Бернард Фолл. Улица без радости. Дневник: Обычный вылет, зачистка

Дневник:

Обычный вылет

31-е мая. Все началось с того, что Дэйв Сэйлор, связной офицер ВВС США в Ханое, небрежно спросил меня, как я смотрю на то, чтобы слетать сегодня на самолете, и я ответил, что это великолепная идея для воскресного утра.

Встаю в 5.30, перекусываю завтраком «а-ля франсез», то есть кофейником кофе, хлебом, маслом и джемом; на джипе французских ВВС добираюсь через мост Думер на базу ВВС Залям. Место выглядело в легком расстройстве — в Лаосе шло контрнаступление, а у отрезанного авангарда в Бан-Бан кончались боеприпасы к гаубицам и бензин. Аэродрома поблизости не было, так что груз был уложен для сброса с парашютом. На стоянке аэродрома рядком стояли «летающие вагоны» (американские транспортные самолеты «Файрчайлд» C-119, прим. перев.), с широко раскрытыми створками кормовых люков. Точнее сказать, у них нет кормовых створок; французы обнаружили, что кормовые створок были только помехой и их отсутствие облегчает выгрузку, в случае громоздких грузов. Конечно, в полете это похоже на сидение в открытом гараже посреди неба. Это создает адский сквозняк, но в этом климате никто не возражает.

Пилоты американцы, из «CAT»Шеннолта (авиатранспортная компания «Civil Air Transport», созданная генералом Клэром Ли Шеннолтом, бывшим командиром авиагруппы «Летающих Тигров». Прим. перев.). Моего пилота зовут Кусак, из Рочестера, штат Нью-Йорк. Сама погрузка ведется французскими десантниками одной из рот снабжения воздушно-десантных войск. Чертовски завораживающе смотреть, как они швыряют тяжелые грузы на палубу самолета. Фактически, в типично французской манере, груз даже не полностью закреплен, когда самолет начинает выруливать со стоянки на взлетно-посадочную полосу.

Нельзя терять времени, длинный ряд «летающих вагонов» ждет своей очереди; еще несколько передовых баз должны сегодня пополнить запасы. Одежда очень неформальная: все в шортах и даже без легких рубашек. Даже на высоте 8000 футов температура составляет около 18 градусов Цельсия. Точно так же никто не надел парашюты — кроме меня. Они одели его на меня одного, чтобы соблюсти правила; не то, чтобы это могло принести мне какую-то пользу в случае аварии. На сотни миль вокруг нет ни одного аэродрома, который мог бы принять наш самолет в случае неполадок с двигателем и прыжок с парашютом без надлежащей подготовки в сотнях миль во вражеском тылу в джунглях, вряд ли был приемлемой альтернативой крушению самолета. И, учитывая что мы были нагружены взрывчаткой, от нас мало бы что осталось в случае прямого попадания от зенитного огня противника. Так или иначе, правила были соблюдены и я пробирался по самолету, чувствуя себя глупо, с парашютом на заднице.

Втиснувшись с пилотами и французским штурманом, я мог осматривать окрестности. Это действительно слишком красиво, чтобы описать словами: кружево маленьких дамб с рисовыми чеками, темнозеленые пятна полей, скрытые за бамбуковыми кустами и деревьями; затем зубчатые известняковые скалы, круто поднимающиеся с плоской равнины и вдруг, как ковер сине-зеленого бархата — джунгли. Вся эта смена обстановки происходит менее чем за десять минут.

С последней рисовой чекой позади нас, весь пейзаж как бы замолкает. Никаких следов человеческой деятельности, никаких тропинок, тягловых животных, дорог.

- Территория вьетов, - говорит штурман по интеркому.

Кусак наклоняется влево, смотрит вниз на местность, кивает и что-то говорит второму пилоту, но я не слышу его в своих наушниках. Ничего другого не остается, как устроиться поудобнее. Курс установлен примерно на запад, в течении одного часа. Штурман переключает свой приемник на полосу широковещательных волн и возится с управлением. Внезапно, громко и отчетливо, мы слышим британский голос, читающий воскресную утреннюю проповедь. Кажется, что-то о любви к ближнему. Штурман ухмыляется.

- Радио Сингапура.

