишь проекцией собственного сознания: ты начинаешь видеть то, как твой собственный мозг воспринимает все, то есть поток слов, цифр, кодировки цветов. А после это все смешивается в жутком коктейле с головной болью, писком в ушах. И сейчас, не понимая даже структуру раковины, температуру воздуха и насколько его собственное тело уже покрылось мурашками от холода, Ястреб смотрит в зеркало.
Тихий рёв. Удар, треск. Звон разбитого стекла. С грохотом сначала падают осколки, а затем с шумом роняется и тело. Удар приходится по лбу, затем на плечо об кафель. Теперь рёв перерастает в тихий крик, затем и в плачь. Лежа почти на боку, мужчина, закрыв голову руками, прижимается разбитым лбом к коленям. Ему больно. Просто больно. Распирающее и сжимающее одновременно ощущение мешает ему даже нормально вдохнуть, делают его слабым, беспомощным. Всё, что он может делать — пытаться. Пытаться дышать, пытаться пробиться сквозь этот шум. Но он не может. У него не осталось сил. Сквозь чёрные и прозрачные слёзы, он пытается посмотреть хотя бы на свои руки, но видит лишь темноту. А дальше только мрак бессознательного.
Он впервые подумал, что действительно умер. Глупо, нелепо умер в пустой квартире, в ванной на холодном кафельном полу. И ведь при вскрытии не будет ясна причина смерти — он полностью здоров. Только его тело, его мозг устал держать столько информации, видеть и получать её даже сейчас, когда вокруг скапливается лишь темнота.
(Only Ones Who Knows - Arctic Monkeys)
Тогда он проснулся лишь на следующий день. Ладонь перемотана, в запястье поставлен катетер от рядом стоящей простенькой капельницы, а на лбу наложен шов — его не видно, но Хоуквинг прекрасно различал специфическое ощущение стянутой кожи. Сквозь тяжёлые веки Ястреб видел немного, но он видел мир, реальный и не покрытый информацией. Он видел кровать, столик при ней, на котором лежат препараты, видел капельницу с раствором; их спальню, видел Рацио, который читал в тот момент книгу, сидя на притащенном сюда небольшом кресле. Тот не замечает чужое пробуждение, и не из-за книги — лицо выдавало в нём усталость и недосып. Эрудит не спал всю ночь, ведь здесь нет медсестры, которая быстро среагирует на изменение данных, сама сможет что-то подправить. Они тут вдвоём, оба подписавшиеся на эту авантюру.
Тогда в груди энигматика было много чувств: от ужаса осознания случившегося до бесконечной благодарности —, но в разбитой голове был лишь один вопрос.
Его голос звучал хрипло и тихо. Вместе с этим сухость и першение доказали — Конструктор сорвался. Единственное слово быстро приманило к себе внимание эрудита: он быстро оставил книгу, одним шагом оказавшись у кровати. И даже в такой спешке чувствовалась уверенность, расчетливость. Веритас метнулся не только из чувств, но и из чёткому медицинскому регламенту.
— Не говори, — негромко прерывал повторение вопроса мужчина. Его ладонь коснулась запястье, шеи у уха Конструктора, проверяя пульс всеми удобными способами. — Тебе нужно восстановиться, а не спрашивать глупые вопросы.
Глупые... Возможно, они такими и являлись. Глупыми, бесполезными. Зачем спрашивать то, что уже случилось? Факты не опровергнуть просто так. Рацио спас его и уже не в первый раз. И причин много: врачебная обязанность, человеческое сострадание и простейшие чувства. Поэтому Хоуквинг промолчал. Он больше ничего не говорил по поводу случившегося, не вспоминал произошедшее, не обсуждал собственный вопрос без ответа.
— Я принесу тебе поесть. Надеюсь, за полминуты ты не решишь отправиться на тот свет? — риторический вопрос звучит уже от самого Веритаса, но в отличие от того, Даниель даёт молчаливый ответ — кротко качает головой.
— Только без кофе. Оно мне лучше не сделает.
Глубокий вдох грудью, и висмутовые глаза закрываются тяжёлыми веками. Сейчас он один. Рядом нет никого, кто бы знал, что ему поможет. Вновь пренебрегая собственной жизнью, он делает шаг вперед игнорируя шум и писк, игнорируя собственное сознание, которое медленно разрывается на части. Ведь сегодня, только сейчас он может найти ответы на вопросы, которые он может задать лишь самому себе. Не важно, заплатит он еще один шрамом или же травмой, несовместимой с его жизнью. Ради Чешир, ради их цели, ради обещания Рацио найти истину — ради всего этого он рискнёт.
