«БЛЕДНЫЙ ДИЛЕТАНТ»
Заключительная компиляция текстов Анико Сатона, написанных в период с 2017 по 2026 год. В неё вошли работы без фильтрации и отбора: удачные и неудачные, небрежные и выверенные, наивные, резкие, дилетантские.
Лак стёрт с гнилого стула, а рядом сломана кровать. Перед глазами промелькнуло: "Как классно, всё же, умирать..."
Если о желчи гнилья человека —
я с визгом, прыгая:
«ПРОДАНО!».
Если о вас или ваших секретах —
я с визгом, прыгая:
«ПРОДАНО!».
Если о чём-то ещё, кроме денег —
я с визгом, прыгая:
«ПРОДАНО!».
Если о принципах, чести, достоинстве —
я с визгом, прыгая:
«ПРОДАНО!».
Бьются стаканы,
режутся руки.
Вы так гуманны —
но все ублюдки.
Посвяти своей жопе
пост в Инстаграме.
Дай пацанам
обсудить, что с друзьями.
Связочки рвутся…
мне чуточку грустно
от того,
что зовёте искусством.
Не против сдать вас ментам,
убийцам или мошенникам.
Сдать вас в ломбард,
в киоск «по низким ценникам».
Не против всё рассказать,
вскрыться подло на чекe.
Не против рушить миры, заблевать
ваши ошейники.
Мне похуй, в целом, вообще — даже
без «общего».
Читай про это везде —
«человек со статусом худшего».
Никогда не назовусь поэтом;
никогда не скажу «никогда»;
никогда мне не станет советом
что скандирует громко толпа.
Поебать мне на осень и лето.
И незачем людям мне лгать:
поебать на любовь и на еблю;
поебать на себя? — поебать.
Строфа третья — чисто для вида,
как бюджетное место в филфак.
Какого хуя так мало повидла
в ёбаной булочке «СМАК»?
О любви и важности мыть руки перед едой
Люби друзей своих, люби
и мой руки перед едою.
Люби родителей, молись,
что смоешь ты глистов водою.
Люби, блять, кошек и собак
и мой их тоже, чтобы точно,
перед трапезой в бегах,
ты их погладить мог разочек.
Люби ты жизнь, люби ошибки —
плевать, что ты забыл вчера
перед обедом из-за цыпок
помыть ручки с мылом «Fa».
Харкали в рот мне все другие, —
Я знал других по именам.
Свои мне тоже все харкали, —
Их пидорасами я звал.
Долистаем снова до слов тех ничтожных:
«Берут в рот лишь уверенные…
Прострелены ножки у твоего доверия
(наверное, надо так)
для культового обозрения на тему:
«Что впадает в поле моего зрения».
Ещё параллельно ебут в промежность,
но ты не замечаешь, ведь семья
и так уже ничего не стоила,
а твоё имя так вообще
принадлежит устоям (это как?).
Прорезался зуб?
— содрут,
не бойся.
Ты даже не узнаешь,
что он коренной».
Не надо пользоваться моей добротой!
Ой, наверное, тебя это задело,
как меня задевают слова о том,
что для многих я инструмент, тело.
Ни чувств, ни веры, ни желания помочь.
Последний в списке: — можно вычеркнуть.
И слова о дружбе, лишь выгоды ложь:
не особо нужен...можно вышвырнуть.
Не надо пользоваться моей добротой,
ведь знаешь, что я вряд ли откажу.
И лишь бы не остаться с самим собой,
я выйду...поверю, помогу.
Мечтаете о Луне?
А ей на вас Хуй!
Она в своей тьме,
Как труп на снегу.
Ой, блять,
этот стук —
карманный референс бреда.
Стук твоего рассудка,
бесконечный поток хуйни.
Этот стук
хуже расстрела.
Не дай Бог,
между ударами
услышать чей-то монолог.
Есть ли границы пустого Я?
Что есть Я в одной единице
и почему это Я так близко к Ничего?
Где Я это что-то ограниченное,
целое,
имеющее определённые характеристики,
которые эта единица может озвучить,
а где безграничное Ничего?
Стало ли раннее Ничего сегодняшним Я
или наоборот?
Как мы можем называть себя своим Я,
когда есть Ничего, которое разносится по другим Я?
Как что-то отдельное от Ничего Я может существовать без самого Ничего.
Всё Ничего состоит из других Я.
Любое Я это пазл других Я
из существующего безграничного Ничего.
Оно, что строится по принципу слепого Ничего
и Я, которое раскрывается на основе разумного Ничего,
перерастает в новое, целостное Я.
Там, где сжималось пространство
меркли лица людей.
От постепенности хаоса
страх мой только сильней.
Где же мой, где же мой
— вот он:
Блеклый, хрупкий, живой.
Особое, новое тело.
Особое, но
не моё.
Движения неловкие,
слова на произволе —
ребёнок-инвалид
в обществе здоровых.
Чем-то обделён,
к чему-то подготовлен.
В панике сломал,
что кто-то долго строил.
Не понять мотива,
не отыскать обиды.
Всё же всем противно
от ребёнка-инвалида.
В улыбке — стыд нативный,
и горесть — как защита.
Вот бы смыло ливнем
ребёнка-инвалида.
Я бы повесился нахуй
в поле пиздатых подсолнухов.
Какой получился бы кадр:
«труп и поле подсолнухов».
Я бы повесился нахуй,
сбив ритм, примерно, в нули…
…
Я бы повесился нахуй,
и не о чём мне говорить.
Про то, что я как уран и нептун, тоже никому не нужен. Нахуй
Я как Уран или Нептун —
я нахуй никому не нужен.
И если встречу Гамаюн,
та скажет: «Чел, ты душный…
и холодный.
Иди в пизду».
И фраз нет обо мне крылатых,
известных песен и стихов.
И только лишь поэт патлатый
напишет пару кривых строф.
Я как Уран или Нептун —
я нахуй никому не нужен.
Не красив я, как Сатурн,
и не позову Луну на ужин.
Грустно, но мы даже не пытаемся узнать ядро сущности
(что там голова?)
(какие нахуй вопросы?)
Знания – вкусности для изгоев.
Тебе, дураку, не понять,
ты гонишься за ёблами.
Ладно, дальше там что?
Цепи рвут нервы
(из чего они?)
из пиздежа во благо —
идеи тех челов с твоей тусовки?
...да ты герой поколения!
Выглядывая из-за угла,
Сашка, местный долбоёб,
пристально вникая в лица,
ищет себе новый слог.
И характер, стиль, и позу;
ищет, кем бы ему быть —
добрым, нежным или злостным,
кучерявым, грязным, пресным,
скучным, умным или так...
Сашкой, долбоёбом местным.
Я попал куда-то не туда,
и вдруг сердце моё затихло.
А сердце для меня — не душа —
признак жизни, организма ритм.
Что такое, дорогая, душа?
Снова меняю я тему
и ритм этого стиха
тоже меняю…(бля, смело).
Но всё же — что такое душа?
И почему стук сердца затмило?
Давай скажу тебе, не особо спеша:
«Энергия, нахуй, и аритмия».
Жил на свете дуралей —
он ебал слепых зверей.
Ты стыдить его не смей,
ведь ты тоже
слепой зверь.
как же так!?
BAM
не жалко
ножи?
то есть,
подожди.
хочешь сказать
кинешь его,
не подумав забрать?
просто оставишь
и всё?
прощай?
не сделаешь вид,
типа,
похуй —
страдай?
это подарок?
или плевок?
дай мне знак,
не молчи.
просто я в ахуе:
как ВАМ
не жалко
эти
ножи?
***
не прогнули,
не прогнали
мы бесились,
мы ломали
вы скандальте,
материте
нам так похуй,
вы бы знали.
Красота — дешёвое уродство,
воздвигшее замысел бытия.
Здесь по истине каждый — монстр,
дитё вампира или маньяка.
Бросьте вас одних на остров,
как вы забудете на века,
что на окрещённое уродством,
вы все смотрели с высока.
Вы хотели рифм зеркальных.
Но напомню — зеркало искажает.
Манит, врёт, бросает в пропасть;
бьёт, калечит,
— снова лечит.
Так и рифма, рифма тоже
вместе с вами,
на качелях.
Искажается, тревожит,
ставит подло вам подножки.
но...напомню —
искажает
рифму зеркало,
как ваши рожи.
Ветер сгущает вокруг безысходность,
Сырость плетёт свои нити тоски,
Лезет по стенам, лесам и болотам
Чёрная плесень, как форма души.
Нет отражений на окнах — и более
Нет больше лиц на старых холстах.
Чёрная плесень — ядро меланхолии,
Чёрная плесень — и истинный страх.
Холод и сырость заполнили полость,
И в нас породилась всё та же она,
Как опухоль мозга: тихо, безмолвно,
По виду ужасна и так же черна.
Лицемерие Марии — из-под света
тьмы и лун —
забытым образом кормили
демоны затихших струн.
Как тайны лжи твоих могильных,
всех добытых жертв, —
ты, моя Мария,
алчность обернула в гнев.
Можешь не гадать — ведь я вернусь ночью
Из жизни смерть не выкинешь,
в страхе не замести следы.
Моё желание — безликое,
моё желание — кресты.
Ты вряд ли выживешь.
Со мной рядом, в ночи,
блуждает затишье.
Я здесь — и тебя не спасти.
Грязная...
...до невозврата
червивая сторона вечности
уничижает человечество,
усложняет уравнения.
Косит толпы против толп,
сужает круг и омрачает,
поднимает дыма столб
и поглощает.
Порождённая жертва —
ночь октября,
писанный кровью алтарный контракт,
крошенный литий,
туманный обряд.
Они восстают:
человек для них — враг.
Сияние скал,
где последний крик птиц.
Узник молчал,
как след виданных лиц.
Вот мой Кристалл
из сотен мёртвых частиц.
Вот мой Кристалл —
он, как прежде,
он чист.
Ворон.
Летит чёрный ворон
над чёрною горою,
над пепельным оскалом звёзд.
Он пролетел —
окрасил тропы
в безумный рёв и страх.
Он пролетел,
сорвав с окопов
тела брошенных солдат.
Я закричал:
— О, ворон,
скажи мне,
как не стать таким, как ты?
Он мне ответил:
— Живи!
Живи чуть лучше,
чем те,
кому мало всё
войны.
Крест на уме, и внутри всё
прогнило.
Я — трупный сок, оживляющий иву;
разлагаясь, кормлю сорняки и
сативу.
Я умер сегодня,
чтобы завтра все жили.