Облака начинаются сейчас, когда мы пересекаем первые горные хребты. Самолет начинает раскачиваться, оба пилота проверяют управление, а штурман ходит от одного борта кабины к другой, пытаясь получить визуальный пеленг. Здесь, наверху, особенно в сезон дождей, все остальное совершенно бесполезно, и практически ни на одном аэродроме нет навигационных систем. Я выбрался из кабины в грузовой отсек, где французские такелажники были очень заняты. Они, несомненно, занимались этим постоянно, но на этот раз процесс шел в обратном порядке. Они готовят грузы к высадке. Внезапно раздается громкий зуммер; это означает что мы в пяти минутах от цели.

Мы все еще находимся на высоте 4000 футов над землей, когда два такелажника подходят к краю грузового отсека, чтобы начать отстегивать цепи, удерживающие груз на палубе самолета. Конечно, на них нет парашютов. Совершенно логично, командир роты снабжения десантников чувствовал, что парашюты будут совершенно бесполезны для такелажников, потому что если самолет покачнется в момент отстегивания страховочных цепей и оба человека выпадут, шесть тонн боеприпасов. которые вывалятся сразу после них, очевидно, расшибут их насмерть. Так зачем же тратить два хороших парашюта?

Это хитрая часть всего дела: груз должен быть расчекован. когда самолет снижается на свой конечный заход, но если он столкнется с турбулентностью воздуха в этот самый момент, большая часть груза может вывалиться преждевременно. С другой стороны, плавный заход на посадку, конечно, дает противнику хороший шанс навести любые зенитные пушки, которые у него могут быть в этом районе. Но по видимому, выбора нет, особенно когда у вас такая узкая зона выброски, как Бан-Бан. Вот мы и добрались. Самолет заходит в неглубокое пикирование, и как только мы попадаем в зону выброски, резко задирает нос вверх. Два такелажника, предупрежденные зуммером, отпрыгивают к бортам самолета, когда весь груз в реве лязгающего металла и свисте вытяжных фалов, покидает самолет за несколько секунд. Внезапно картина неба в кормовом люке сменяется картиной пышной растительности, того, что выглядит как небольшой город и несколькими огромными белыми и желтыми цветами, которые, кажется, расцветают под нами: открываются грузовые парашюты.

Для такелажников работа еще не закончилась. Теперь все четверо прыгают вперед, чтобы втащить вытяжные фалы, бешено колотящиеся в потоке. Теперь небо снова появляется в корме «летающего вагона», но только в его левом углу, когда пилот кладет самолет на одно крыло, чтобы «убрать» его с пути падающих грузов. Еще один крутой поворот и я чувствую, как гравитация толкает меня обратно к стене грузового отсека. Я забираюсь обратно в кабину, откуда открывается лучший обзор. Теперь на траве видны белые грузовые парашюты, облепленные черными муравьями, выходящими из желтоватого зигзага траншей, отрытых вокруг деревни. Сверкающая белая «Т» в центре позиции обозначает центр зоны выброски. Кусак проделал отличную работу - все легло внутри наших линий.

Потом это случается: легкое дрожание левого крыла и в нем, словно из ниоткуда, появляются какие-то дыры. Зенитка коммунистов. Это странное чувство, потому что я никогда не был в самолете в зоне боевых действий и не чувствовал себя настолько чертовски голым. «Товарный вагон», освобожденный от всего груза, снова ложится на крыло и снова круто набирает высоту. Кусак тянется назад, хлопает меня по плечу и показывает большим пальцем вниз. Я смотрю в иллюминатор, но ничего не вижу. Он кричит: «Истребители!». И действительно, далеко под нами были два французских истребителя, выглядевшими крошечными, как игрушки, на фоне джунглей. Они выполняли задачу прикрытия и наш штурман сообщил им о зенитке. Их переговоры отчетливо доносились по интеркому, так как наш штурман переключился на канал истребителей.

- Ну и как это тебе нравится? Убери свою задницу с дороги. Я хочу сделать заход над деревней.

- Ни черта ни вижу. Ты видишь что-нибудь?

- Я тоже ничего не вижу, но давай врежем им на всякий случай.

Еще один рывок двух маленьких пташек и вдруг позади них вырастает большой черный вал. Это был напалм — загущенный бензин, один из самых милых ужасов Второй мировой войны. Он превосходит обычные зажигательные составы тем, что гораздо лучше прилипает ко всему, к чему прикасается.

- Ага, видишь, ублюдки бегут?

Теперь деревня яростно горела. Два истребителя по очереди спикировали вниз и обстреляли местность из пулеметов. Когда мы отвернули, черное облако как раз достигло нашей высоты. Одна лаосская деревня была стерта с лица земли — и мы даже не знаем, была ли эта деревня за коммунистов или нет.