Ястреб стоит вновь перед дверью. Вся его жизнь состоит из них, из выбора в какую войти сегодня. Но сейчас его разум лишь пытается справиться с его собственной перегрузкой, поэтому воспроизводит самое простое, что он может представить. Если, конечно, дверь из тёмной вишни с медной ручкой можно назвать простой. Но вокруг ничего нет. Но он дышит, он видит и чувствует, поэтому он вряд ли мёртв. Всё не так плохо, как год с лишним назад.
И не видя мира, Ястреб поворачивает дверную ручку вниз.
Глава II. Шип и перо.
Свет ударяет в глаза вспышкой. Ветер прохладно тянет в сторону, чётко говоря за вид, где именно теперь оказывается Хоуквинг. Но привыкнув к естественному свету заката, он вглядывается, и понимает одну простую вещь — он стоит на крыше, на этой чёртовой, проклятой всеми крыше. И рядом с ним Лебедь. Её лицо все такое же бледное, но в этот раз бледность не от шока, а от усталости, изнеможения. Вид Ястреба в сознании перед ней, явно дарит девушке какую-то надежду, от чего на её губах появляется простая кроткая улыбка. Но на его лице все также покоится холод, хотя висмутовые глаза выдают с потрохами — сердце наполнено тревогой.
— Все в порядке? — всё же спрашивает Конструктор, осматривая ещё раз Хранительницу.
— После того, как ты потерял сознание, у меня получилось выскользнуть сюда, — складывает руки в замок девушка. Она намеренно обходит ответ на вопрос? — Это спасло меня от того, чтобы застрять в бессознательном пространстве. Поэтому пока ты приходил в себя, я разобралась с частью мемории. Теперь мы можем находиться здесь спокойно.
— Хорошо, — неясно на что положительно отвечает мужчина. Хотя от себя он не скрывает, он не рад, что его “переоценка” самого себя могла погубить не только его самого. — Получается, сейчас мы сможем посмотреть воспоминание целиком?
На это Чёрный Лебедь лишь кивает. Уже увереннее она делает шаг, двигается ближе к краю крыши, всматриваясь в пропитанный будто кровью закат. Даёт время собраться с мыслями и подготовиться к ответам? Возможно. Но даже если нет, так у Хоуквинга появляется возможность взглянуть на кое-что ещё. Это него его воспоминание, но оно дано ему человеком, которая доверяет ему жизнью.
(Противотень - солнце слепит меня, и я снова опаздываю к тебе)
Глубокий вдох. Открывая глаза Хоуквинг видит всё тот же знакомый закат, фигуру Чёрного Лебедя у края крыши. В реальности не прошло и нескольких секунд, но для него прошла будто целая вечность. Горькое послевкусие снова наполняется в горле, но в этот раз перед глазами ничего не плывет, собственные мысли не материализуются перед глазами. Всё в порядке. У него ещё есть время. Поэтому мужчина двигается ближе к Хранительнице.
— Что было там, в сознании? — спрашивает девушка, переводя взгляд с заката на своего собеседника. — Я никогда не сталкивалась с таким.
Хочется дать ответ сразу, не тратить время, но что-то останавливает энигматика, заставляет потянуть время. Может быть, страх?
— Прежде чем я отвечу, хочу узнать, что именно ты видела, — начинает он, — что происходило в тот момент, когда я искал информацию?
— Хм, всё будто начало погружаться помехами, — не ища долго подходящих слов, не роясь в памяти, отвечает последовательница Фули. — К чему бы я не прикоснулась отзывалось словно ошибками. Сначала я предположила, что это, возможно, твоё собственное сознание не даёт мне доступа к памяти — я слышала о таких эффектах у Конструкторов Информации —, но после поняла, что проблема в другом. Вся комната начала погружаться в темноту, словно кто-то затемнял фотографию, повышал контрастность. И после этого всё начало рушиться, падать в эту самую темноту. Когда же я прикоснулась к тебе, ты будто упал замертво, но оставался в на месте, не проваливаясь в этой мгле. В итоге мы остались одни посреди мрака, откуда я смогла перенести нас в точку воспоминания. Благодаря тому, что я знаю конструкцию твоей памяти, это не составило проблемы.
