По волнам памяти

Меня уводит вглубь и вглубь. Словно одно звено цепляет за собой другое, словно они тянут меня на дно зеленого озера с плотной тиной, и там лежит сундук с сокровищем, в котором сокрыты ответы на все вопросы мироздания. На моём лице слёзы бессильного наблюдателя, стоящего у пропасти, в которую несётся всё, и я в том числе, только я еще этого не знаю.

Воспоминания увлекают в детско-подростковое время, когда была жива еще бабуся (ласковое украинский вариант русской «бабушки»), когда мы ездили каждое лето на «историческую родину» в деревню под Полтаву. История нашей семьи еще стояла перед глазами, её можно было увидеть, её можно было потрогать, про неё еще можно было услышать. Бабуся выросла в украинской деревне Л-ця, оттуда же родом и её родители, и их родители, если, конечно, я сейчас бессовестно не ошибаюсь. Для меня ребенка суть была ясна и она была одна – там родовое гнездо этой ветви родни, воспринимаемой единственной и настоящей. В родовом гнезде столетний дом 1904 года постройки. Хотя, разумеется, слово «дом» редко говорили, в ходу была «хата». Мазанка. Вы знаете, что такое мазанка? Когда отваливалась штукатурка, я видела деревянные скрещенные узкие доски каркаса дома, обмазанные изнутри и снаружи глиной. Я не знала тогда, да и сейчас не знаю, было ли там что-нибудь поосновательнее.

Мы приезжали туда каждое лето, впервые меня туда привезли, когда мне еще и года не исполнилось. Вы только представьте – 1991 год, моя мама со мной крохой, поезда, пересадки, двое суток в пути – из Екатеринбурга поехать на Украину (да, я вопреки литературным нормам продолжаю говорить так) – это путешествие с большой буквы. Какой же силой должно обладать это место, какой же любовью нужно любить это место, чтобы ежегодно ездить за тысячи километров. Той весной мы уже приехали в пустую хату, предупредительно закрытую на зиму. Маму бабуси, мою прабабушку, последнюю, кто жил в хате постоянно, перевезли из-за плохого здоровья на Урал и её не стало за несколько месяцев до моего рождения.

Речи о продаже не было, решили наезжать в город-деревню в летнее время. Перед отъездом постельное белье, полотенца, одежду и прочие чувствительные к влажности вещи тщательно упаковывали в большие скрыни с железными скобами. Крупу, муку, горох – в плотные мешки, подвязанные на гвозди под потолком, чтобы мыши не достали. Посуду для порядка из кухни переносили в коморю, мебель отодвигали от стенок, чтобы воздух проходил. Вытаскивали пробки из счётчика, доставали съёмные ставни из сарая, прикручивали их, обносили дом снаружи толем и закрывали хату на несколько замков.

С тех пор в начале каждого лета мы приезжали туда снова и снова. Состав отдыхающих зависел от политической обстановке в стране прямо влиявшей на экономическое положение нашей семьи. Я, мама, деда и бабуся. Я, мама, папа и бабуся. Я, мама, бабуся. Я и бабуся. В первые дни мы выкашивали участок от высоченной травы, снимали толь с дома, открывали замки и ставни, сметали паутину и выгоняли пауков, мыли полы и окна. Наводили порядок внутри хаты, и жили как самые настоящие дачники на протяжении целого лета. В роскошном фруктовом саду боролись с бузиной, попутно собирая ведрами яблоки разных сортов и набирая трехлитровые банки ягод. С крошечного огорода, чьи размеры было даже стыдно озвучивать при владельцах полей с картошкой и свеклой в сотни квадратных метров, в плодовитые года успевали собрать урожай молодой картошечки, редиски и укропа. По воскресеньям ходили на базар за мясом и творогом, по понедельникам и четвергам к соседке за парным молоком и, если повезет, приносили и сметану. Вечерами пили чай, гадали кроссворды и играли в карты. Я научилась там ходить, говорить, и вполне возможно, что и писать. Помню, как я репетировала посреди двора своё первое сентября – выносила из кухни самую большую табуретку, брала детскую скамеечку, доставала из рюкзачка бумагу и ручку и позировала прилежной ученицей маме, которая тут же бралась за фотоаппарат. Я взрослела там, училась кататься на велосипеде, отпрашивались с подругой на ночные гулянки, зажевывала запахи алкоголя и сигарет.

В самый первый раз, когда приехали мы с бабусей одни (кажется, мне было 10 или 11 лет, уже не ребенок, но и не подросток), мы увидели сбитый замок и приоткрытую дверь на веранду. Внутри дома – разгром. Мы не досчитались холодильника, радио, трёх велосипедов, в том числе и моего новенького, сияющего, подаренного на прошлый день рождения. Бабуся не досчиталась иконы в драгоценном окладе (никто из нашей семьи не был верующим, но это всё-таки была ценность). Я рыдала белугой, бабуся успокаивала меня, прижимая к своему мягкому теплому животу.

В то лето мы не жили у себя, ютились у старого друга семьи, и в хате разбирали хаос из книг, бумаг, битой посуды, раскиданных рубах, обрывков полотенец. Темная неприветливая фигура милиционера, визиты в отдел милиции никакую ясность не внесли. Поговаривали, что это был кто-то из местных алкоголиков, но ни точных имён, ни доказательств, ни смелости у нас не было. С того года всё то, что можно украсть и продать мы относили на зимнее хранение в сарай к соседям. Колкой болью в груди и сжатыми зубами вспоминаю снятые чугунные плиты с печек и сорванную проводку в один из годов… Бабуся часами разбирала желтые газеты, различные вырезки и подборки статей, фотографии, которые она находила их в куче перевернутых вверх дном вещей в коморе. Она их вывозила в Екатеринбург в советском коричневом чемодане, чтобы на следующий год снова приехать и снова найти то, что можно забрать с собой.

Она показывала черно-белые карточки мне, объясняя кто одет в черные высокие сапоги, а у кого платье в василёк, она рисовала на большом листе даты рождения и смерти, плюсики и стрелочки, добавляя еще листы для новых имён. Я смотрела, слушала и забывала, я переспрашивала и переписывала для себя, и снова забывала. Сейчас у меня на руках жалкие обрывки историй и имён среди вопросов, на которые я уже никогда не получу ответы. Уже поздно, свидетельств и свидетелей всё меньше… Фотографии, записки – всё это погребено среди бытового хлама в закрытой комнате бабусиной квартиры. Она сдаётся чужим людям с закрытой комнатой черно-белых воспоминаний. А хата… А что хата? Она как и история уходит всё глубже в землю, дай Бог, чтобы крыша была на месте, и стены целы. Никто там не был последние десять лет…