Сослан Кокоев о Марате Камболове
Сослан Кокоев
КАМБОЛОВ И ЮЖНАЯ ОСЕТИЯ. ПЕРСПЕКТИВЫ И РИСКИ.
Последние два месяца мне довольно часто звонят и пишут друзья с одним и тем же вопросом.
Кто-то спрашивает, что вообще происходит. Кто-то — почему именно Камболов. Почему настолько резко. Почему человек, ещё совсем недавно практически не присутствовавший во внутренней политической жизни Южной Осетии, вдруг оказался в самом её центре.
Один мой хороший знакомый сформулировал всё значительно проще:
«Что это вообще был за кульбит?»
Потому что оно довольно точно передаёт не столько само политическое событие, сколько состояние общества после него.
Такого в новейшей истории Южной Осетии действительно ещё не было.
Менялись президенты. Менялись московские кураторы. Менялись политические команды и предпочтения Кремля. Но людей, способных возглавить республику, неизменно искали внутри самой югоосетинской политической среды.
И потому вопрос «почему Камболов?» значительно интереснее вопроса о том, победит он или проиграет на предстоящих выборах.
Сразу оговорюсь: готового ответа у меня нет.
Я не имею отношения к избирательному штабу Камболова. Не участвую в работе московских центров, где принимались соответствующие решения. Не знаю закрытых договорённостей и не собираюсь изображать человека, которому известен некий тайный замысел Кремля.
Но отсутствие секретной папки на столе ещё не лишает нас возможности думать.
Иногда для понимания политического решения совсем не обязательно присутствовать в комнате, где оно принималось.
Достаточно посмотреть, какое многолетнее правило этим решением было нарушено.
Есть тридцать с лишним лет югоосетинской политики, значительная часть которых прошла буквально перед нашими глазами.
Есть политическая система, которая все эти годы воспроизводила сама себя.
Поэтому я предлагаю посмотреть на происходящее без восторгов и без истерики.
Но и без той осторожной политической стерильности, когда человек настолько боится сказать лишнее, что в конце концов не говорит ничего.
Я вижу в появлении Камболова серьёзные риски.
Сегодня я вижу в нём значительно больше перспективы, чем угрозы.
И постараюсь объяснить почему.
Главное отличие Камболова от всех его предшественников очевидно.
Он не является продуктом современной югоосетинской политической системы.
Не надо путать это с пресловутым «человек извне».
Камболов — осетин. Он принадлежит к тому же культурному, историческому, национальному пространству.
Извне югоосетинской политической биографии последних десятилетий.
Югоосетинская политика десятилетиями тасовала одну и ту же колоду.
Вчерашние друзья становились смертельными противниками, противники мирились, власть превращалась в оппозицию, оппозиция — во власть.
Одни и те же взаимные обязательства.
Одни и те же способы договариваться — и воевать.
Мы меняли комбинации и каждый раз почему-то надеялись получить принципиально новый результат.
И вот впервые на стол положили карту из другой колоды.
Можно сколько угодно возмущаться способом, которым это произошло. Можно задавать вопросы. Я сам их задаю.
Но у меня возникает встречный вопрос.
А что именно мы предлагали взамен?
Ещё раз перетасовать прежнюю колоду?
Ещё раз собрать новую комбинацию из людей, которых Южная Осетия знает последние двадцать-тридцать лет?
Ещё раз убедить себя, что на этот раз те же исходные элементы почему-то произведут совершенно иной результат?
Простите, но это мы уже проходили.
Поэтому сам выход за пределы привычного кадрового круга я считаю не проблемой, а возможностью.
И одновременно — довольно жёстким диагнозом существующей политической системе.
Потому что если после трёх десятилетий собственной государственности кандидата на высший пост пришлось искать вне сложившегося политического класса, вопрос возникает уже не к Камболову.
Вопрос возникает к политическому классу.
Почему система, десятилетиями воспроизводившая саму себя, не смогла воспроизвести человека, которому без колебаний доверили бы следующий этап развития республики?
Мне кажется, это значительно интереснее разговоров о том, насколько «местный» или «неместный» Камболов.
Свобода от местных обязательств является его огромным преимуществом.
Незнание местной политической ткани — огромным риском.