— Понятно, — хмыкает Хоуквинг, опуская свои глаза на собственные ботинки. — Это называется чрезмерный анализ. Любой Конструктор неосознанно воспринимает любое пространство и событие, как информацию. И Левиафаны, те, кто находятся на пике своих сил, страдают таким анализом: они не могут прекратить воспринимать всё вокруг себя, а накопившаяся память и данные о ранее полученном начинают смешиваться с реальностью. Сначала это просто галлюцинации, после это влияет полностью на восприятие мира: ты перестаёшь видеть объекты, ты видишь цифры, образы, низкополигональные модельки предметов и людей; перестаёшь слышать, лишь читаешь чужие слова, как текст для слабослышащих. И рано или поздно, это заставляет мозг закипать, сознание теряется во всём этом потоке. В лучшем случае, ты просто теряешь сознание. В худшем — впадаешь в кому. Тело прекращает слушаться, ты просто начинаешь дрейфовать, — и здесь ответ останавливается буквально на секунду, — и там либо тебя находят, дают необходимые препараты, чтобы справиться с этим, либо твоё тело полностью сдаётся и выключается.
— То есть люди умирают от этого?
Вопрос звучит не наигранно печально. Возможно, потому, что Лебедь чуть не оказалась в момент смерти человека. Возможно, потому что ей правда жаль.
(Stay Calm, Keep Quiet - Low Roar)
Неожиданно дует ветер. Тогда же Ястреб понимает, время здесь не остановлено. У них просто есть ещё несколько минут.
Небо. Оно лишь кажется издалека красным. На деле оно голубое, мягко переходящее в оранжевый. И только там, где-то у самого горизонта виднеется красная каёмка. И облака, они не алые, они сиреневые, фиолетовые, лишь отражая ту узкую линию неба у самой границы, за которой уже тонет солнце. Они плавно раскинулись по всему небесному полотну, будто мягкая вата, свидетельствуя тому, что следующий снегопад будет только завтра. Мягко дуя с востока, ветер не колется, не щипит холодом, он аккуратно сдувает все невзгоды. И сейчас, в этот короткий момент покоя, Хоук понимает одно. Даже если мир, находясь на грани своего разрушения, одевается в красоту и покой, что несут за собой лишь дурные вести, чем нагоняет тревогу и страх, энигматик не может отрицать — он не видел закатов красивее, чем здесь. И видя его, любуясь им будто в последний раз, Конструктор чувствует, как рождается та слабая надежда, которая пробирается сквозь тревогу и страх. Надежда, что рано или поздно он снова посмотрит на солнце, такое же тёплое и далёкое, на одной из крыш домов своего собственного мира. Буря не длится вечно. И если не он, то кто-то другой найдет способ разогнать облака.
Всё, у чего получается отвлечь Конструктора от мыслей и заката — шум позади. Всё же время идёт, а это значит, что пора столкнуться с реальностью снова, не важно, насколько она несправедлива.
Повернувшись на шум, Ястреб быстро узнаёт лицо, форму женщины, что спокойно проходит вперёд к краю. Кажется, что она идёт прямо на них, но по её лицу ясно, что она не видит их. Они лишь проекция реальности, настоящего, когда она сама — лишь память, восстановленная по кусочками и сквозь боль. И нельзя отрицать, Сорокопут красива. Всегда хорошо подобранная одежда, даже если это военная форма — любая ткань будто сидит на ней как с иголочки. Так и сейчас, накинутое на батлсьют пальто, свободно лежащий на плечах шерстяной шарф, которая подарила ей Чешир. В женщине красив не только вкус. Аккуратное овальное лицо, но чёткие, почти острые линии бровей, которые чуть приподняты кверху, скулы. Она похожа на красивую фарфоровую куклу, которая не пугает, потому что ты ею любуешься всегда и везде. Она никогда не носила макияж на службе, лишь на праздники и вне своего дела. Так и сейчас её глаза подчеркнуты лишь светлыми ресницами и серо-голубыми радужками глаз. Тапетум поблескивает в садящемся солнце. И всё это время, что она смотрит на закат так же, как и её ученик, казалось бы, секунды назад, на её лице мелькает лишь еле заметные усталость и скорбь. И как бы не хотелось, Хоуквинг это замечает. Он видит, что на её совести лежит непростое решение, ведь ещё тогда она знала чуть больше, чем стоит знать всем.