Серые стены стали потехой
для нездоровых взглядов и слов.
В тени убийцы затаилось лето,
убийцу в нас каждый желает
убить.
И дай бы минуты на нож —
стой!
В ложе нет больше чистых
ушибов.
Мы подождём под дождём,
либо доживём до полипов.
Я иду до урны
выблевать остатки человека.
Что нашли в нас черви?
Что нашли в нас мухи?
Токсины отрешённости?
Одиночества муки?
Мир нам вещает о конце,
отсчёт звучит без милосердия.
Мы не одни… или одни?
Плавимся в огне презрения.
Отсчёт не гаснет:
десять — девять,
смерть — как ода на свинце.
В твоих руках ружьё —
не медли:
ты — мир вещаешь о конце.
Давление — зудит — в пищеводе.
Лица — стеклотара битая.
Дыхание — тень коматоза,
контрастная грань вокруг.
Я терплю что-то очень абсурдное,
затаил что-то очень острое.
Вольно пускаю руки
вглубь тошнотворного бреда.
Во мне циркулирует лёд,
осколки чего-то нежного.
Нежное рвёт на мне кожу,
грубо оставляя следы.
Конец — полый сапфир.
Жизнь — заряд с осечкой.
Я бы полюбил весь мир,
но я родился смертным.
Я не хочу с ними чем-то делиться:
жадность человека открывает лица,
словно давно забытую книгу,
из которой вырваны страницы.
Ложь порой открывает искренность,
ложь правды порой изысканней.
И как жадность меняется лицами,
и как жадность измеряется в числах.
зарёй заряжен
саженец проблем.
саженец проблем —
моё рождение
(первородства тлен).
Век мой кажется смелым,
век мой — больной.
Кто-то хочет быть первым,
кто-то — толпой.
Всё белое красится алым,
всё живое — мертво.
Обо всём давно вы знали,
но молчали — назло.
Если ложь — это убийство,
то я стал маньяком.
Мой рукав от крови липкий,
открыть рот — мой моветон.
И если ложь — это убийство,
то я беру топор.
Тишина — стыда оковы,
тишина — след от грехов.
Фонари не приведут тебя к счастью —
их же ставили такие, как ты:
обычные люди, что тоже мечтают,
тоже сжигают мосты.
Бежать от реальности совсем не
ужасно;
ужасно остаться, поверь —
в мире, где склизко и грязно,
в мире, где на выходе закрытая
дверь.
Спой мне про голод своей планеты
Спой мне про голод своей планеты.
Это не повод —
лишь интерес.
Скажи мне, пожалуйста,
почему тебе больно.
Скажи мне —
будет
наш общий секрет.
Может, так сложно довериться людям
с прущими вон души словами.
Чёртовы лица
с их ложью на блюде —
им не понять,
каково быть морям.
Спой мне про голод своей планеты.
Это не повод —
лишь интерес.
Скажи мне, пожалуйста,
от чего тебе больно.
Скажи мне, молю, —
я тебя
не предам.
Подпалив волосы горящим табаком,
дрожащим телом я встречаю рассвет.
Каждый говорит о чём-то своём,
лживостью жизни усыпая паркет.
Что останется, когда придёт смерть? —
пару записок, пустая пачка сигарет.
Что останется, когда уйдёт свет? —
кофе холодный и холодный ответ…
Выбора нет.
Что же останется?
Мне смерть слаще багровых закатов,
жизнерадостных лиц на проспектах,
пьянства в районных парадных,
любви на старинных кассетах.
Мне лучше быть мёртвым, чем с вами —
никем в деревянной коробке.
Мне проще не мыслить однажды,
чем знать, почему вы жестоки.
А быть упырём в облицовке
забитого парня с окраин
удобнее людских зарисовок,
где в добро мы покорно играли.
Я надеюсь, это кончится скоро,
как наступит чёрная осень.
Жизнь поменяет местами,
заскулит неизвестный источник.
За окном отныне паршивый рассвет.
Проснувшись,
я
захлебнулся кашлем.
Всё это — лишь кома, бэд-трип или бред.
В зеркале —
я,
и от этого страшно.
Я отмываю руки от своих снов —
они вновь прорастают
под ногтями.
Въелись остатки меня.
Я храню то, что я отторгаю.
Нет уже больше нужных слов.
И если бы явь была слаще прихожей
в доме, где нет никого,
стала бы манить меня рожа,
схожая с той, что тащит на дно?
Не чувствую,
не хочу,
не вижу.
Тут миллионы глаз —
они все тычут.
Тут миллионы рук —
они все смотрят.
А я хочу, хочу и хочу
не валиться, не думать, не желать.
Я всё, что можно, проебал
в своей маленькой-маленькой жизни:
не своё — а себя,
даже раньше этила в глотке.
Намотка на память —
типа, любить — это правильно.
А меня никогда не учили,
да я и сам не желал.
Теперь понимаю,
но уже спасаю
нет, не себя...
того, кто не тонет.
Ещё больно.
Очень-очень больно.
Таких много —
они страдают.
Они тоже видят миллионы глаз,
миллионы рук,
миллионы слов
разрывают им плевру сознания.
Не валиться, не думать, не желать.
Я проснулся с мыслью, что пора умирать,
как и многие схожие —
неудавшийся товар
для поставленных норм.
Ты будешь раним, ведь слова людей — лезвия.
Вопросы так тянут и тянут обсессии.
Уедет подруга, уедет и пьеса.
Ты верен ей зря — напрокат интересы.
И раз тебе близка эта наивная плесень,
скажи:
правда ли, друг мой, что предать — не болезненно?..
Из всех этих людей, что лишили тебя чести,
останется никто с приходом депрессии.
Пройдут мимо, словно были проездом.
Тебе будет грустно и не найти себе места.
Ведь
ты будешь любим, пока будешь полезен.
Вокруг всё словно рисовано.
В твоих глазах — ярость без повода.
Я бы вышел из дома, но мне снова холодно.
О, мои мысли, вы такие неровные.
Город забит, но самолёты полные.
В очертаниях лиц — только злость (полымя).
Давно мне известно, что все вы настольные,
как ложь на застолье, как моя молодость.
Неизвестное направление…
и желание раствориться,
разлететься в пыль.
Выливается кровь понапрасну
на ладони величайшей тишины.
Воздух тяжёлый прогибает
нереального меня —
нереальный весь мир.
Капли дождя оборачивают,
капли — словно кипящий эфир.
Оборачивают и размывают
чистоту в моей голове.
И всё это похоже на пытку,
менее похоже на смерть.
На приёме так некомфортно,
на вопросы врача нет ответов.
Не ищи места — не знаю, где больно,
и давно слышал сотни советов.
Пропиши мне уже что угодно,
я отдам даже рваные чеки.
И пойми же мою безысходность:
с каждым днём тяжелеют веки.
Минус три, запотевшее окно,
плейлист идёт по кругу пятому.
Я на кухне совсем один: курю,
пью кофе, читаю вслух
Ахматову.
Нет никого —
за дверью,
в пропущенных,
в непрочитанных.
Заёб кофе, любовь к нему, как к
людям, —
вяжет, горчит и
в сурковом цикле
немного грустно
тоску по донышку
волочить мне.
Нет никого —
за дверью,
в пропущенных,
в непрочитанных.
Я просыпаюсь не в усталости и не в печали —
я просыпаюсь в непонимании себя.
Сценарист не раскрывает карты:
что мне ждать от завтрашнего дня?
Сегодня я дышу, а завтра буду пьяным.
Возможно, под конец альбома я куда-то пропаду.
Мне бы хоть минуту, чтобы глянуть,
о чём люди думают, когда говорят: «уйду».
Сегодня я дышу, а завтра стану лучше.
Возможно, это будет переломный день.
И от этих слов мне нихуя не хуже —
гори бордовым пламенем, апрель.
Пусть
горит зима
и тлеет сон.
Этой ночью
вернётся мгла
и разорвёт
лишь меня в клочья.
И знаю я, что болен,
но
мой терапевт
мне не поможет.
Как же влюблён в это мёртвое тело:
холодные руки, бледную плоть.
Ещё туго дыша, жить не хотела,
вскрыв грубо вены, о личном поёт.
Обняв её крепко, прижав к горлу веки,
невесомо сквозь мир пролетел.
Есть что-то даже в пустом человеке,
который в морозы присутствием грел.
Мы сольёмся в одно, в целое, вместе,
будто во всём мире мы только вдвоём.
Я готов умереть, спастись от депрессий
— зачем без тебя отдаваться живьём?
Как же влюблён в это мёртвое тело:
холодные руки, бледную плоть.
Смотрю на неё — и разум мутнеет:
пусть красота её меня и убьёт.
Знаю, агрессия не даёт покоя,
непонимание и грусть от холода меня.
Я понимаю и постараюсь
найти в себе тебя
(и наоборот).
Пусть горит нам белая Звезда.
Обними крепче — я так устал.
От боли своей пропишусь в волосах.
Мне так нравится
твой запах и твои глаза,
прозрачные слова,
цвет волос и на чулках стрела,
искренность, доброта,
мне так нравится твоя вера в себя.
Какой бы ни была, знай:
я хочу с тобой
от сейчас и до конца,
от сейчас и навсегда.
Но помни: красивая история имеет ужасный финал.
Давай всех простим,
чтобы все ахуели.
Снова спиздим
про любовь и доверие.
Посидим с сигаретой
ночью на кухне,
кидая на ветер
из слов — только звуки.
Ты веришь, я верю,
что утро наступит,
и обещания неряшливо
стухнут.
Докуривая сигарету,
ты смотришь на Луну.
Меж деревьев — карма лета.
Я сегодня не умру.
Я не хочу дышать в том мире,
в котором не было проблем.
Я не хочу бежать от боли,
от суеты и от дилемм.
Куда идти, когда мир болен,
к кому обратиться на войне?
Твои глаза — как глоток воли
в такой безумной толкотне.
Мой организм давно гноится,
моя кровь заражена.
А любовь всё же искрится —
и этому твоя вина.
Конечности — лёд.
Дрожание голоса.
На столе — мокрый след
от пальцев руки.
Четыре рецепта —
два истёкших,
два ненужных.
Коробка таблеток.
Красные глаза.
Что-то случится,
непременно случится.
Я знаю, уверен.
Я наверняка
знаю чуть больше
и чувствую меньше
вкус спелой смерти
на кончике языка.
Моя тревога — засаленно-белая,
как стены районной больницы.
Фобии прутьями стелются,
стук сердца — как из гробницы.