Южная Осетия — маленькое общество.
Здесь политика живёт не только в парламенте и президентской администрации.
Старых заслугах и ещё более старых обидах.
Иногда одна история двадцатилетней давности объясняет политическое поведение человека лучше десятка социологических исследований.
И потому задача перед Камболовым действительно сложная:
остаться чужим для пороков системы — и стать своим для общества.
Растворится в системе — система его переварит.
Останется над обществом — общество его отторгнет.
Третьего пути здесь, пожалуй, нет.
КАМБОЛОВ ПРОТИВ СОБСТВЕННОЙ КАМПАНИИ.
Последние месяцы я впервые внимательно наблюдаю за самим Камболовым.
Не как «согласованный кандидат».
Не как результат какого-то московского решения, истинная логика которого мне неизвестна.
В нём есть качество, которое невозможно изготовить в кабинете политтехнолога.
Я бы назвал его обаянием благородного человека.
И главное — нет того отвратительного начальственного снисхождения, когда большой человек на несколько минут «идёт в народ» и всем своим видом показывает, какую колоссальную высоту ему пришлось ради этого преодолеть.
Камболову, насколько я пока могу судить, не приходится изображать простоту.
На Кавказе вообще очень трудно спрятать отношение к человеку за правильно подобранными словами.
Здесь достоинство считывают почти инстинктивно.
Можно сто раз сообщить человеку, что перед ним крупный руководитель.
Но убедить его, что перед ним достойный человек, значительно труднее.
И вот здесь начинается почти комическая сторона нынешней кампании.
Сам Камболов пока значительно убедительнее того, что вокруг него строят.
Иногда возникает ощущение, что кандидат спасает собственную избирательную кампанию от собственной избирательной кампании.
Южная Осетия — не Москва в миниатюре.
И даже не российский регион в миниатюре.
Это вообще другая социальная конструкция.
В стране со 150-миллионным населением между политиком и избирателем неизбежно стоит образ.
В Южной Осетии между ними иногда стоят два рукопожатия.
Сегодня кандидат поговорил с человеком в Цхинвале — вечером половина его круга уже знает, как он говорил, слушал ли собеседника, смотрел ли ему в глаза, был ли внимателен или просто отбывал обязательную программу.
Вот наша политическая социология.
И она иногда точнее дорогих исследований.
Поэтому некоторые московские технологии здесь выглядят не просто чужими — они мешают.
Камболову меньше всего нужно, чтобы его придумывали.
Ему нужно, чтобы его показали.
А ещё лучше — просто не мешали ему показывать себя самому.
Потому что пока самый сильный политтехнолог Камболова — сам Камболов.
ПЯТЬ ПРЕЗИДЕНТОВ И ОДНА ОШИБКА.
Ещё одна конструкция нынешней кампании вызывает у меня вопросы.
Поддержка Камболова практически всеми бывшими руководителями республики.
Из Москвы это, наверное, выглядит впечатляюще.
Политический тяжеловес на политическом тяжеловесе.
Есть только одна неприятность.
Политический вес бывшей должности и реальный вес человека в сегодняшнем обществе — совершенно разные величины.
Южная Осетия вообще беспощадна к своим руководителям.
Практически каждого из них народ когда-то приводил во власть с огромной надеждой.
А провожал уже с совершенно другим настроением.
Поэтому бывших президентов можно собрать за одним столом.
Можно поставить перед телекамерами.
Можно получить красивую фотографию исторического единения.
Но электораты арифметически не складываются.
Здесь есть исключение, которое я считаю необходимым отметить.
Анатолий Бибилов и «Единая Осетия» сохранили определённое, пусть и не огромное, электоральное ядро.
Проиграв выборы, Бибилов не растворился в комфортной жизни бывшего президента. Он отправился в зону боевых действий.
Можно по-разному относиться к его президентству. Но поступок остаётся поступком.
Однако даже реальный ресурс Бибилова не снимает главного противоречия.
Зачем новый политический проект пытаются легитимизировать преимущественно людьми из старой политической эпохи?
Особенно если вспомнить, что именно эта политическая система годами защищала правила, практически закрывавшие человеку с биографией Камболова дорогу к президентству.
История иногда обладает очень своеобразным чувством юмора.