— Совсем скоро должен подойти я, — тихо, будто сам себе произносит Конструктор, подходя ближе к призраку прошлого. — Когда я поднялся, она должна была стоять у края.
На это Лебедь лишь молчит. Ястреб и не против. Он поворачивается вновь на запад, смотрит вновь на рассвет, будто стоя здесь и сейчас с реальной наставницей. Раньше у них получалось проводить достаточно времени вместе на тренировках и после. В конце концов она помогала ему с поступлением в университет, участвовала в организации внутренних экзаменов, и порекомендовала его в Гильдии Эрудитов, как подающего большие надежды учёного. Странно, до сих пор эрудит не задумывался о том, что бы было, не будь Сорокопут столь настойчива в исполнении мечты еще тогда юноши — стать тем, кто не просто помогает, а спасает людей, открывая новые горизонты. Может быть, он тогда бы не стал членом Истории Кванта, не поднялся бы по лестнице до главы, а там и до знающих. Может быть, не встретил бы госпожу Корво, Мидже, Веритаса… Тем более с появлением Чешир, он смог увидеть женщину и вне её службы, в домашней обстановке, где от неё не требовали сложных задач и выполненных целей. Тогда Хоуквинг и увидел, что у каждого человека есть не только одна сторона. После этого они стали чаще встречаться на праздниках, пересекались там, где Даниель никогда бы не подумал её увидеть. За те двадцать с лишним лет она стала ему второй семьей, так же как и он для неё. Ведь она не смогла взростить сына — он умер сразу после рождения, оставив как на теле, так и на сердце тяжёлый, почти невыносимый шрам. Поэтому Хоуквинг почти стал им. Со школьной скамьи до первых миссий, с первой сессии до написания кандидатской работы. Она была всегда рядом. Но не сейчас.
Как бы не было тяжело сейчас, но Ястреб, закрывая глаза, принимает возможную реальность — Сорокопут может быть замещена в том, что их дом пал, что он и Чешир были почти убиты, а теперь почти стёрты с лица истории всего космоса. Как бы она не была дорога ему, его подруге, он должен принять истину и решить всё так, как требует того справедливость. Не только ради правды, но ради самого себя.
(STORM II — Yung Lean, Gener8ion)
Шаги. В этот раз более быстрые, лёгкие. Хоуквинг быстро понимает, что это его шаги. И действительно, вновь обратив взгляд на дверь, он видит, как из-за двери выскальзывает фигура в бордовой парке, потёртых темно-синих джинсах. Русые волосы слегка растрёпаны в стороны после быстрого подъёма на самую крышу. На этом Ястреб отходит к другому краю крыши, как и Лебедь, всё время наблюдающая за рефлексией своего спутника. Теперь они лишь настоящие наблюдатели: их не затягивает друг к другу, не сплетает их сознание в одно. Это правда, которая была скрыта от того, кто был готов докопаться до неё любой ценой, кто теперь готов принять её.
— Как всегда точно по времени.
Тогда голос Сорокопута звучал как неожиданный дождь при ясном небе, но сейчас он звучит спокойнее, ожидаемее. Даже если Хоуквинг не помнил до этого момента чужие слова, он чувствует дежавю — знак того, что он идёт по верному пути.
— Наставник Сорокопут, — встав почти по стойке смирно, салютует “Ястреб”, — я надеюсь, вы не собираетесь меня отчитывать за… что-нибудь? — неловко усмехается парень, удобнее беря праздничный пакет с подарком. — Вроде как, я ничего такого не делал.
— Нет, Ястреб, сегодня без уроков и наставлений, — спокойно убеждает своего подопечного Сорокопут. На её лице мелькает совсем недолго честная подбадривающая улыбка. — Ты хотел обменяться подарками, так?
Конструктор кивает и поднимает пакет. Аккуратный крафтовый пакет с белым рисунком от руки: ласточки и азалия.
— Вы скоро уедете, поэтому ловлю момент перед вашей командировкой.
Да, за неделю до всех событий, Сорокопут сообщила ему и Чешир о том, что уезжает в командировку на неизвестный срок. Что-то связанное с отделением Птиц Свободы на другой дружественной планете. Ни у кого не появилось вопросов тогда, ведь это не было редкостью. Только сейчас Хоуквинг в настоящем ловит этот момент, словно записывая его на очередную заметку, которая перерастёт в ещё одно доказательство.