Моя тревога — засаленно-белая.
Как с нею скорее сдружиться?
Не хватит мне нервов и времени —
куда проще уже застрелиться.
Моя тревога — засаленно-белая:
к корке подходят страницы.
Солнце тускнеет. Наверное,
не сожмётся больше тряпица.
Забродивший ветер свистит.
За закрытыми дверями кролик пакеты
хранит:
ноги и руки, уши и волосы, пальцы,
глаза…
Набухшая кожа. Бардак!
(Под тревожные ноты дёргается тело. Умирает паук в соку лимонном…)
Кролик молчит — он смотрит на тень
свою.
Снег на окошке блестит, убегая от
лучей солнечных.
Вокруг — ничего… тут тишина полная!
А кролик молчит.
И в молчании его: «Воскреснешь —
вернусь».
(Скрип пола, скрежет пилы. Холод тянется из комнаты дальней…)
Валится пакет рядом — с грохотом.
Сочится кровь; оттуда — запах гнили
с покойным шёпотом.
Я обездвижен — такой же молчаливый
и уже, считай, мёртвый.
Кролик всё ближе: он точит лезвие,
тянет лапу свою за верёвкой.
И опять тишина…
(Коридор рисует мной следы. Тусклый свет не даёт разглядеть кожаные маски на стенах…)
Ледяной стол, резкая боль, медленная
смерть, сырой бетон.
Более не человек — скорее сама тишина,
скорее сам он.
Содержимое пакета — никто, ничто… бардак!
И за дверьми, как часть дома: ноги и
руки, уши и волосы, пальцы, глаза…
Я снова поправляю кровать,
перезаправленную раз десять.
И склизкое что-то на руках
меня непременно бесит.
Я смою соринку, смою опять;
проверю все дверцы в шкафах.
Проверю ещё, и ещё… потом лягу
спать.
Я так бы хотел перестать
думать, что что-то случится:
ща ёбнут ножом, толкнут, наорут.
Но ведь вряд ли это случится.
Открыть снова рюкзак,
проверить — всё ли на месте.
Потом снова открыть свой рюкзак.
Да, точно на месте…
Зарядка, вино, крышка, тетрадь —
у всего есть там своё место.
Только вот один в мире есть я,
у которого нет, как раз, места.
Я (не) могу жить, когда делаю
жизнь.
Я (не) могу спать, когда знаю, о чём
будут сны.
Я (не) могу ждать, когда всё
впереди.
Я (не) хочу умирать, когда рядом
есть ты.
Мой город не славится ароматами кофе,
мой город годами сидит без работы.
Мой город — призрак, застрявший в утробе.
Мой город — убийца…
***
Уж коли горе пить,
так лучше сразу — залпом,
не закусив.
Увы, все беды через стопку
не пропустить.
Там, где пара строк и водка —
финлепсиновая язва в глазах
больного, в теле наркомана
(на языке немого).
И где весна порочно гладит
нежною ладонью
мою тревожность —
распадались люди
на цвета и запахи,
ноты и гармонию,
мятые диссонансы.
Без серебра я понял:
виды за окном
чище любого слога,
правдивее любых вестей,
роднее старых вещей,
где бы я ни был.
Апрель.
Пульс-окружение, пульс-окружение —
я пролетаю зеркала — не вижу
отражения.
Дверь в чёрном полотне —
и открыта мне.
Так.
Пульс-окружение, пульс-окружение.
Вдох — и сюрреалистичное погружение.
«Время скачет», — я заметил:
медленно и быстро, порой
оборачивается.
Голоса их совсем уж противны мне.
В желудке кровь прошла фазу
брожения.
Ещё раз —
пульс-окружение, пульс-окружение.
Вкус шеи на моих губах не тает.
Витая в голове, я помню каждый слог.
Желали жизнь связать, друг друга избегая,
держался за тебя, но всё-таки не смог…
Никто из нас не уходил — все знают.
Я принял облик твой всерьёз.
И перед сном я вспоминаю:
встреча на Расточной,
руки затекли «в замок».
И мы летели диалогами сквозь воду,
сквозь обманчивые слёзы над толпой.
Я помню, что познал свободу.
Я помню, что хорошо с тобой
Слова плела не радость, а печаль.
Мечта взять своё — по горлу сталь.
И спустя годы всё один же вопрос:
«Такого больше не будет?» —
брось.
Я верил в медицину времени,
но лекарства в этом нет.
И теперь я без сомнения
печаль моя — моя болезнь.
Я здесь один, и я свободен,
но моя свобода — смерть.
Три часа ночи — время позднее,
и рано выходить на свет.
Всего лишь четверть часа
до «ненавижу себя» — своих лет.
От теплоты и до самого мяса
меня пожирает момент.
Вместо тревоги, смятения
счастьем хотел бы гореть.
Пришло время — не осталось сомнения:
печаль моя — моя болезнь.
Узнай запах перемен.
За мной — не моё время.
Прощай, ленивое тело,
грустное тело,
глупое тело.
Что таким образом дальше?
То горит, то не тлеет,
то живёт, то мертвеет —
разум без целей.
Безмятежность стихий,
скрытых от глаз,
верю,
таит неизвестные формы печали.
Чувства таит
в самом тёмном кристалле
из частиц эйфории, агонии —
ушедших однажды,
не вернувшись
более.
Разговоры без слов с собой.
Коль я мёртв, то кто мой убийца?
Волны тревоги и обломки границы —
мысли не дадут мне покой.
Свято верим, что измена норой
проводит к истокам проблемы.
Но сырая земля сожрёт по колено —
сырая земля давно не друг твой.
Разговоры без слов с собой.
Коль я мёртв, то кто мой убийца?
Найти что-то лучше, уйти по-английски —
чего я боялся, встало стеной.
Мысли об измене с собой.
Коль ты решила, то зачем это было?
Искать что-то ближе, всмятку кинуть
в урну души…что была мной.
Я понял, что обещать себе вредно —
вреднее грязных наркотиков,
вреднее чистой воды.
Прогоняя прошлое, понятно всем —
бред.
Но
даже вместе я строю те же мосты.
Свет белым пламенем накрывает
комнату.
Я вижу в нём лишнее, не вижу с ним сны.
По ту сторону снова зовут в омут
я
поражён.
Мне надо идти.
Стань мне моим морфином;
Скрась мои сны, серые, как Россия;
Подари витамин от себя, от
любви и вдохновения;
Стань ядом токсичным, убей
неврастения.
Я уже верю, что человек человеку —
спасение.
Я пишу и чувствую всё к ничему,
я кричу в ничего, для чего?
Да хуй знает.
Я просто хочу, чтобы что-то
растаяло.
Что-то родное растаяло.
Пути неизбежных проблем
ночью распускают слёзы,
ночью выпускают шипы…
Слова неизбежных людей
вшивают в солнце морозы,
вливают краски во лжи…
Туго, когда сложное — просто,
просто решает убить.
Туго, когда кажется — поздно,
поздно уже изменить.
Правда в словах, но заплетаются ноги
(не станет ошибкой быть одиноким).
Старательно так и почти без
эмоций
расскажешь о том, чего не хочется
трогать.
Мерзко смотреть: человек так
находчив —
с каждой слезой убедить идиота
дать ещё шанс и гордо закончить…
Знаешь,
не станет ошибкой быть одиноким.
Каши комки, песочек внутри головы разгулялся.
Мне сложно накинуть вводных
оборотов,
метафор.
Сложно придумать, передать,
понять, почувствовать
(в присутствии пульса, в тревоге,
в стагнации)
нить —
уловить, выдержать кульминацию.
Мне сложно о чём-то вообще
говорить,
мне сложно о чём-то вообще
говорить.
В моём треморе не увидишь слёзы.
Вчера я хотел выпить, убиться снова,
толковать свои страдания в кривой
прозе.
Посмотри на себя: кто твой убийца — горе?
Голодный образ жизни — ради стен и
пола.
Загоны не дадут уснуть — им нужен
новый повод.
Я вовлечён в рассказ, который
молвит холод.
Укрой меня собой —
я поправлюсь
вскоре.
Изрезал полотно шёлковым пером —
не дал себе надежды что-то
исправить.
Пусть что-то не сегодня, но
обязательно потом
останется навсегда,
останется с нами.
Не убивает, да и не лечит,
нанося мне всё больше увечий.
Лекарство подобрано с целью помочь
мне.
Лекарство подобрано — цель не очень.
Это как тот проклятый вечер:
ты обессилен, но внутри хочется сжечь
всё.
Да даже не так —
хочется рушить, рвать кожу, кричать,
но ты это не можешь.
Катетер в крови, все легли спать.
Я так хочу сойти с ума,
в углу комнаты забиться,
не видеть в зеркале себя,
не слышать новости столицы.
И пусть будет всё же так:
в бошку черви — вереницей —
заползут, а мне — пустяк,
чего там только не творится.
Я так хочу сойти с ума —
и с вами будет это скоро.
Встанем вместе мы с утра
на скудный завтрак, да уколы.
Не помню я давно «вчера»,
потерял дорогу к дому.
Сойти бы мне уже с ума
и жрать остатки мяса с пола.
Четыре стены и четыре кровати.
Пациенты мертвы в сырой палате.
Не чувствую воздух, таблетки без
марки.
Ночью так тускло свет горит над
печатью.
Что же мы так?
Как сюда мы попали?
Уже на пятый день — будто не спали.
Сгоревший дневник, ушедший
напарник.
Скучно пиздец — потолки заебали.
А соседи молчат — их санитары связали.
Арка за аркой, за аркой —
Сюжет пишем лишь мы.
Ради забавы — забава
Пылью будет искрить.
Утром в полном трамвае
Толпы тают в тенях.
Что, если все мы неправы,
И мир — неразвеянный прах?
Что, если все мы пропали
Не только по воле судьбы?
Что, если всех нас забыли
Там, где кончаются сны?
Арка за аркой, за аркой —
Сюжет рисует венцы.
Ради забавы — забава
Ставит начало в концы.
Мне снова тревожно без повода,
и холодно будет даже в аду.
Падаю на пол, весь колотый,
надеясь, что язвы вновь зарастут.
Мне снова тревожно без повода.
Зовами клянчит изжогу души
вроде родная мне комната,
которой однажды я был одержим.
Пусть будет вечным этот вечер:
вино, ты, звёзды, свечи.
Пусть будет вечным этот вечер —
запах духов теплом на плечи.
Пусть будет вечным этот вечер,
и мы на крыше, а звёзды — свечи.