Вчера система объясняла, почему такие люди не должны приходить.
Сегодня представители той же системы объясняют, почему прийти должен именно он.
Я бы на месте политтехнологов над этим задумался.
Потому что новое нельзя доказать старым.
И легитимность нельзя взять напрокат.
Камболову придётся выстраивать её самому.
Москва способна открыть ему дверь.
Но заставить югоосетинское общество признать человека своим Москва не способна.
Это уже отношения Камболова и общества.
И пока, повторю, сам Камболов выстраивает эти отношения значительно успешнее, чем некоторые люди, которым за это, вероятно, платят зарплату.
ПОЛИТИЧЕСКАЯ КАРТА, КОТОРУЮ ИЗ МОСКВЫ ВИДНО НЕ ВСЮ.
Есть ещё одна ошибка, которую в маленькой республике совершать особенно опасно.
Путать известность с влиянием.
Название партии — с электоратом.
Бывшую должность — с авторитетом.
А административную должность — с любовью народа.
Если сильно упростить, сегодня я вижу в Южной Осетии два действительно работающих политических ресурса.
Первый — небольшой, но живой электоральный костяк Бибилова и «Единой Осетии».
Второй гораздо менее заметен внешнему наблюдателю и потенциально значительно опаснее.
Люди прежней властной системы никуда не исчезли.
Они находятся в министерствах.
Их сила не обязательно заключается в способности привести людей на избирательные участки.
После выборов президент меняется за один день.
Вот здесь, на мой взгляд, начинается один из самых серьёзных рисков Камболова.
Выиграть выборы и получить реальную власть — далеко не одно и то же.
Саботаж вообще редко выглядит как баррикада перед президентской администрацией.
Настоящий бюрократический саботаж значительно скучнее.
Информацию прислали немного позднее.
Ответственность немного потерялась между кабинетами.
У старой бюрократии есть огромное преимущество перед любым реформатором.
У президента есть срок. У аппарата — привычка к вечности.
Иногда системе вообще не нужно победить человека.
Достаточно дождаться, когда он устанет.
Некоторые признаки этой инерции заметны, на мой взгляд, уже сегодня.
Возьмём государственное информационное пространство.
По меркам маленькой Южной Осетии мы располагаем огромной государственной информационной машиной: телевидение, редакции, газеты, журналы, соответствующие структуры.
В республике происходит беспрецедентная политическая перестройка, а значительная часть этой машины ведёт себя так, будто в соседнем кабинете просто поменяли начальника отдела.
Я не знаю мотивов каждого человека и не собираюсь приписывать их без доказательств.
И если сегодня подобная инерция мешает кандидату, то завтра она вполне способна мешать президенту.
КАМБОЛОВ ПРИШЁЛ РАНЬШЕ СВОЕЙ КОМАНДЫ.
Отсюда ещё один вывод, который мне всё труднее игнорировать.
Камболов появился раньше, чем для него подготовили полноценную политическую среду.
Масштаб решения предполагает серьёзность замысла.
А конструкция вокруг человека временами этой серьёзности не соответствует.
Камболов вытягивает структуру, которая должна была вытягивать Камболова.
На выборах это ещё можно пережить.
Обаянием невозможно управлять министерством.
Благородством невозможно заменить профессиональную команду.
Хорошей человеческой манерой невозможно провести реформу.
Причём не те, кто научился правильно кивать новому руководителю.
Таких вокруг любого президента через месяц будет избыток.
Нужны люди, понимающие, зачем вообще всё это было затеяно.
Если, конечно, за появлением Камболова действительно стоит не только электоральная задача, но и более серьёзный замысел.
И поэтому меня уже сейчас значительно больше интересует не вопрос:
«Если Камболов пришёл менять систему — с кем он будет её менять?»
КОПЬЁ СУДЬБЫ, ГЕББЕЛЬС И ЧАША ГРААЛЯ.
А пока вокруг Камболова стремительно строят ещё одну реальность.
Мы уже успели узнать о несметных богатствах, недвижимости, наручниках, невероятном антиквариате и даже о письменном столе Йозефа Геббельса, за которым Камболов якобы работает.
Фантазия развивается стремительно.