— Поэтому с Наступающим вас, — показав на лице слабую, но искреннюю улыбку, произносит Даниель и протягивает не самый лёгкий пакет. — Надеюсь, вам понравится.
Там были ёлочные украшения и несколько спелых гранатов — почти классический подарок в их мир, но наполненный традициями и уважениями. Игрушки “Ястреб” вместе с Чешир тогда нашёл на ярмарке местных производителей незадолго до произошедшей трагедии. Цены кусались, но оно стоило того.
Только вне своего наставничества она обращалась к нему по имени. Он тоже знал её имя. Только сейчас уже не вспомнит и вряд ли услышит.
— Я хотел ещё узнать, даты командировки до сих пор не уточнили? — интересуется “Ястреб”. Этого не было в прошлый раз. Дальше был компас и всё. Вырезали глупый вопрос?
— Ещё нет, — качает голову Сорокопут, кладя руки в карманы. Она всегда быстро замерзает, так что и сейчас неудивительно, что женщина пытается максимально не терять тепла. — Возможно, мне придётся переехать туда.
Она не говорит о возвращении. Уже знает, что после сегодня они не пересекутся?
— У меня также есть подарок для тебя, — переводит тему наставница и аккуратно беря руку молодого человека, кладёт в неё знакомый чёрный компас. — Мне кажется, он понадобится тебе.
“Ястреб” поднимает инструмент ближе, осматривает его корпус, после чего открывает крышку и с лёгким непониманием оглядывает и “начинку”. Обычные стрелки, обычные деления сторон света. Ничего странного в этом компасе никогда и не было, но почему тогда именно его Сорокопут дарит ему? В конце концов он обучен ориентации в пространстве, даже если это закрытая коробка без окон и дверей.
— Не беспокойся, он не только показывает стороны света, — с лёгкой улыбкой отвечает на удивление подопечного наставница. — Такие компаса настроены на резонацию с Путём, по которому идёт человек. И не важно какой: Разрушение, Эрудиция, Энигмата или Память — он в любом случае поможет тебе идти дальше и не сбиваться в твоём истинном курсе.
— В первый раз слышу о таких, — хмыкает “Ястреб”, закрывая компас. — Надеюсь, мне не придётся разбирать его, чтобы понять, как он работает?
— Я думаю, ты найдёшь без проблем систему его работы, — улыбается Сорокопут. — Но я хотела сказать тебе кое-что ещё. И это, к сожалению, более серьезная тема.
Этого не было. Ничего не меняется в сознании нынешний Хоуквинг не сливается сам с собой, с Лебедем: девушка не менее внимательно наблюдает за историей — значит, всё в порядке. Значит совсем скоро он получит ответ на свой самый главный вопрос.
(To Darkness / Kripa - Mumford & Sons, Laura Marling, Dharohar Project)
Женщина кивает головой, предлагая своему подопечному подойти ближе к краю, что они и делают. Ставя пакет на поребрик, Сорокопут вновь поднимает взгляд к небу.
— Ты проделал хорошую работу, добравшись сюда.
По спине пробегает холодок. Серые глаза гуляют по небосводу, будто ищут какие-то следы чужого присутствия. И короткая мысль, что, возможно, она ищет вертолёт или самолёт, летящий к её следующей невидимой точке назначения, рассыпается в прах. Взгляд Сорокопута направлен на реальность, на настоящее, на реального Ястреба.
— Тебе пришлось переступить через собственное стереотипичное мышление, рискнуть раскрыть все свои карты. Даже те, которые ты хранишь у самого сердца, — без запинки продолжает женщина. Она смотрит на своего уже повзрослевшего, испытанного жизнью ученика так, будто действительно видит его. — Я рада этому. Это значит, что ты смог вырасти за всё это время.
Нет, это невозможно. Прошлое не может вмешиваться в настоящее, тем более когда это всего лишь воспоминание. Неужели она вправду начала говорить с пустотой? Чтобы проверить, Ястреб начинает двигаться влево. И взгляд женщины следит за ним, зная каждое его действие.
— Чтобы дать ответ на мой вопрос, ты должен будешь знать ещё кое-что.
Её пальто мягко развивается на ветру, оголяя надетый военный костюм. Она готова к тому, что произойдёт дальше, но знает ли она в действительности, что наступит уже через пару секунд, пару минут?