Пусть будет вечным этот вечер —
вкус твоих губ и наши речи.
Пусть будет вечным этот вечер:
вино закончилось, и свечи
уже потухли, а мы давно
ушли домой…
До скорой встречи.
Я, может, не так интересен,
как твой любимый сериал,
и, может, не очень любезен
к новым, длинным ногтям.
Я, может, не очень красивый,
как зимняя ночь декабря,
и, может, я даже противен,
как школьный первый роман.
Я, может, до смерти наскучил,
но эта встреча
спасает
меня.
Ты — моя вольность.
Сигарета дотла тлеет
и греет молодость
так томно, немногословно.
Петляю скромно
перед тобой, как носом порох,
стираю снег…
всё как во сне.
Ты уже в доме.
Глухой свет окрасит окна
и нас укроет
лучами труповидная Луна.
Слеза — как кровля
подводки на твоих глазах.
Во снах нет покоя…
а у покойника нет сна.
Это всё так романтично:
срезать бошку,
её тело —
феерично.
Но, наверное, неприлично,
что мы даже
не знакомы.
Ме********ая ночь,
зеркало на стуле,
музыка на полную,
пока соседи не уснули.
Бычкую на крыше
рассказы о личном
— не слышно!
Воздух превратился в мышьяк,
деревья ветром колышит,
пышно катышками снег в
кроссовки.
Никто не выйдет трезвым с тусовки.
На дорогу — дорогу,
От эйфории — в немогу.
Зрачки, как вселенная,
— дёргает ноги
Как толпа — идея наших тел,
так сознание — наброски многих лет.
И куда теперь нам лететь,
изгнанным в туманный свет?
Как ошибочно живёт народ —
сколько потерь перед тем, как умрёт?
Сколько невиданных ими открытий
мимо пройдёт?
Один осознает, проснётся, поймёт,
расправив надежду в свободный полёт;
научит и стаю, научит народ,
если будет желание, если кто-то пойдёт.
Тебе ли, друг, верить, что твой образ един
и что совершенство — похоть судьбы?
Ползти не учили червей, не учили природу цвести.
Если есть небо — не упусти.
Пусть меня поймёт отражение моё и даст слово не уходить
О, моя дивная вечная тьма,
сколько в тебе убивал себя сам,
сколько молчал и сколько страдал —
о, моя дивная вечная тьма.
Я здесь навсегда,
знаю я, знаю.
От светлой ночи и до тёмного дня
живи, моя дивная вечная тьма.
Топот глуши затопит заря,
рушит надежды её гнусная власть,
а я всё смотрю, стираю взор в прах —
дивная тьма не даст мне упасть.
О, моя дивная вечная тьма,
мёртвое небо, сухая земля.
О, моя дивная вечная тьма —
ради тебя умирал я не зря.
Я соткан из сотни историй,
гниющими нитями плоти.
Прими правдой позоры,
что останутся только в блокноте.
Я соткан из сотни картин,
холсты которых изорваны:
не холод — так вечный хамсин:
всё ярко, но палитра лишь чёрная.
Я соткан ржавыми иглами —
туго и грязно вокруг.
Художник харкается криками,
художник — мой вечный недуг.
Верните осень в мои очи,
мольбы о смерти — с многоточием…
Верните улицы сырые,
чтоб жили все цветы гнилые.
Верните утренние ночи,
чтоб в тоске писались строчки.
Верните боль мне по утрате
любви былой, пиздец отвратной.
Я ждал тебя с рассветом в мае,
с дождями провожал в закат
и грел тебя в своём кармане —
закладка…за кафе «Арбат».
Обои рвутся, льются краски,
листы пустые ждут черёд.
Вы так пусты, вы так прекрасны,
но кто же…кто же вас ебёт?
Глаза красивы, как алмазы,
пизда, наверное, сладка.
Я бы сорвал с вас эти стразы
и поцеловал, чуть придуша.
Я был бы лучшим вашим мужем,
дарил бы каждый день цветы,
но, подрочив, я понял тут же,
что нет и капли к вам любви.
Смотри, друг мой, горит твой дом —
там жена, собака, дети,
а ты стоишь, в говно бухой,
спуская деньги все на ветер.
Помню, ты играл давно
на гитаре и кларнете,
но вместо струн купил вино
и проебал всё в миг на свете.
Смотри, друг мой, горит твой дом.
Не подумал ты об этом?
А ведь когда-то в доме том
царило красочное лето.
Казалось всем, что ты святой:
вся семья сыта, одета.
Но палишь ты, в говно бухой,
как догорают твои дети…
Хуй в плечи?
На плечи — хуй: так заведено.
Шли в пизду их,
шли на хуй,
если зовут в бой.
Ждала зелёного сигнала —
проститутка,
с букетом тюльпанов.
Шла по улице, жопой виляя, —
проститутка,
с букетом тюльпанов.
Рыдала над могилою мамы —
любимая дочка,
с букетом тюльпанов.
Окно запотело
в автобусе:
слева засыпает
кондуктор.
Справа у женщины
портится
время в пакете
с продуктами.
Я читал шёпотом стихи
в психушке:
от слёз промокшим подушкам,
решёткам на окнах,
спящему соседу,
под языком — таблеткам.
Не знать вам лучше
той жизни,
от которой морозит
и существует лишь
в прозе.
Ни тоски, ни любви, ни печали (на основе стихотворения И. Бродского)
Ни тоски, ни любви, ни печали —
лишь тревога и боли в груди,
будто целая жизнь за плечами
и всего полчаса впереди.
Я бегу сквозь разлуки, вещая,
что завещаю тебе свои сны.
Я уже готов, и я знаю,
что полчаса всего впереди.
Ни тоски, ни боли — признаюсь, —
уходя, оставлю записку в двери,
может быть, всего опасаясь,
позабыл, каково это — жить.
А я всё ждал и всё просил,
но время не идёт назад.
Я, не крича, жёг керосин
на еле высохших глазах.
От боли врос в свою печаль —
увы, останусь навсегда
там, где, вздыхая, я мечтал
вернуть хотя бы полчаса.
Вернуть хотя бы полчаса
(или отдать оставшееся).
Дай шанс тебе отмотать время —
ты всё равно забыл свой опыт,
как встречу днём после обеда,
как доброту в ответ на злобу.
Ты обещал, но напиздел мне:
так больно, грустно, похуй.
В созерцании безделья
не будет спешки и тревоги.
И не пожалеет мир потери
умерших планов на субботу.
Начать хотел он в понедельник,
но помешал вдруг ему кто-то.
Дай шанс тебе отмотать время —
ты всё въебёшь опять по-новой,
и в скуке тех же пробуждений
собой ты вновь разочарован.
Пятно от кофе в блокноте,
на столе — сотни записей.
Жизнь моя, словно копоть:
нет любви и нет зависти.
И тебе надо работать,
гнуть идеи в неравенстве,
чтоб из комнаты ночью
выйти в полном беспамятстве.
···
Да, не хуже свободы —
сковать тело в пергаменте,
но из слов всевозможных
лишь метафор фундаменты.
Там —
пятно от кофе в блокноте,
всё — чернила и записи,
и тебе надо работать,
чтоб остаться в реальности.
Я тоже полынь
(мы здесь одни).
В твоей душе — горечь
(помогать нам не стоит).
Я тоже полынь
(я тоже пытаюсь),
я тоже бегу на свет…
Мы не выше — тоже.
Цени, раз вышел рожей.
Утром на прихожей
хорошо, что своя кожа.
Давай пиздёж — на позже.
Цени, раз вышел рожей.
Мы не выше — тоже.
Я бы хотел стать лучше,
но
как это сделать, если сравнивать будет не с чем?
Я бы показал своё самое ценное миру,
но
кому это интересно?
Почему ещё здесь — и где хотел быть?
Грустный образ и вечный бездельник.
В парадоксе так скучно —
мне,
мне в парадоксе так скучно.
Куда зайти, если закрыты все двери
и нет никого, кто бы подсказал?
Я стучусь сразу во все
и нигде не успею.
Скрываю давние комплексы
за формой привычной апатии,
как стыд за детские комиксы
под взрослой, ржавой кроватью.
Давай вместе — мерло и шардоне,
каберне или чистейший совиньон.
Плевать, налей уже мне что угодно,
даже если по итогу будет водка.
Ещё шот — уже разговоры о высшем:
я о космосе, а ты — о своём бывшем.
Лучше б пил в одиночку сегодня.
Боже, как вы, дамы, живёте?
Страдалец не гниёт — умирает,
и то, что рядом ты, уже умиляет.
Сколько было потеряно невров?
Приятнее людей даже черви.
Давай вместе — мерло и шардоне,
каберне или чистейший совиньон.
Меняется быстро походка —
лучше бы сразу на столе была водка.
Я так хотел любить принцесс
с ожерельем, в белом платье,
но выдал мир мне поэтесс,
художниц с ме*ом под кроватью.
Я так хотел любить принцесс,
но попадались только бляди,
и даже Кафки мне «Процесс»
вспоминать будет приятней.
Я так хотел, но понял позже,
что среди прекрасных лиц
для принцесс не вышел рожей,
да и сам ничуть не принц.
Где ты была,
что вся грязная пришла домой?
С кем ты пила,
что еле доползла живой?
Где ты была
вчера и в пятнице ночной?
Где ты была?
Примкни к прошлому ещё одну строчку —
я буду рад слышать, что ты не виновна.
В мейнстримных романах просрочены
хуёвые диалоги — с ними гнилые герои.
И скажи, кому ещё словца кинешь…
кому, блять, ты дашь клятву и подпись,
что ты так чиста и, к тому же, невинна
за столом в крови — вряд ли осознанно…
скорее под кайфом.
Любовь кажется подлинной,
любви нет в моих мечтах.
Выбросить после использования,
выбросить и снова достать.
Любви сила — наркотики.
Строчался бы, но я давно чист.
Выбросить после использования —
с рук её пустеющий шприц.
Так много печали исчерпано,
остаётся только гадать,
почему красиво любить предначертано
тем, кто умеет вовремя лгать.
Выбросить после использования —
каждый дурак нам так говорил.
Любовь кажется подлинной,
но на деле я никогда не любил.
Я рылся в своей голове,
перечитал все черновики.
Что-то прокисло во мне,
пустило корни, пустило ростки.
Я рылся в сырой пустоте,
выдумав мир, в который поверил.
Что-то явилось во мгле,
закрыв полотном за собой двери.
Я помню: когда-то давно
открываю глаза — вокруг чьи-то тени.