Поэтому я совершенно не удивлюсь, если завтра выяснится, что Копьё Судьбы он хранит во владикавказской квартире, а Чашу Грааля на всякий случай закопал в родном Хазнидоне.
Пока авторы не добрались до Ковчега Завета.
Но мне, если честно, уже не очень смешно.
Потому что впереди последний месяц кампании.
Причём есть одна старая и очень эффективная технология: совсем необязательно придумать ложь, в которую человек поверит сразу.
Достаточно заставить его услышать её много раз.
«Ну что-то же там, наверное, было...»
Так рождается политический миф.
И именно поэтому нелепость нельзя оставлять без ответа только потому, что приличному человеку неловко её опровергать.
И становиться им не собираюсь.
Есть за что критиковать — критикуйте.
Есть серьёзный вопрос — задавайте.
Потому что критика заставляет человека отвечать за собственную биографию.
Ложь заставляет его отвечать за биографию, написанную чужой фантазией.
И общество, которое соглашается питаться подобным информационным кормом, унижает прежде всего само себя.
Но всё перечисленное — не главный риск Камболова.
Ни даже возможный административный саботаж.
Главный риск значительно глубже.
Система способна переделать того, кто приходит переделывать систему.
Это происходило тысячи раз и происходит везде.
Сначала новому руководителю говорят:
«Этого человека лучше пока не трогать».
«Идея хорошая, но момент неподходящий».
И всё это будет звучать разумно.
Система редко защищает себя идиотскими аргументами.
Она защищает себя тысячей маленьких разумных компромиссов.
И однажды человек, пришедший всё изменить, обнаруживает, что уже сам объясняет очередному реформатору:
А момент, когда человек перестаёт отличать понимание системы от капитуляции перед ней.
Но есть и противоположная опасность.
Нельзя приехать в Южную Осетию с готовым чертежом и начать перестраивать живое общество как неудачно спроектированное здание.
Не всякая традиция — отсталость.
Не всякая местная особенность — дефект, который необходимо устранить.
Некоторые вещи могут казаться архаичными из московского кабинета и при этом удерживать здесь целые пласты человеческих отношений.
Поэтому Камболову придётся пройти между двумя крайностями.
Не позволить системе приручить себя.
И не попытаться самому приручить общество.
Первое превращает реформатора в очередного президента.
Второе превращает реформу в насилие над живой средой.
Нужна значительно более сложная вещь.
И что нельзя трогать именно потому, что без этого Южная Осетия перестанет быть Южной Осетией.
Наверное, именно здесь мне следует наконец ответить на вопрос, с которого я начал.
Не за людей, принимавших решение.
Почему сегодня я скорее поддерживаю Камболова?
Потому что после тридцати с лишним лет хождения по одному политическому кругу я не вижу особой доблести в том, чтобы пройти его ещё раз.
Мы уже достаточно хорошо знаем, что находится на этой дороге.
Мы знаем большинство её поворотов.
Знаем даже многие будущие разочарования заранее.
Камболов ничего не гарантирует.
И я не собираюсь приписывать ему способности, которых он ещё не успел доказать.
Но он несёт одну вещь, которой давно не было.
Но иногда неопределённость значительно предпочтительнее гарантированного повторения прошлого.
Поэтому сегодня вопрос для меня звучит уже немного иначе.
«А почему, собственно, не Камболов?»
Что именно мы боимся потерять?
Политический класс, которому доверяем?
Модель развития, которая привела нас туда, где мы хотели оказаться?
Если ответы на эти вопросы не столь очевидны, возможно, стоит хотя бы признать право на попытку.
Именно поэтому моя сегодняшняя поддержка Камболова — не восторг.
И уж точно не готовность заранее оправдывать всё, что он сделает.
И здесь начинается самое главное.
Если смысл появления Камболова сведётся к тому, что несколько ведомств начнут лучше работать, появятся новые предприятия, отремонтируют дороги, наведут порядок и освоят ещё несколько направлений, которыми раньше никто всерьёз не занимался, — это будет хорошо.
Южной Осетии есть что ремонтировать.
За три с лишним десятилетия мы накопили достаточно нерешённых проблем.
Но если этим всё закончится, я буду разочарован.
Потому что Южной Осетии сегодня мало стать лучше управляемой.
Ей необходимо понять, зачем она существует в будущем.