— Что это значит…, — слова сами слетают с уст Ястреба. Он не смотрит на самого себя в воспоминание, он смотрит только на Сорокопута, которая продолжает следить за ним. Её лицо неизменно равнодушно.
Никто не заметил, никто не обратил внимание на то, как хлопнула дверь, как начали раздаваться увесистые уверенные шаги. Лишь голос неизвестного привлекает к себе внимание, отвлекая даже наставницу от того, чтобы разговаривать с призраком. Поворачиваясь вместе с ней и прошлое, и настоящее не видят ни лица, ни формы, а прислушиваясь к голосу вновь понимают — его невозможно различить от зашифрованной аудиозаписи.
— Полковник █████, — произносит звание и неслышимое имя Сорокопут, даже не повернувшись к человеку высше её по статусу.
— Полагаю, я могу вас поздравить со вступлением в гражданство Пир-Пойнта и системы Эпсилон? И, конечно же, в наш отряд.
Но неизвестный не успевает даже договорить, как “Ястреб” достаёт с ремня под паркой пистолет. Даже в самые сытные дни Птица должна быть готова к охоте. Но вместо паники он видит лишь заинтересованность в Сорокопуте.
— Что всё это значит?! — нервно выпаливает молодой человек, направляя оружие на неизвестного, пока его не перекрывает знакомый белый цвет батлсьюта. Женщина глубоко вдыхает, поднимая на секунду взгляд в небо.
Даниель смотрит на наставницу с непониманием. Но женщина стоит спокойно, опустив руки. В её словах не звучит угроза, скорее вызов. Очередная проверка его характера, его силы, которая обычно заканчивается тумаками и критикой.
— ████████, ты достала необходимые данные?
Кто, чёрт возьми, это? Что за данные? Ястреб щурится и стискивает зубы, пока Лебедь все крепче сжимает его плечо. Они были правы, что на крыше был кто-то еще, они увидели эту зацепку, но почему его лицо так размыто, покрыто помехами статики и шума?
— Сосредоточься, Ястреб, — говорит Лебедь, удерживая Конструктора от того, чтобы провалиться в мир реальной памяти. Всё это время стоя позади компаньона, девушка молча наблюдала. Лишь накал реальной ситуации заставляет её подойти ближе. — Я не смогу удерживать нас, если ты не сможешь собрать все детали.
Собрать детали, да, именно оно. Именно это мужчина и делает. Он изучает кусочки того, что не вызывает у него ужасную головную боль, ищет момент прорехи, который был в подставном воспоминании. И находит его. Сорокопут, не отворачиваясь от теперь своего реального в памяти ученика, передаёт флешку. Тот с довольной улыбкой забирает её.
— Все данные ████████ и Птиц Свободы в одном месте, — уже четче звучит голос, уже лучше виден образ. Женщина является будто светом в этой черноте цензуры, позволяя разглядеть щель, пролезть в неё и увидеть картину в полной мере. — Прекрасный подарок, ████████ .
Сначала перчатки и ружьё в левой руке. Что это за модель? Отсюда не видно, но анализ подсказывает, что это не среднестатистическая, но подготовленная модель от КММ. Теперь проявляется одежда — это серо-красный костюм, будто полу-официальный, полувоенный: пальто, напичканный портупеей, ремнями и элегантно вшитой броней. А на плече красуется знакомая эмблема Корпорации. Это человек из КММ, но тогда почему он здесь? Присутствие агентов КММ было под строгим контролем, тем более на территории Птиц Свободы. И теперь Ястреб вспоминает лицо. Чёрные волосы, небритая челюсть. Шрам, разбивающий левую бровь и превращающийся будто в рог осколки, режущие линию волос, уходящие дальше к темени. Пронзительные до некомфортного светло-серые глаза. Мужчина средних лет, агент КММ, явно прошедший какую-то свою войну и будто потерявший разум в ее преступлениях. Но как его зовут…
Воспоминание возвращается, песок продолжает сыпаться вниз.
— Неужели это твой отпрыск? — некрасиво ухмыльнувшись, спрашивает агент КММ, переводя взгляд с “Ястреба” на Сорокопута. — Он уже готов?
— Мой ученик, — отрезает от дальнейшей череды вопросов женщина. — Нет, не готов. Он ещё на нашёл то, что он сможет принести этому миру.
Такой ответ не вызывает удовольствия у КММ-щика, от чего уголок его губ неодобрительно поднимается. Сразу становится ясно, что если это не найм рекрута, то это просто трата времени.