Уснул, не поняв ничего,
до сих пор слышу их сердцебиение.
И что теперь делать, скажи,
как применять мне эти видения?
Я словно с тех пор одержим,
словно сын чужого мышления.
Не слышу, не вижу, не дышу.
Редка потеха — не ищу.
Я наблюдавший сзади,
не выроню ни слова, даже если надо,
а надо — лить и лить всегда.
Бросайте в меня взгляды.
Не я же перед вами — тень или
загадка.
Бросайтесь на порядок.
А я в хаосе узнал мотив, который мне
приятен...
Не слышу, не вижу, не дышу.
Это всё — работа тела, о которой не
прошу.
Я точно знал об этом,
когда плыли вдаль портреты,
что я сам ни разу не топил.
В квартире тлеют стены
по мере революции.
Засохли на постели
народные поллюции.
Нам страшно видеть тени
из комнаты грядущие.
На кухне старый телик —
три тела, водку пьющие
Послушай —
это слёзы.
Посмотри —
это дым, закрывший солнце,
что не травил и не уймётся.
Послушай —
это моления.
Посмотри —
разве эти крики похожи на пение?
Холод и страх, боль,
невозможность забвения.
Послушай —
это тишина насилия.
Посмотри —
ошибки людей от бессилия
породили пепел, смешали кровь,
срубили поколения.
В красоте — все семь страданий:
она везде, но нам всё мало.
Мы хотим быть частью Рая,
но мы хотим быть в центре бала.
А в красоте — лишь семь страданий:
они уйдут, оставив раны.
А в красоте закат был алым —
уйдёт Звезда, оставив шрамы.
В парадной, на встрече вязких торчей,
спрашивать сигу без забитых солей,
искать своё имя в широких зрачках,
убить своё счастье в забитых носах.
Как кровью запачканный воротник,
я в этом участвовал, я в это вник.
От пульса и запаха по углам —
сегодня я жив, ну а завтра…
Порядок вещей больше не имеет смысла,
а глаза людей не наполнены корыстью.
В этот миг я становлюсь частью осенних листьев.
На дворе весна, но мой мир создан иными кистями.
Кислород наполнен треугольными частицами —
они явь альтернативного представления кислостей.
Сверкая у лица, словно пыль стала искриться,
осядут на веки, ведь там чувства изысканней.
Порядок вещей больше не имеет смысла.
Порядок слов сушит, как ложка корицы.
В этот миг стоит снова родиться,
ведь мёртвым не дано новых мыслей.
Я задохнусь от мыслей, что горят внутри,
вокруг — пустыня и твои костры.
Теперь не знаю, что хуже — смерть
или запах несуществующей любви.
Я хотел остаться, но решил уйти.
И ненавидел этот любовный отбор:
сопли, признания — словно ствол в упор.
Но так и не понял, что хуже —
смерть или тот двор.
Я уже насладился — съёбывайте вон.........
(Вновь воспоминания)
цвет глаз, адреналин и бунтарство.
Возможно, я болен,
и среди таблеток тяжёлых
мне страшно сказать,
но
ты и есть моё лекарство.
Это любовь, это ненависть,
это страх и зависимость.
Когда началось — отвращение:
не узнав, разошлись, к сожалению.
Снова сломали меня опасения:
не пришёл, не сказал, не признался.
Хотел бы, чтобы было спасение,
но, честно сказать, заебался.
Исчезай, мой амордиум, в пламени,
в пламени подобных тебе.
В чём оказался твой замысел?
И подобен ли ты хоть судьбе?
Потерян час уже — случайно,
огрызками смывался день.
Прожил я жизнь свою, мечтая,
иное делать было лень.
Я в ванной говорил с торчами,
с печалью песни заводил,
а часики идут, скучая
по стрелкам, что я не чинил.
Торчи останутся торчами,
печально славится печаль.
Я б трахнул часики отчаянно —
жаль, что мне время не зачать.
Когда-нибудь возьму билет лишь в одну сторону —
там не будет интернета и новостей.
Я засяду за гитару ярко-алым вечером,
я не жду тебя так же, как не жду гостей.
Сигарета между пальцев была последняя,
я в дыму своём особо не нужен никому.
Если станет тоскливо и совсем не весело,
свою смерть на ужин я однажды позову.
У меня есть смерть моя,
и только с нею я останусь.
И когда придёт заря,
я с жизнью тихо попрощаюсь.
У меня есть смерть моя,
и пред другою я не сжалюсь,
лишь дыханье затаив,
от боли навсегда избавлюсь.
У меня есть смерть моя —
я с нею вместе не печалюсь:
ведь увидит свет двадцатая весна.
Я соберу вас всех
и попрощаюсь.
Я — памяти призрачное мгновение,
я — комнатный, потерянный дух,
я — скромности и страха сплетение,
я лишён своих собственных рук.
Если кто-то увидит — не верьте им:
они без рассудка, под наркотой.
Для них крики о помощи — пение,
для них пятиминутка — отбой.
Воздух пуст, отравленный, смятый,
зелень красит вечернюю тьму,
рисует пламенем небо закаты
и солнце венчает войну.
Не пишет герой былые сонаты —
скучно умирать одному.
Когда-нибудь природа откажет,
удушится в вязком дыму.
Не думай об этом более.
Не ближе, чем на милю, подпускай рубцы.
Всё вышло, как вышло — в этом нет нашей воли.
Попытка исправить кривизну
(либо сделать вид).
Сделать вид, что отныне цел
(и никак иначе),
отныне не такой, каким был вчера.
Вряд ли перед смертью останемся без сдачи,
что задолжала нам больная голова.
Не серчай, тоска, таков уж путь мой.
Да и что сидеть здесь, в скуке, с глупой?
Я не ценю твой облик, не ставлю красоту в сравнения.
К чему мне путник, с которым будут поражения?
Я не зол, прости.
Считаешь это не по-людски?
Я тоже так считал когда-то,
когда себя не знал совсем.
Я говорю тебе лишь правду.
Нет, не плачь — ну что, зачем?
Свет на жалость…не.
Даже тень не отбросишь.
Сука, да чего ж ты хочешь?
Мне честно всё это не надо.
Прости, таков я…
попрощались взглядом.
А на асфальте и кровью картины хороши.
Соверши себя, когда меня не станет.
Я слышал, что ты мной дорожила,
меня ты пойми, когда время настанет.
И среди всех — ты одна не фальшива,
оставь в памяти красоту очертаний.
Сегодня в окно выйти решила:
хороший художник — не повод страданий.
Представь прощание без мыслей об уходе,
о вечности могил без покорности природе.
Как удалось спасти без рыдания до рвоты,
как в одиночестве нашёл свою свободу…
Ты не убивал.
Ты не виновен,
не виновен,
не виновен.
Не был готов,
и ты не знал,
что потеряешь снова.
Я помню чёрный пакет, дрожащие руки,
убитые горем от вечной разлуки,
зрителей, близких, друзей и вообще —
помню ухмылку жмура на лице.
Она — как неровности стен у хрущёвки,
как старая, редкая зубная щётка,
как червь по щеке, еле стекая.
Она как улыбка, но только немая…
Чёрный цвёл керосином,
пьяный шепчу невнятно:
я и есть брошенная псина,
наблюдающая в себе предателя…
И бормотать о наболевшем больно,
больнее только обрабатывать раны.
Если ненавидеть себя — это тонко,
То я взял самые прочные ткани.
После похорон я вынул из кармана нож.
Я встал посреди столовой, где поминали…
Кого? — не знаю.
Я встал и громко, чётко крикнул:
«Я — убийца! Посмотрите!»
Словно вынырнул из боли без подмоги,
породнился с новым, лишь найти свой путь.
Но слышу голос — и его зловещая тревога
просит громко мне обратно всё вернуть.
О, Чарли, друг мой, дай мне времени немного —
насладиться тишиной и горьким днём,
ведь без мгновений этих, без простого,
мы вечность встретим с бледною тоской.
И день прожив, с зари пасмурной погоды,
обратно я нырну в тревожные печали,
увижу серые просторы, где он, уродлив,
улыбается мне тихо… о, друг мой, Чарли.
Я, как полный автобус в начале пути, — без бензина,
рядом с тобой — как вода сквозь корзину.
Я забуду весь мир и оставлю лишь зиму,
холодную, как сталь в морозильнике.
И если мир — это ручей,
то хорошо, что не надо плавать.
Люди подвесили крючки,
но я, привыкший падать,
сдираю их с плечей,
чтоб было о чём плакать.
Здесь пусто так,
что это кажется наградой.
Ночь — мой единственный союзник в молчании
теряется в запахе бензина и пыли.
И как ни старался — не согреться в печали,
никак не укрыть мои лапы босые.
Вокруг люди мёртвые, с глазами стеклянными,
неуклюже бросают взгляды косые.
Кричал о подмоге, но для них — просто лаял
и слышал упрёки, язвительно-злые.
Я один в этом городе, без любви и хозяина,
где в лужах вода холодна, ядовита,
и жизнь здесь похожа на потоки отчаяния
сквозь ветер пустых и вялых событий.
А в час, когда ночь ярким светом сменяется:
бледнеют тени, всеми забытые.
В этих скудных тенях, верю я, отражаются
схожие псы, тоскою разбитые.
Вас больше нет —
как в моменте пропали все бездомные псы
со дворов, чьих-то слов
и фотографий.
Словно выдумал вас
в койке палаты,
под швами тоскливости и прозака,
в спешке к приходу родного врача
(а вдруг я один здесь?).
Вас больше нет.
Ведь
вас больше нет…
В моей памяти провальной
мир упал, а ты пропала,
словно тёмные подвалы
в голове моей без края.
Если свет вернётся алым
обещаний, что давал я,
помни ты, моя родная, —
мир упал, а ты пропала.
Искал тебя среди других — и понял,
что не полюблю уж никогда.
С другими чувствую тревогу,
с тобой я чувствовал себя.
Порой так больно, что не знаю,
как сильно надо полюбить,
чтоб без тоски вдруг засыпал я,
чтоб без тоски похоронить.
Я врал себе и, между прочим,
я даже верил иногда,
что однажды тёмной ночью
забыл тебя я навсегда.
И так случись, коль я
запомнил голос и очертания лица, —
искал тебя среди других и понял,
что не полюблю их никогда.
Пусть будет некрасиво и небрежно:
письмо, эмоции, срывы — всё бесполезно.
Я кварц-морион, либо сон безмятежный,
я самая сладкая соль, поэтому с сахаром вежлив.