Можно сделать республику чище.
Можно оцифровать каждое ведомство и отремонтировать каждую улицу.
И всё равно остаться захолустьем.
Вот с этим я мириться не хочу.
Маленький размер государства не обязывает его иметь маленькую мысль о себе.
Осетинский народ вообще слишком долго существует в истории, чтобы сегодня свести смысл собственного существования к качеству асфальта и размеру трансфертов.
Нам придётся заново отвечать на гораздо более серьёзные вопросы.
Каково место Южной Осетии в России?
Что может представлять собой осетинский мир через двадцать, пятьдесят лет?
Как маленькому народу сохранить себя и одновременно не превратиться в музей собственного прошлого?
И, наконец, вопрос, который мы почему-то задаём значительно реже остальных.
что Россия должна дать Южной Осетии?
Россия действительно дала нам очень много.
Но взрослые отношения начинаются там, где появляется встречный вопрос:
а что Южная Осетия способна дать России?
Модель маленького общества, которое сумело войти в современность, не отказавшись от себя.
что осетинский народ способен дать миру такого, чего без него в мире не было бы?
Это разговор об историческом смысле нашего дальнейшего существования.
Было бы очень удобно снова всё свалить на президента.
Сначала возложить на одного человека надежды целого народа.
Потом несколько лет требовать от него невозможного.
А затем с тем же энтузиазмом объяснять, какой негодяй нас опять обманул.
Если мы действительно хотим выйти на другой уровень, одного Камболова мало.
Президент способен открыть дверь.
Дать возможность работать тем, кто способен создавать.
Но придумать будущее народа вместо самого народа невозможно.
И потому вопрос, который мне последние два месяца задают люди:
— однажды вполне может развернуться в обратную сторону:
Что мы принесём в это будущее?
Очередной список того, что нам обязаны?
Критику там, где она необходима.
Поддержку там, где она заслужена.
Интеллектуальную и духовную энергию народа, который не раз умудрялся оставаться на поверхности истории тогда, когда обстоятельства предлагали ему совсем другое место.
Палки в колёса вставлять будут.
В этом я как раз совершенно не сомневаюсь.
Для этого большого ума никогда не требовалось.
Значительно сложнее собрать людей, способных не обслуживать власть, а думать вместе с ней о будущем страны.
Вот здесь и проходит граница между очередной сменой президента и началом новой политической эпохи.
И теперь вернёмся к слову, с которого всё началось.
«Что это вообще был за кульбит?»
Сегодня я всё ещё не знаю точного ответа.
Но уже понимаю, каким образом его можно будет получить.
Если вслед за необычным появлением Камболова последует обычная югоосетинская политика, значит, никакого исторического кульбита не произошло.
Не надо будет придумывать красивые объяснения.
Просто необычным способом появился очередной президент.
И тогда через несколько лет мы снова соберёмся обсуждать фамилию следующего.
Но если изменится сама логика управления...
Если вместо очередного перераспределения должностей начнётся создание новой системы...
Если Южная Осетия перестанет бесконечно воспроизводить собственные проблемы...
Если появится интеллектуальный горизонт, выходящий дальше следующего бюджета и следующих выборов...
Если республика наконец перестанет воспринимать собственную малость как оправдание собственной незначительности...
Я не знаю, способен ли Камболов довести его до конца.
Но впервые за долгое время сам способ его появления позволяет хотя бы предположить, что от Южной Осетии хотят чего-то большего, чем очередной смены фамилии на двери президентского кабинета.
И если это действительно так — ему надо помочь.
И уж точно не политтехнологической мишурой.
Поддержкой там, где она нужна.
Тем самым осетинским упрямством, которое не раз позволяло этому маленькому народу оставаться на поверхности истории тогда, когда обстоятельства давно предлагали ему исчезнуть под ней.
Поэтому сегодня я поддерживаю Камболова.
Не потому, что знаю, каким президентом он станет.
Не потому, что считаю его безошибочным.
Таких людей вообще не существует.
И не потому, что мне известен какой-то великий план.
Я поддерживаю его потому, что шанс выйти из тупика для меня сегодня значительно ценнее гарантированного возвращения на привычный круг.
А дальше — его очередь доказывать, что этот шанс был дан не напрасно.