— Тогда разбирайся с ним, и уходим. Это приказ.
Сорокопут на миг лишь кидает взгляд из-за плеча на подошедшего ближе мужчину. Будто давая этим немое осуждение, она возвращается вниманием к своему ученику. Он же в замешательстве. Сердце бьется в его груди, взгляд не сходит с лица наставницы. Попытки вновь и вновь проникнуть в ее мысли, залезть за то, что кроется за голубыми глазами оказываются провальными. Пока концентрация не спадает, “Ястреб” не теряется в моменте, ведь случается кое-что, сильнее отвлекающее его растерзанное сознание.
(Iron (2025) - Woodkid)
Яркая вспышка. Одна, две, три, пять, десять. Их становится все больше и больше. Они, словно падающие звёзды, окрашивают красное закатное небо. Но такое не характерно для этого часу, для этого времени года. “Звёзды” несутся будто намеренно медленно, рассекая краснеющий небосклон. Это очаровывает, но совсем ненадолго — “Ястреб” возвращается всем своим существом сюда, в эту секунду, направляя оружие на ту, кого мог бы назвать своей кровью.
— Ты думаешь, что сможешь выстрелить?
Вопрос, который заставляет сильнее впиться руками в рукоять оружия голыми руками. Сорокопут подходит ближе, разводит руками, будто давая своему ученику закончить их последний урок. Но он медлит — это критичная ошибка, у которой нет возможности исправления.
Снаряд проносится над самой головой со свистом и белым хвостом. Сорокопут, воспользовавшись замешательством своего подопечного, в пару шагов оказалась совсем близко к нему. Её кулак уже метит оставить след у самого уха, как он совершает иной шаг: ловко и быстро она хватает пистолет, с которым работала уже десятки лет. Ошеломлённый скоростью происходящего “Ястреб” успевает лишь вдохнуть, как следующий удар приходится по подбородку. Зубы стучат друг об друга, когда головой вперед он улетает на полметра назад. И это позволяет включиться полностью. Не теряясь, принимая стойку, медик и снайпер своего отряда принимает позицию, ставит рукоять на поднятое предплечье, как видит одно. Пистолет разобран. Схватив его ранее, женщина вытащила затворник и другие составные части в сторону, оставляя в чужой руке лишь рукоять. Детали все ещё в её руке и видя замешательство уже из этого, она лишь кидает их своему ученику. Он перехватывает их натренированной реакцией, но понимает, что не успевает их собрать. И со взглядом на женщину перед собой, он отбрасывает оружие в сторону, поднимаясь быстро на ноги, и встаёт перед ней в позицию, показывая, что готов драться. Но он готов лишь телом, но не разумом, не сердцем.
— ████████? — зовёт по имени наставницу “Ястреб”, как замечает блеск лезвия в другой её руке. И тогда напряжение перерастает в испуг. Конечно, Сорокопут не отвечает. Она сконцентрированно наносит удар за ударом, от которых парню приходится уворачиваться, лишь изредка блокируя. Он не может заставить себя всерьезную ударить женщину перед собой. Он пытается, но получает лишь более жёсткий шквал и напор с её стороны. Вместе с ударами ему приходится уходить из под лезвия, которое всё чаще и чаще свистит у уха. Но чувство страха, что зреет в груди, отвлекает его, притупляет рефлексы. Поэтому он упускает момент. Лишь один злосчастный момент. Ловкое быстрое движение чужой руки, напоминающее зигзаг, почти молниеносно разрезает не только воздух, но и ткань, живую и синтетическую. Кровь капает с самого конца кинжала, когда “Ястреб” не сдерживает вскрика, отшатывается назад. Голенью он упирается в поребрик крыши, чувствует как координация подводит его, пока рукой старается сжать открытую рану на груди, пока не падает на четвереньки перед наставницей.
— Если ████████ узнает об этой задержке, то нам придётся негладко, — звучит басистый голос незнакомца из КММ. Поднимая глаза на него, “Ястреб” видит, как он, подходя, достаёт странное оружие, похожее на дробовик, но будто мощнее. Легко держа его одной рукой, останавливаясь в паре шагов от почти сдавшегося, он поднимает дуло прямо на уровень чужого лба. Он готов уже нажать на курок, не оставив от головы молодого человека ничего, кроме мясной болванки.