И пусть будет некрасиво и небрежно:
беспечно черкаю — значит, всё честно.
Руки в крови, но рядом нет лезвий.
Нет здесь любви —
а значит,
всё честно.
Опустив глаза, я не хочу вас знать.
О чём мне говорить, когда внутри пожар?
Крик из пустоты — так я зову себя:
единица времени или мой кошмар?
Пустив слезу, перед глазами — ад.
Больше не пишу: «привет,
в целом,
ты там как?»
Спускаясь, на пролёте — не взять.
Я больше не хочу любить,
я больше не хочу понять.
Яблоня, цветущая через пасмурный год
Ушла с гордостью, картины писавшая,
не взяв ни строчки любимых стихов.
Так мила она, от боли уставшая —
яблоня, цветущая через пасмурный год.
Ей не страшно: она в доме мечтавшего
закончить жизнь — только ради чего?
Отпустит моменты, без подписи автора,
яблоня, цветущая через пасмурный год.
Пусть от облика память расплавится,
чтоб слезам не хватило платков.
Пусть в заброшенном мире останется
яблоня, цветущая через пасмурный год.
Весь мир разбит
на хрустальные слёзы,
на вечные ночи и грозы.
Мученик спит
в туманных морозах,
где чёрные листья —
по ГОСТу.
Кто в нём погиб
и откуда прогнозы,
что света не видеть нам вовсе?
Кто в нём один
и сколько так можно
делить всё на до и на после?
Кровь застыла в волосах,
на полу и на часах —
стрелки становятся тише.
Стук затмили голоса,
вместо крыши — небеса
снова обретают смысл.
Рядом, где любовь была,
зацвела моя весна,
и теперь видны трупы.
Ночь. Пробита голова.
Рядом пуля холодна.
Всё, что тронет, — сгубит.
Когда умру я —
кто будет греть
мою кровать?
Кто скажет то,
что я
сказать не смог?
Кто вспомнит имя
моё
в ближайший год?
Кто пустит дым
у гроба…
и кто всё же
скажет,
что меня
любил?
Время — мой хирург.
Режь меня от памяти до скорби,
поперечным, не жалея
чувств переработанной душёнки.
Я выблевал вчера себя
на асфальте формы — ложью.
Лишнее опять сказал.
Нет, не так там было…вроде.
(Что-то типа три часа).
Я без сна, таблеток — полный.
Смерть — лишь разовый азарт,
остальное всё — симптомы.
Под моими глазами снова
поселилась тьма.
Это не бессонница — нет,
это весна.
Так тихо тут.
Не сидеть, не стоять, не лежать — мне
хуёво.
Я уже второй год сижу на
антидепрессантах.
Может, их действие уже готово?
Мне так сложно это описать.
Я не один —
и это хуёво.
Я ёбнусь, наверное, очень скоро.
Текучка людей из синей блевоты.
Чувства обманом скинуты в омут,
там жрущие лица, мутные воды.
Простите, я скован
и временно молод,
словно акушер, принимающий мёртвых.
Простите, я ёбнусь, наверное, скоро
и тоже засяду в тёмный угол — холодным.
Порой кажется — это конец,
в эпилоге я был захоронен,
ну а после — чёрный венец
заострился над головою.
Никогда я не был правдив
перед жизнью или собою,
и однажды финишный крик
станет похожим на горе.
Моя кровь — это Филия, София —
привлекает смерть в изобилии.
Не ладит мир с истерией
глупых людей, что корни забыли.
Не слушать, не знать, не работать
над словом, убившим Филию.
Наступит мрак — и проглотит
последний дьявол Софию.
А ты не гадай — не укусит
волчок с порезанным пузом.
Не для тебя его время делило
на части прогнившие образы.
Моя кровь — это Филия, София.
Ночь — антология бремени.
Взойдёт солнце, вознеся амнезию,
разрушив все силы к стремлению.
Я уже терял — и не найду больше.
Это как уронить цепочку в реку
или кинуть кольцо с обрыва.
Знаешь, я серьёзно уже не верю,
что смогу стать счастливым.
Куда мне это —
цели, работа, цели, идея?
Нет места другим,
да даже мне его нет.
А я порой и в слёзы валился:
так грустно, что никому не сдался,
но так легко, что никому не сдался.
Это как вчерашний сон
или пепел от любимой книги:
это было вчера,
сегодня — уже по-другому.
Гротеск вокруг и тишина — дурной день
на блюющих между
доверия, любови, стыда,
оконных рам и света.
В моей нена…
— Снова о том же?
— Нет.
В моей ненависти крутится снег,
который никогда не растает.
Пусть это медленный бред —
его проебу,
знаю.
Ворвётся сгусток энергии:
сегодня мне приказали уйти.
Привет, моя мнимая жертва,
сколько ещё осталось идти?
Ты обречён на путь тернистый,
и вряд ли бы ты так страдал,
не будь ты глупым аферистом,
не будь ты тем, кто себе врал.
Теперь дорога будет леской —
по шею, руки, по глаза.
Когда-то — в поиске проездом,
теперь ты сломан пополам.
И нет пути, чтобы вернуться,
идти придётся до конца:
на дно грусти окунуться,
найти снова в ней творца.
Плавится время,
кажется мне, что
бег мой пустой и напрасный.
Рвётся наружу,
мажет и кружит
голос, ведущий к коллапсу.
Стоит вернуться
и повернуть вспять —
шаг разрушительно-резкий.
Но что остаётся?
Вряд ли найдётся
выбор, утерянный в бездне.
Я так хочу
увидеть мир,
в котором нет
холодных зим,
глупой стези
тоски и лжи,
любви
и прочей хуеты.
В котором нет чужих,
в котором нет больных,
в котором нет тебя,
в котором нет…
Нам буря шепчет о судьбе —
её вкус — кровавая река.
В буре самый громкий — сопел,
в буре мёртвого мучила тоска.
Я видел сотни, сотни серых тел —
серость сплела память на века.
Я слышал эхо, эхо важных дел,
забытых в мираже вишнёвого огня.
По направлению нежеланного ветра
О, мой юный славный юнга,
плесни в стакан мне Rebel Yell.
С цитатой громкой Карла Юнга,
Достань себе бельгийский эль.
Пока не видит это боцман,
Пока не слышит капитан...
Скажи мне как живётся флотским,
Вчерашним дворовым парням.
Поведай тихо о полыни
В слезах любви морской души,
И как в невинности гордыни
Ты чаял верность госпожи.
А напоследок, ко дну стопки,
Ты, с дрожью в голосе, скажи:
«Я обещаю выслать строки,
как брошу за борт эту жизнь.
Чужую, неподходящую мне жизнь».
Я бы точно был хорошим псом,
наивным дураком или влюблённым самозванцем.
Всё бы ничего,
но выбор, всё-таки, за мной:
бежать на волю
иль в кромешной тьме остаться.
Без закуси пил литры крови...
утилитарный, тихий, мёртвый.
Как за стеною, с этой мордой:
«Да ничего» — я тоже новый».
Ну же, пиздани — поэт от горя!
Шестая строчка — на заборе.
Корм города — корм априори…
Восьмая строчка — гланды в горле.
Я хочу признаться, что на хуй эти строчки.
Ни слова больше на людях с залитого ебла.
Пусть на тусовке пятницы откажут мои почки —
Так хоть веселее будет, так придёт весна.
Смешна моя судьба с палитрой фотоплёнки:
Ребёнок как-то видел в этом чудеса.
Но напомнит мне солнце в окнах Сортировки,
Что нет судьбы у бледного от наркоты лица.
Дома окрашены в цвет потерянной планеты,
Как серебряные цепи на груди бомжа.
Здесь нет радости для жизни многолетней,
Поэтому — за вас, мои герои фильма без конца
Жизнь — лишь ругань на лестничной клетке
в серой и скучной, безлактозной панельке,
где впопыхах бежит каждый тревожно
за куском хлеба из обугленной кожи
соседей…
или пустот.
Грустных рассказов у зелёных ворот:
как всем подъездом вчера хоронили
наркобарыгу, супругу, их сына;
Или из пластика кухонных ночей
под музыку томную с нот палачей,
в коем мы пили бодяжную водку
и словом себе изрезали глотку.
А рядом — ничья…
кошка с парадной,
как гражданин подоконной оградки,
тянет, мурлыча, об акте бесчинств
песню в осадке из пьяных руин.
То, что о людях давно всем известно:
панельные шлюхи и панельные вести
захватят на выход панельную лесть и
забудут о том, что в панельке есть место.
Так спутанно наркоша просит
(Чего же он хочет?)
Пару сотен, якобы для дочери
(Болеет очень)
Честно, не знает чем
(Но хочет помочь)
Вместо роговицы — точки
(Слушай, это срочно)
«Я не помню отца — он был алкоголиком.
Три года, три города, сырые дворы», —
Искал по кускам своё прошлое в творчестве,
В попытках прозреть — сжигал жизнь и стихи.
Поводырь мой немой, потонувший в останках
Слёз моих, боли от упущенных дней;
С ним там же — холодный и раненый ангел:
Не скажет, что делать, не скажет — поверь.
Слёзы смолили в тарелку,
на обед — суп пересоленный.
Это надолго, но мельком —
за спиной и другим столиком.
Давай, дыши реже, ровнее,
глубже вдыхай свою тленность.
«Завтра» — это скоро, наверное.
Завтра это всё обесценит.
И ночи, что казались длиннее,
сократятся до ленивого вздоха,
начиная со случайных ранений
и заканчивая: «как бы не сдохнуть».
Пусть лучшие дни в электричках
и на перроне ледяного вокзала,
по соседству наивным привычкам
и брошенным в утиль обещаниям.
Пусть первые слёзы мальчишки
останутся далеко за плечами,
и завтра увидит он лично,
как всё вдруг болеть перестало.
Пусть люди мне больше не пишут,
не скажут о том, как скучают,
не приедут и не услышат,
о чём я так долго мечтаю.
Пусть треснет память подснежных,
когда-то холодных свиданий.
Пусть истлеет, что меня держит,
и воскреснет, что отпускает
Искал тебя (альтернативная версия)
Коль я
запомнил голос, очертания лица,
стойкий запах,
вкус,
глаза —
искал тебя среди прохожих,
и
похожих нет в них
— никогда.
Никогда ещё не бредил я, пожалуй,
от того, что терялись зажигалки.
Искал тебя, отбивая по карманам
ритм (блядских) надежд и обещаний.
Искал тебя
по переходам и подвалам,
в метро, у входа в галерею.