И наша очередь решить, способны ли мы быть чем-то большим, чем зрители у очередной президентской гонки.
Камболов может выиграть выборы сам.
Но вытащить Южную Осетию из тупика один человек не сможет.
Сослан Кокоев
____________________________________________
Есть народы, историю которых можно читать по учебникам.
А есть народы, которые продолжают носить свою историю внутри себя.
Здесь прошлое не совсем прошло. Оно сидит за столом вместе с живыми. Оно смотрит на человека глазами его отца и деда. Оно звучит в фамилии, в тосте, в отношении к старшему, в памяти об умершем, в болезненной реакции на унижение и несправедливость.
Поэтому, когда мы говорим о будущем Южной Осетии, недостаточно смотреть только вперёд.
Сначала надо понять, что именно смотрит в это будущее из глубины нашего прошлого.
Что может сделать один человек?
Особенно если речь идёт о президенте маленького государства.
Можно поменять правительство. Можно заменить нескольких министров. Можно навести порядок в финансах. Можно построить дороги, школы, больницы. Можно заставить чиновников приходить на работу вовремя и отвечать за то, что им поручено.
Но меня интересует другой вопрос.
Может ли один человек изменить представление целого народа о самом себе?
Может ли он изменить не только качество управления, но и внутреннюю меру общества?
Может ли вернуть людям ощущение будущего?
Может ли маленькое государство перестать производить маленькие мечты?
Вот здесь политика заканчивается.
Именно поэтому вторая часть моих размышлений о Марате Камболове будет значительно меньше посвящена самому Камболову — и значительно больше Осетии.
Потому что прежде чем отвечать на вопрос, что должен делать будущий президент, необходимо попытаться понять, кем являются люди, которыми ему предстоит управлять.
И чего на самом деле ждёт сегодня Осетия?
Дорог, инвестиций, нормальной медицины, образования, работающей экономики?
Но мне кажется, что за этими очевидными требованиями существует значительно более глубокая потребность, которую само общество далеко не всегда способно сформулировать.
Если попробовать выразить её совсем простыми словами, она звучит примерно так:
Верните ощущение, что наше маленькое государство имеет смысл.
Что достоинство здесь чего-то стоит.
Что справедливость хотя бы возможна.
Что молодой человек может связывать своё будущее с этой землёй, не ощущая себя проигравшим.
Что государство принадлежит не узкому кругу допущенных к нему людей, а является продолжением самого народа.
Но чтобы понять происхождение этой потребности, необходимо спуститься значительно глубже современной политики.
У народов, как и у людей, существует своя генетическая память.
Можно спорить о термине, но трудно спорить с самим явлением: веками сформированные представления о достоинстве, справедливости, государстве и собственном месте в мире не исчезают вместе со сменой политического строя.
Они продолжают жить внутри народа даже тогда, когда сам народ уже не способен объяснить, откуда в нём это ощущение.
Но прежде чем говорить о пространстве, государстве и исторических амбициях осетина, необходимо спуститься ещё на один этаж ниже.
Туда, где заканчивается политика.
Где ещё нет партий, президентов, границ и государственных программ.
Где человек остаётся перед несколькими самыми древними вопросами:
Сегодня большинство осетин принадлежит к православному христианству. Часть исповедует ислам. Есть и люди, чьё религиозное самоощущение связано с традиционными осетинскими верованиями.
Но при всех различиях конфессионального выбора существует значительно более древний пласт культурной памяти, который продолжает присутствовать в осетинском сознании.
Для осетина умерший предок — это не просто человек, которого когда-то похоронили и о котором сохранилась семейная фотография.
Мёртвые продолжают участвовать в нравственном мире живых.
Их вспоминают за столом. Их называют. О них рассказывают детям. Их поступками измеряют собственные. Их достоинство становится частью достоинства семьи. Их бесчестье тоже способно пережить человека.
Поэтому почитание предков — это не просто память о прошлом.
Это своеобразная вертикаль времени, внутри которой человек ощущает себя не отдельной биографией, случайно возникшей между рождением и смертью, а звеном длиннейшей цепи.
А тебе на короткое время передано имя.
Передана обязанность не уронить то, что ты получил.