Бомбежка деревни

Обратный путь проходит без происшествий. Шутки идут по кругу, Кусака поздравляют с идеальным сбросом — некоторые грузы действительно попали в «Т» - а затем штурман переключается на «Голос Америки» в Маниле ради их воскресного джем-сейшена. Вернулись в Ханой как раз к позднему ланчу в офицерской столовой ВВС: красное вино для желающих, мясное ассорти, стейк из филе с картошкой по-французски, зеленый салат, пирожные и кофе; тридцать пять центов. Ах да, разбор полетов. Офицер французской воздушной разведки и американский «гражданский» из «CAT».

- Как прошло, Ал?

- О, обычное дерьмо, довольно точный пулеметный огонь. Они становятся лучше, ты в курсе?

- Сегодня надо сделать еще один рейс, Ал.

- Господи, чувак, дай мне хотя бы прикончить мой ланч. Я выжат.

Так мы и сделали, а позже Ал вернулся с новой командой французских десантников-такелажников для еще одного раунда «рутинной» работы.

Кусак и «CAT» остались с французами до самого конца. Особенно запомнился Эрл Макговерн, великан с огромной бородой, такой крупный, что ему пришлось поставить специальное кресло пилота в самолет. Ласково прозванный «Землетрясением Макгун», он летел крылом к крылу с Кусаком в ад Дьенбьенфу в апреле 1954 года, когда его самолет, нагруженный боеприпасами, был сбит зенитным огнем коммунистов. Возможно, Макговерн мог бы спрыгнуть и спасти свою шкуру, рискуя увидеть как его самолет разбивается в центре французских позиций с эффектом бомбы особой мощности. Кусак услышал через интерком голос «Землетрясения Макгуна», говорящего, «Я иду на них». С горящим самолетом, выжимая последнюю оставшуюся мощность из двигателей, Макговерн врезался на своем «летающем вагоне» во вражеские позиции. Самолет взорвался при ударе.

Зачистка

2 июня. Возвращаемся с операции на рисовых чеках — одной из зачисток. Как и большинство зачисток, эта была провальной. Весь день ползал под палящим солнцем по рисовым полям и дамбам, пытаясь «запереть» деревню, предположительно бывшую штабом партизанского батальона коммунистов. Все зловония природы, казалось, были на свободе. Есть слои запахов, кусочки запахов, пакеты запахов, запахи для моего носа и для всех остальных в мире. Если бы можно было перевести эти запахи в цвета, самые дикие абстракции Пикассо выглядели бы как картины бабушки Мозес. Валяться в воде в на рисовых чеках не так плохо, как лежать в наполовину высохшей грязи. По крайней мере, пока есть вода поверх грязи, есть определенное ощущение прохлады, даже если вода имеет температуру 30 градусов по Цельсию.

Конечно, коммунисты знали об операции, как это обычно и бывает, либо из-за громоздкости наших приготовлений, либо из-за шпионов, проникающих под видом вьетнамских поваров, чистильщиков обуви, подружек и другой парафеналии, которой всегда забиты французские части в Индокитае. Как по часам, каждая такая операция по зачистке начинается с воздушной разведки, которая только дает коммунистам понять, что что-то происходит; затем следуют длинные колонны грузовиков, перевозящих войска, необходимые для операции. И, как будто всего этого было недостаточно, чтобы разбудить всю округу, обычно появляются несколько танков, для обеспечения артиллерийской поддержки, лязг которых, я полагаю, слышен за пять миль вокруг.

Это напоминает мне о барабанах и тарелках, которые вьетнамцы традиционно берут с собой для охоты на тигров. Как говориться, барабаны и тарелки не могут помочь поймать тигра, но по крайней мере, они его пугают. И для них это цель всего дела. Они считают, что напуганный тигр также хорош, как и мертвый. Боюсь, что напугать Вьетминь недостаточно.

Наконец, к четырем часам мы были достаточно близко от деревни, чтобы видеть что происходит. Деревня была совершенно тихой в нависшей летней жаре. Вокруг не было ни души, даже собак было не видно. А ведь люди должны были работать в поле! Но поля кажутся такими же пустыми. Люди вокруг меня обменялись понимающими взглядами: еще одна неудача. Коммунисты были предупреждены.