Искал я там, где не искали,
не любили,
не вспоминали.
Порой так больно, что не знаю,
как сильно надо ушататься,
чтоб о тебе не вспоминал я,
что о тебе я не писал.
Ровно в два
Второй путь, электродепо
Ровно в два
Я был рад, что мне повезло
Ровно в два
Ты молчи, но мне улыбнись
Ровно в два
Как жаль, что мы разошлись
Ровно в два
Гость ушёл,
но, может,
и к счастью...
(хотя обещал остаться подольше).
Верить ему,
как класть руку в пасти
голодным псам,
что хотят больше.
Гость мне твердил,
громко и складно:
«Скоро всё будет,
доверься, я знаю —
купим с тобой на двоих себе хату,
начнётся в жизни новый сценарий»
Но гость ушёл,
может,
и к счастью.
Может так лучше,
так будет всем краше.
Ушел, не сказав,
что будет там дальше...
Что по сценарию
с героями нашими?
Пыльца — её аура,
Декабрь — ресницы,
Сердце из мрамора,
Облик лисицы.
Словно картина
В доме пороков:
Тихо и мило,
Тихо, спокойно.
Что нас с тобой спасёт сегодня?
Так много груза на плечах —
идти сложнее с каждым годом
в страшном мире и в слезах;
смерти, войны, голод, травмы,
боль в спине, возможно, рак.
Вся дорога — топь и ямы
а вся жизнь — топорный мрак.
Что нас с тобой спасёт сегодня?
идти одним — не вариант.
Хотя ты знаешь, — пробы, опыт,
ценою в чистый бриллиант,
не скроют полностью пороки,
тугую боль глубоких ран,
но станет твёрже грунт дороги,
не будет страшен нам туман.
В ночном, да полудохлом движении;
на каждом кольце трамвайного вальса;
в дуновении толп и витрин отражении
есть запах кислых слёз театральных.
Я ждал от вас радикальных решений,
словно что-то должны вы асфальту.
В ожидании нет места мгновению —
только тягучесть временного азарта.
Без особых усилий, стремления,
мимо шли надежды, боль и катарсис.
Среди них — никого, и их бледные тени
тоже не в силах нести миру пожары.
А я тих на свой пульс наблюдатель,
в лабиринте забытый, одинокий Икарус,
дерзкий врун или просто мечтатель…
чего-то всё жду, отдавшись кошмару.
Мне страшно
видеть как стекает время конденсатом;
чувствовать себя закрытым в будке;
принимать ответственность двадцатых
и не поймать до кладбища попутку.
Мне страшно
знать о том, чего я знать не должен;
говорить кому-то кто я и откуда;
полюбить однажды так, что позже
не разглядеть в родных глазах уюта.
И страшно
даже
изредко,
но всё же —
что я проснусь спустя десяток — дожил
до онемения в пальцах и амнезии,
забыв уже как на себя похож я.
На Земле жить пиздец интересно —
страшно, рисково, но это так:
как походы по острому лезвию —
до магазина и сразу назад.
Кого-то бьют за одежду и музыку,
кто-то просто не проснулся с утра.
Ты выбираешь: в дерьме или трезвости…
жаль, не смог выбрать себя.
Кому тело — не в рамках приличия
современных тенденций и мод,
кому — самое милое личико
и проценты отцовских банкнот.
Кому — боли и раны с рождения,
ведь не стал он чьей-то мечтой,
кому — лёгкие прикосновения
с того, что он просто живой.
Но на Земле жить пиздец интересно —
наивно, с надеждой, шепчу я себе:
мне о многом ещё неизвестно,
слишком мало для смерти побед.
Всё уничтожено, разбито, сожжено…
а я — зверьё,
разорвавшее лицо себе.
Как в прошлом, всё горит огнём —
мне некомфортно в теле лени соплеменника.
Пусть вражда с собой мне не ново,
как не ново — лгать утру понедельника.
Пускай вчерашнее для меня мертво —
я сегодня сотворю бессмертника.
Из окон свет сочился пеплом,
тоскующее радио играло марш.
Я накрыл твоё тело пледом
перед тем, как накроет нас.
В это зимнее, осеннее лето
заиграло в последний раз
песня о том, что ты где-то,
живая танцуешь джаз.
Однорукий пианист,
с закрытыми глазами
мог сыграть мне целый мир,
сладкий сон в трамвае.
Молод, очень голосист,
как ребёнок в ванной.
Однорукий пианист
о мечтах играл мне.
Моя ночь
среди обшарпанных стен,
закрытых дорог,
забытых проблем,
когда-то найденных вновь.
Она — как бесконечная тьма,
веснушки из
умерших звёзд;
Оконный, дымный туман,
не отражающий гроз.
Ну или слёзы былых,
узами боли
связанных дней
(в которых мне не нашлось места).
Кипит на кухне старый чайник,
свистит мой ржавый соловей.
А я ползу червём с кровати,
хватая джинсы с батареи.
Вот коридор — он тоже старый:
скрипучий пол и пять клещей
живут со мной, напоминая,
что я один среди теней.
Залил воды, закинул сахар
и кинул взгляд свой я в окно.
Там дети, нарики и бляди —
всё деньги, время и говно.
Проходит день, и на закате
я вижу смерть свою вдали.
Её в прихожей жду в халате —
жаль только, чай я не допил.
нет смысла кричать
в отражении мы
и
последний рассказ
от запутанных слов,
что питали надежду
последним разком,
тремя клятвами, кровью,
глухим голоском...
нет смысла кричать, —
уже всё позади.
нам звонили из морга
(назначили встречу):
в семнадцать ноль-ноль
с вещами у входа;
нет связи, — нельзя
один раз позвонить.
нет смысла кричать...
звучит как издёвка;
в начале пути
все хотели быть тише.
но жизнь это старая,
хрупкая плётка,
что с каждым ударом
лишь тревожит рубцы.
Мне страшно, плохо, мне печально
Мне страшно, плохо, мне печально;
мне грустно, больно...не могу
оставить всё по тихой, плавной
мысли, в которых я тону.
А если завтра не настанет?
Или хуже — не пройдут
порезы от тревог и паник,
а рядом не найдётся жгут?
И я бы бросил всё, но слабость
лишь скажет всем на чистоту:
я безответственный, я — гадость
и вряд ли что-то я смогу...
Порой мне кажется — проклятие;
всё — плата за возможность жить.
Я понял вас, но не согласен
сдаваться перед пропастью во ржи.
Порой так хочется объятий,
любви, надежды, тёплых слов,
но заслужил ли это? — вряд ли,
себе не стал крепким отцом.
Не научился брать всё в руки,
сжимая крепко в кулаке,
все трудности, ошибки, муки...
не понял, как решать и где.
Всё затмило дрожью стужи —
окаменело и свело.
Сними с моих глаз этот ужас,
сними меня, моё нутро —
уже давно как непригодно:
в прожогах гнило полотно.
Сними, как умирали нити,
сними, как всё было давно.
А я — в стенах минувшей скорби,
как будто бы молю взатяг
вернуться на день бы — и только,
откуда, скованный в цепях,
я пал к порогу выше шага,
и не вышло больше встать.
Я пал — и стало всё понятно,
что боль мне незачем терять.
Сделать это не для всех
и по-новому открыть дороги.
Из тьмы тянет руки свет,
но я never не просил подмоги.
Так на завтрак и обед
видел сны своей кончины.
Сладкой жизни во мне нет —
пудра лишь…и так горчила.
Всем спасибо: вчера он
не был близко ими принят,
как закрытый павильон,
но с прозрачною витриной.
Быть собой — мой амулет,
что ни разу не подводит.
За спиной никого нет —
значит, всё же, я свободен.
Смотри: он брошен и истерзан —
мой потерянный клубок.
Он из лезвий и из шерсти,
И каждый день — один моток.
Он не помнит этих мест всех,
он — как самый одинокий волк.
Среди ограбленного леса,
он всё-таки нашёл свой дом.
Влюбиться так,
чтоб отрубилась связь
между мной и миром.
Между мной и миром
есть таинственная страсть —
как же это мило.
Как же это мило
на твоих губах —
нерадивый взгляд.
Бери вино по пути —
приходи...
я буду ждать тебя
со сборником Пастернака.
Домофон сломан —
я сброшу ключи.
Приходи, для меня это важно.
Не спавший сквозь третью ночь — был один,
не отвечал на звонки ради встречи.
Я жду тебя очень, давай, приходи,
оставь в стенах мысли о вечном.
Полуночь, полулюбовь,
полудень и полуслёзы.
Я нашёл в тебе свою тень,
я из снов своих нашёл облик.
Мир — в зелёных глазах,
тепло — в нежных ладонях.
Я с тобой — полутруп, полураб,
я с тобой, словно в грязном притоне.
Не забудется всё, что забыто,
и не вспомнится завтрашний день.
Покурив, пришлось снова ложиться
в пустую, как время, постель.
Провалиться в совместное, сладкое,
полумрачное, полупрекрасное,
осевшее дырами, пятнами —
что осталось до полувсегда…
Полуночь, полулюбовь,
полудень и полуслёзы.
Из текстур и линий сплела
узоры на ведовской коже.
И отныне — и вне никогда
(в полузастывшем интиме) —
я с тобой — полутруп, полураб,
я с тобой оказался любимым.
Я расстроен,
опечален,
я облитый чёрною краскою.
Я забывчив,
я засыпаю
там, где танцуют
и
веселятся.
Я безнадёжно рвусь к чей-то плоти —
внутри есть полая жизнь.
В ней поселился, скромности ради
бесформенный, маленький принц.
Будто бы есть к чему стремиться,
ТОМУ, КТО ВСЕГДА БЫЛ ОДИН.
Тоска это вера в сохранение лиц —
ни линий, ни черт, нихуя.
За окном рябил город, солнце тащило
усопшие тени.
Ты обернулась обнять, но, мне кажется,
— ты не хотела.
Во вздохах с собой: «потерпи, это
нормально, так надо»
и если крепче сжать плечи, — всё станет
предельно понятно.
Давай собираться, давай просто быть
рядом
— это так сложно? — нежно перебирая
пряди.
С чего бы ещё взять?
— уверен — нарушен порядок.
И вот на ладонях пророс...
сад из самых
сомнительных ягод
Заржавелый диалог в артериях стен,
дискомфорт тянет палец по хрусталю,
лишь правда — в дрожании твоих колен,
в ответ нагим признаниям — я молчу.