И вот здесь возникает чрезвычайно важная особенность осетинского представления о достоинстве.
Человек отвечает за свой поступок не только перед современниками.
В некотором смысле он отвечает назад — перед умершими, и вперёд — перед ещё не родившимися.
Поэтому нравственный вопрос звучит не только: «Что скажут люди?»
«Достоин ли я тех, чьё имя ношу?»
Потому что здесь прошлое перестаёт быть прошлым.
Оно становится действующей нравственной силой настоящего.
И тогда становится понятнее, почему для осетинского сознания так болезненны вопросы чести, имени, отношения к старшим, памяти умерших, достоинства рода.
И почему столь огромное место занимает справедливость.
Справедливость здесь вообще заслуживает отдельного разговора.
Потому что она воспринимается не просто как юридическая категория и даже не только как моральное качество.
Справедливость — это способ восстановить правильный порядок вещей.
Когда достойный получает по достоинству.
Когда слабого не унижают только потому, что он слаб.
Когда сильный понимает предел собственной силы.
Когда заслуга не проигрывает родству, деньгам или близости к власти.
Когда имя человека соответствует его поступкам.
Вот почему несправедливость в маленьком осетинском обществе переживается зачастую значительно острее, чем её материальные последствия.
Человек может пережить бедность.
Может даже согласиться на лишения, если понимает их смысл.
Но унижение и демонстративная несправедливость разрушают не только его отношения с государством.
Они вступают в конфликт с его представлением о правильном устройстве мира.
И вот здесь будущему руководителю Южной Осетии необходимо быть особенно внимательным.
Камболову недостаточно знать бюджет республики, структуру правительства и перечень хозяйственных проблем.
Ему необходимо понимать метафизику человека, которым он собирается управлять.
Понимать, почему один и тот же осетин может терпеливо переносить огромные трудности — и взорваться из-за поступка, который постороннему покажется мелочью.
Почему отношение к умершим иногда оказывается важнее отношения к формальным институтам.
Почему уважение невозможно заменить зарплатой.
Почему достоинство невозможно компенсировать льготой.
Почему несправедливость невозможно окончательно закрыть распоряжением.
Потому что государство здесь соприкасается уже не с экономикой.
Оно соприкасается с внутренним порядком мира человека.
И только теперь мы можем посмотреть на другое измерение этой генетической памяти.
Исторические предшественники современных осетин на протяжении огромного периода существовали в совершенно иной географии.
Скифский, сарматский, аланский миры — это разные эпохи, разные политические образования и разные исторические реальности, которые нельзя механически складывать в одну прямую биографию современного народа.
Но культурно-языковая и историческая связь осетин с древним ираноязычным миром Евразии, особенно с аланами, оставила чрезвычайно глубокий след в национальном самосознании.
Предки и исторические предшественники осетинского народа жили и двигались на огромных территориях Евразии. Их исторические следы обнаруживаются далеко за пределами современного Кавказа.
А потом история словно начала сжиматься.
Пространство становилось меньше.
Государственные возможности становились меньше.
Политический горизонт становился меньше.
Пока огромная историческая география не оказалась сведена к маленькому пространству современного осетинского мира.
Но память человека сжимается значительно медленнее, чем карта.
И здесь начинается самое интересное.
История формирует психологическую меру человека.
Меру представления о собственном месте среди других.
И если эта внутренняя мера остаётся большой, а окружающая действительность предлагает человеку всё меньше возможностей для её реализации, возникает глубокий внутренний диссонанс.
Не потому, что вокруг него мало земли.
А потому, что его представление о собственном достоинстве оказывается больше действительности, которую ему предлагают.
Возможно, именно здесь скрывается одна из причин того труднообъяснимого беспокойства, которое постоянно присутствует в осетинском обществе.
Мы привыкли объяснять его экономикой.
Но, возможно, существует ещё один уровень.
Это конфликт между исторической мерой человека и масштабом предложенной ему современности.
И, может быть, именно здесь находится ключ ко многим странностям осетинского характера.
Осетин живёт не только среди живых.
За его спиной всегда стоят умершие.
Он живёт не только на нынешней территории.
Внутри него существует пространство значительно больше той земли, которую он видит вокруг.
Он спорит не только с современниками.