— Стой, — резко встревает сохраняющая видимое спокойствие Сорокопут, преграждая путь лёгким шагом между двух мужчин, — он мой ученик, я разберусь с ним.
Кажется, это не нравится незнакомцу, но насупив нос, он опускает свой дробовик, отходя на шаг, второй. Возвращаясь всем своим вниманием к “Ястребу”, она неожиданно протягивает тому руку, будто помогая встать.
— В этот раз ты не сможешь пойти со мной, — будто успокаивающе говорит наставница. И молодым сердцем веря, что это просто странная игра иллюзий и теней, он берёт её руку, подтягивается, вставая на ноги, как тут же чувствует, дыхание у своей щеки, стянутую одежду на груди.
— Я задам тебе вопрос, Даниель. Ты узнаешь его, но позже, — неожиданно звучит голос женщины у самого уха, не отпуская парня из крепкой хватки. — Ты должен найти ответ на него к нашей следующей встрече. Будь готов. Запомни, что компас всегда останется с тобой. Он приведёт тебя к твоей цели. Тебе нужно лишь найти её.
Как бы не хотелось взвыть от непонимания, от боли, от напряжения, Хоуквинг успевает лишь взглянуть в чужое лицо, увидеть… опечаленный взгляд. Серые глаза стали ближе к цвету холодного металла. Они наполнены чем-то, что ранее “Ястреб” никогда не видел в них. Это вводит его лишь в больший ступор, который уже замечает сама Сорокопут. Поэтому не давая ученику потеряться в непонимании, она делает просто и быстро: вытянув чужую “ведущую” руку, она с легкостью ломает предплечье своим локтём, тут же оставляя следующий удар под дых. Не успевая даже вскрикнуть, парень уже оказывается заново крепко схвачен за порванную толстовку и перекинут за поребрик крыши. В секунды возможности, он пытается схватить наставницу, замедлить свою судьбу, но лишь сжимает в руке шерстяной шарф, который с лёгкостью слетает с чужой шеи.
Гремят первые взрывы. На крыше остаются двоё из прошлого и двое из настоящего. Память останавливает момент, показывая лишь всё ещё летящие снаряды. Мир сотрясается от перемен, от страшных мыслей, что это конец.
Хоуквинг стоит молча. Он наблюдает за тем, как Сорокопут остаётся стоять у края, как смотрит на упавшего вниз ученика. Знает ли она, что он потерял ногу? Знает ли она, что на Конструкторов устроена охота? Знает ли она, что её ученик почти стёр своё прошлое, чтобы стать призраком в плоти своей настоящей личности? К сожалению, ни на один из вопросов этот образ в памяти не ответит. Всё, что Ястреб может дать сейчас себе — понимание, что Сорокопут предала их, предала Чешир, предала его. Что КММ дало ей, что она перешла на сторону тех, кто годами терроризировал её мир, против кого она сражалась всё это время?
Эпилог
На экране телефона замерло одно единственное окно — диалог с Чешир. Он открыт уже несколько минут, не давая держащему телефон покоя. Через несколько минут Экспресс начнёт свой гиперпрыжок на Двумернию, где Ястреб встретится с подругой и с Рацио, которые ждут его ответа о “расследовании”. Но что он скажет им? Что он скажет Чешир? Тревога сковывает его не из-за горькой правды. Истина всегда жестока, но справится ли с такой мыслью девушка, что годами пытается исправить жестокую историю, вписывая в свою тетрадь слова чуть ли не собственной кровью? Справится ли она с мыслью, что родной человек не только может оказаться живой, но и предательницей?
Одно единственное новое сообщение от Чешир. Это же хорошо! Они ждали загрузки почти два дня из-за большой нагрузки загружаемых данных. Одна только мысль об этом отвлекает, помогает спрыгнуть с поезда мыслей, как тут же сбивает дыхание следующим.
“Так говорит обновление. Дата смерти — Красный День.”
Быстро экран переписки сменяется экраном звонка. Нет, не желание узнать детали вслух. Ястреб звонит чтобы услышать Чешир. Сжимая в свободной руки компас, пыльный и побитый, найденный в поясной сумке, мужчина закрывает глаза, дожидаясь одного — голоса. Что же этот голос скажет сейчас не так важно, сколько услышать не плачь, не медленно подпирающий крик. И энигматик слышит уставший вздох, утомлённые слова. Не важно, что они будут обсуждать дальше. Это уже история для другого часа.