И что-то шумит в горле, в голове,
интересен потолок, стены и тусклый свет.
Закончить разговор мёртвой тишиной
сейчас хуже, чем исчезнуть и сгореть.
А в устах твоих — вопли, стёкла и волдыри,
смесь боли, ненависти, заиканий, слёз.
Невпопад просил заткнуть усталые языки —
ребёнок, что до любви ещё не дорос.
Я режу щёки, стиснув горло лезвием обиды;
молочная тоска горчит, рисуя лабиринт.
Когда-нибудь пришлось бы мне себя увидеть;
со смертью рваный флирт в молитве тишины.
Я слышу треск признаний, крика, холод эха —
те мои ветви, что не могут прорасти.
Дыша надеждой чистой, но не чище пепла,
я в сотый раз меняю клятву на «прости».
Как невменяемый больной внутри психоза,
чьим соседом, по несчастью, стала ты,
всё рву на части в поисках некроза —
чистые страницы, которых не творил.
Я осознал.
Осознание больнее нарыва,
больнее укуса собаки,
удара в живот, мигрени и перелома.
Не просвет, не открытие глаз,
как искать ключи по квартире,
но они были в руках.
Ты чувствуешь глупо, держишь себя —
мудака,
и клянёшься, мольбами скитая в зубах,
что такого не будет —
«никогда-никогда».
И каждый четверг ставишь на красное —
на понедельник.
В понедельник — ещё не сейчас.
Ты ищешь ответ, хочешь заставить
не мир, но хотя бы себя
не повторяться и не обещать,
не сорваться, как в последний
раз,
не сомневаться и не совершать
.....................................
я осознал.
Белая ночь, краски на твоей шее.
Ноты скрипа внушают,
будто я самый смелый.
Давай ещё и ещё,
руки не расцепляя.
Я надеюсь — прощён,
за всё, чего не узнали,
не суть.
Не важно, когда
ты так красива и гадка.
Я расцелую тебя
от губ до пят и обратно.
Вот мы распятые вновь
на тайнах взбитой кровати.
К чему пришли мы с тобой?
зачем сейчас — не понятно,
не суть.
Смотри на весь мир:
он твой, разбитый и вроде
совсем немного страшит —
в пути нет точной дороги.
Но ты веришь себе
и без сомнений решаешь:
куда падает свет —
там мы ярче сгораем.
Не суть.
На меня палит выпивший мудак —
он еле дышит,
стоит в рваных штанах,
вот-вот выдаст просьбу или начнёт оправдываться
(потому что больше некому).
Но, знаешь, я штаны твои штопать не буду;
в отличие от тебя, могу вдохнуть полной грудью,
в моём желудке — ни грамма эскапизма,
в моей голове — итоги всех рисков.
И тут он, еле сдерживая слёзы, хриплым, басовым голосом, почти шепча:
«Помощи твоей я не жду,
мои слёзы — промышленные отходы,
я видел сотни судеб, принимая роды,
и принимал свою, не отбрасывая хвоста.
И ты думаешь — многое понял,
но тревожно видишь во мне себя.
И после этого скажу лишь одно: —
если что-то было больным,
то это было вчера».
Неужели мы всё проебали
в изморе, в изморе, в изморе —
в городах, в квартирах, в подвалах —
разными
жизнями, жизнями, жизнями?
Некрасивы, да и нечестны —
части монеты, монеты, монеты.
По-отдельности, изредка, вместе
старались (для нашей)
планеты, планеты, планеты.
Но всё-таки мы проебали:
безгласие, извет, надежды.
Не повториться — не обещаем.
…Не обещаем. Конечно.
Я любил чисто так, из воли,
из возможности что-то сказать.
Вероятно, может быть, болен —
не просто же так тянет спать.
Не просто же сны — это слёзы,
не просто же я молю их,
не просто же рифма на грозы
создаёт романтический стих.
Я любил просто так, из воли,
просто, как созданный мир:
наброски, списки, пароли —
всё это в заметках одних.
Её имя — молитва и мантра,
но тоже придумано так,
словно чек, упавший с кармана.
Любовь — это
самый великий пустяк.
Я чувствую себя
в багажнике — резиной,
старым одеялом,
посудиной со сколом,
стулом для гостей.
Как зонтик в коридоре,
куртка из кладовки,
старый телефон. Я —
выбор «на потом».
Скинь ноги с плеч,
забудь сегодня —
этот день погубит многих.
Ты можешь лечь,
не думать вовсе
и всё равно пустить слезу.
Из жалких слов и их обиды,
из поражений и победы —
одной победы и всего,
всего того, где не случилось…
Представь: а если бы и да —
то что бы ты сказал сегодня?
Ты был бы счастлив, благодарен?
Узнал бы то, чего не знал?
Не пожалел бы ты иначе?
Не стал бы снова всё менять?
Представь: ты сделал так,
но манит
совсем...
совсем другой финал.
Окольцевал конец меня узкий коридор:
cообщения, мольба, слёзы, тошнота.
Давай по договору: «это — на потом».
Пусть сегодня легче, завтра — духота.
Пусть всё реже-реже тянется виток
через винный шлейф похоти обмана.
От твоих порезов — и в душевный потолок
пусть всё реже-реже пробуждают раны.
Давай признаем: лишь порочный торг.
Ты таишь надежды, от которых — бранно.
И когда затянется последний слог,
ты признаешь, что так было надо.
Память уместилась в ржавый портсигар,
гранёное уныние истлело на балконе,
кадры с телефона стёрты наугад —
попытки уничтожить это тоже «помнить».
По холоду петляю к «свечке».
Тебя я знаю — и в тебе тону.
Хочу порадовать — зайду в «Монетку»
и всё, что любишь так, — куплю.
Мармелад, «Агушу», энергетик.
Тогда я верил: сила — в мелочах.
Я умолчал, что, кроме этого, на свете
есть что-то то, о чём не думали мечтать.
Просил себя сильнее быть авансом.
Давай расставим время по местам:
ты сшила металлическое платье,
а я влюблённо верил в чудеса.
Пусть будет так —
путь в памяти до «свечки»
красив, как осенью твои глаза.
И пусть любовь твоя была не вечной —
она пылала, словно Нотр-Дам.
Хаос провёл параллели со стойкостью —
так некрасивое становится явным.
Правдивое — в такт истерии — промозглое:
лёгкое, хрупкое, абсолютно неправильное.
Разгребать это временем,
без знака события —
здесь и сейчас
(без гарантий и истины)
здесь и сейчас
(внекультурная мистика)
здесь и сейчас.
Скажи, я отравлен?
Не сочту за убийство
правду-диковинку из речи снобиста.
Скажи, я заказан?
Так, может быть, проще
принять
совершённое
как между двух строчек?
Скажи, я надолго?
И хватит ли стрежня
догнать искупление, являясь умершим?
Скажи, я был честен?
Терзают сомнения:
сколько на это…
Скажи ещё сотню, тысячу, вечность.
Скажи в неприятном ритме, размере.
Скажи это мне — и перед каждым увечьем
заключай, как отчаянность: «ни слова о вере».
«Я, форма и тень»
Старый, ржавый, блядский зонт решил напомнить о себе в три часа ночи, пизданувшись с треском и шорохом в шкафу. Я встал с кровати, ударил по выключателю, лампочка начала мерцать и выплюнула только мерзкий, тусклый свет. Я поднял взгляд…на себя. Нет, это не отражение в зеркале, это не приход от кислоты или что там жрут обычно. Нет. Это был я. Ещё один…и ещё второй. Три меня, словно я, форма и тень.
Мы втроём стояли в тесном коридоре. Первый — моя уверенная копия — не шевелился, будто специально выучил все позиции заранее. Второй — дрожал, оглядывался, словно боялся, что кто-то войдёт и застукает нас за этим абсурдом. Паниковал только я (и лампочка). Сердце ебашило, язык прилип ко дну рта. Я рванул вперёд, схватил старый нож с полки у зеркала и погнался за дрожащим собой — за тем жалким и испуганным, — потому что это было проще, он казался более реальным.
Нож вошёл с мерзким, мокрым звуком. Даже не сопротивлялся. Лезвие просто исчезло в теле. Кровь брызнула на пол — тёплая, липкая, настоящая. Моя. Я опустился на колени и попробовал её на вкус. Солёная. Живая. Всё стало по-настоящему. Всё стало слишком.
Уверенный я — тот самый спокойный — посмотрел на это, как будто ничего не случилось. Он развернулся и исчез в коридоре, даже шагов не было слышно. Не знаю, почему я решил его отпустить. Не думал догонять. Я вообще не думал. Шок, головная боль, отвращение — и стояк. Да, вот так. Ну, тело — оно по-своему решает, что чувствовать. У него свои рецепторы. У него нет морали.
Потом я медленно опустился на пол рядом с телом, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Сердце билось в ушах, кровь густела на пальцах, а запах металла стал тошнотворным. Чувствовал себя одновременно палачом и жертвой — во рту появился горьковатый привкус, словно пожевал фольгу. Я разглядывал это тело, своё тело, и думал: это же был я. Самый искренний, открытый, ранимый я, которого я только что проткнул, как пустую банку.
Возникло мерзкое чувство: я словно украл что-то ценное у себя самого — и тут же пожалел об этом. Но странно, вместе с болью и сожалением пришло облегчение. Пространство в коридоре вдруг расширилось, дышать стало свободнее, а в груди появился прохладный сквозняк, будто я впервые открыл окно в наглухо закупоренной квартире.
Я медленно поднялся и пошёл в ванную, пустил холодную воду и начал смывать кровь. Ладони дрожали, ноги онемели, присутствовало странное спокойствие — тревожное и немного противное, но всё-таки спокойствие. В зеркале отражался кто-то новый: усталый, но почему-то живой. Я понимал: за дверью уже другой мир, другая жизнь и другой я. Я не хотел думать о том, что делать с трупом — и тем более, что будет утром.
Я вышел из ванной, поднял с пола тот самый зонт, подошёл к мусорному ведру и небрежно бросил его туда, словно выбрасывал не вещь, а вырезанную опухоль. Всё, хватит. Он больше не нужен. Я прошёл мимо тела, не задержав взгляд. Просто шагнул вглубь квартиры, будто возвращался туда впервые.
Я лёг на кровать, не раздеваясь, уставился в потолок. Сердце билось ровно, мысли не лезли в голову. Было только одно ощущение — странное, почти светлое: я готов. Готов не искать объяснений. Готов не держаться за прошлое. Готов принять нового себя и всё, что теперь придёт вместе с этим.