Просто для того, чтобы успокоить свою профессиональную совесть и не сделать операцию совершенно бесполезной, люди поползли дальше и наконец, поднялись на гребень последней дамбы. На одном из конце линии капитан командовавший ротой, поднял и опустил руку. Примкнув штыки, все пустились усталой собачьей рысью. Очевидно, тоже самое проделали и другие роты, образовавшие кольцо вокруг деревни. Подходим к деревенским воротам и вдруг, как по сигналу, из домов высыпает население. В основном старухи и дети во главе с деревенским старостой и его свитой, узнаваемым по туго намотанным черным тюрбанам. Сейчас мы находимся возле дина, общественного дома на деревенской площади. Офицер французской разведки, по-видимому прекрасно говорящий на вьетнамском, допрашивает деревенского старосту с видом усталого раздражения.

Его ответы многословны, но явно отрицательны. Нет, он давно не видел партизан коммунистов. Нет, их деревня не уплачивает налог коммунистов рисом; нет, всех их мужчины и молодежь учтены и если их сейчас здесь нет, то это потому, что они работают в полях (мы, конечно, не видели, чтобы кто-то работал в полях). И он пошел дальше.

На заднем плане слышались крики — солдаты обыскивали дома в поисках потайных входов и тайников с оружием. Некоторые из них чрезвычайно изобретательны. Вход вполне мог находится под огнем открытого очага, тогда длинный туннель соединял бы его с деревенским прудом, а само убежище находилось бы под самим прудом. Или вход будет в пруду, через сифон, в результате чего убежище будет надежно защищено даже от ищеек или металлоискателей. Другими словами, найти склад Вьетминя или убежище в такой деревне, было бы вопросом чистой удачи или пыток, поскольку очень редко разведке удается получить прямую информацию о существовании такого убежища в деревне, контролируемой коммунистами.

Убежище в деревне

В данном конкретном случае пытки оказались не нужны. Один из немногих молодых мужчин в деревне, очевидно потерял самообладание и побежал. Последовала дикая стрельба. Люди должны были дать выход своей сдерживаемой враждебности после этого бесконечного подползания с полудня. Крики офицера разведки, требующие, чтобы парень остался жив, прозвучали слишком поздно. Когда мы добрались до него, от парня почти ничего не осталось. Конечно, при нем были какие-то листовки и естественно, все тут же клялись, что никогда его раньше не видели, что ничего о нем не знают, что он только что приехал в деревню и что они слишком боялись мерзкого Вьетминя, чтобы что-то сказать милым французам и т. д.

Было 18.00 и нельзя было терять времени, если мы хотели вернуться на основную дорогу до темноты. Свистки командиров взводов вызвали солдат обратно из домов, где некоторые из них прихватили уток и кур. Обратный путь прошел без происшествий, а поездка на грузовиках вытряхнула из нас последние силы. Прибыл в Хайдонг весь в корке грязи с головы до ног, обгорев через рубашку, с одной-двумя пиявками на ногах, толстыми и черными. С ними не было проблем. Все что вы делаете — это прикуриваете сигарету, прижимаете ее к ним и смотрите, как они шипят и извиваются, когда падают. Слишком устал для всего, кроме душа. На следующий день мы были удостоены чести быть упомянутыми в рапорте: «В ходе операции по зачистке нашим войскам удалось обнаружить вражеское подземное укрытие. Несколько агентов противника были убиты. Был захвачен значительный объем документации». Конец цитаты. На этом все и закончилось.

4 июня. Блаженство дневного отдыха в Ханое: чистые простыни, потолочный вентилятор, холодный душ. Потом долгий заплыв в «Серкль спортиф». Высоко в темно-синем небе двухмоторные С-47 летали треугольными группами по три и девять самолетов. То тут, то там, они снижались в строю, затем снова набирали высоту и возобновляли свои ленивые круги.

В них было что-то странное, что я в конце концов заметил: на них не было трехцветной кокарды французских ВВС, а были синие молнии авиакомпании «Эгль-Азур» и зелено-желтые драконы «Эйр Вьетнам», двух гражданских авиалиний, действовавших тогда в Индокитае. Но что они делали, пролетая строем над Ханоем?

- О, это довольно просто, - сказал худощавый лейтенант-десантник, греясь на солнышке рядом со мной. - Без сомнения, через несколько дней будет большой удар, и, как обычно, нам не хватает ни пилотов, ни самолетов. Так что гражданские самолеты и пилоты будут реквизированы для участия в операции, а гражданских пилотов обучают держать строй, чтобы они не раскидали нас по сельской местности. Эти гражданские пилоты хороши, но чтобы посадить десантников в тесные «палки», требуется особый навык, который вы не получите, перевозя молодоженов из Парижа на Балеары.

Да, чтобы вести войну, нужны особые навыки всех видов. Там, наверху, гражданские пилоты все еще летали ленивыми кругами.