Иногда, сам того не замечая, он всю жизнь доказывает что-то собственным предкам.
Отсюда его болезненное чувство справедливости.
Отсюда его иногда совершенно несоразмерная обстоятельствам амбиция.
Осетина можно поселить в маленькой стране. Но чрезвычайно трудно заставить его внутренне стать маленьким человеком.
Именно поэтому главная проблема Южной Осетии — не её малый размер.
Главная проблема начинается тогда, когда маленьким становится горизонт.
Отсюда я позволю себе довольно резкую формулу.
Трагедия современного осетина — это трагедия большого человека в маленьком государстве с маленькими возможностями.
Здесь, разумеется, слово «большой» не означает, что осетин лучше грузина, русского, чеченца, француза или кого-либо ещё.
Это вообще не разговор о превосходстве.
Это разговор о масштабе исторически унаследованного сознания.
И здесь я позволю себе привести один почти бытовой пример, который в Осетии — а особенно в Южной — давно стал предметом шуток, споров и наблюдений.
Иногда кажется, что каждый второй осетинский мужчина внутренне готов стать президентом республики.
Человек может не иметь необходимого образования. Никогда не руководить большим коллективом. Не знать экономики, государственного управления, международных отношений. Иногда ему может элементарно не хватать общей культуры, системности мышления, дисциплины.
За ним может не стоять ни команды, ни опыта, ни ресурсов.
Но где-то глубоко внутри он совершенно искренне убеждён:
Сам по себе этот феномен чрезвычайно интересен.
И я бы не торопился объяснять его исключительно тщеславием, самоуверенностью или знаменитой осетинской любовью к статусу.
Возможно, перед нами гораздо более сложное явление.
Возможно, это тоже один из отголосков той самой генетической памяти.
Внутренняя мера человека говорит ему:
Ты способен отвечать за большое.
Но дальше начинается трагедия.
Память сохранила внутреннюю претензию на масштаб — а современность далеко не всегда дала человеку инструменты, соответствующие этой претензии.
Не дала достаточного образования.
Не приучила к системной работе.
Не дала языка современного мира.
Не объяснила, что сегодня одного мужества, характера, фамилии, авторитета среди знакомых или способности красиво говорить совершенно недостаточно, чтобы управлять государством.
И возникает поразительный разрыв между внутренним ощущением собственного масштаба и реальной подготовленностью к этому масштабу.
Человек психологически готов быть президентом.
А профессионально иногда не готов руководить даже небольшим учреждением.
И я говорю это не для того, чтобы посмеяться над таким человеком.
Потому что перед нами человек, в котором сохранилась потребность в большом, но общество не научило его превращать эту потребность в компетентность.
Вот где, возможно, находится ещё одна часть нашего внутреннего осетинского конфликта.
Мы сохранили амбицию масштаба, но не всегда сохранили — и тем более не всегда создали заново — школу масштаба.
А между этими вещами огромная разница.
Хотеть быть большим — ещё не значит уметь им быть.
И здесь для государства открывается совершенно иной горизонт работы.
Образовывать её. Дисциплинировать. Вооружать знаниями. Давать ей направление.
Потому что, возможно, проблема Осетии вовсе не в том, что у неё слишком много людей, желающих быть первыми.
Проблема в том, что слишком мало общественных институтов, способных превращать эту огромную внутреннюю претензию в реальную способность брать на себя большую ответственность.
Осетии не нужно уменьшать амбиции своих людей. Ей нужно увеличивать их возможности соответствовать собственным амбициям.
И, пожалуй, сам Марат Камболов здесь является одним из наиболее наглядных примеров.
Он ведь вышел из того же осетинского мира. С той же исторической памятью, с той же внутренней потребностью в большом, о которой мы сейчас говорим.
Но его амбиция получила то, чего так часто не хватает амбиции вообще:
образование, дисциплину, профессиональную школу и пространство для реализации.
Причём пространства одной Осетии ему оказалось мало.
И в этом я не вижу ничего предосудительного.
Он вышел в значительно больший российский, федеральный масштаб.
Работа в федеральных структурах. Министерский уровень. Большая наука. Руководство крупными научными структурами.
Тот уровень задач, на котором уже недостаточно просто считать себя способным человеком.
Там свою способность приходится доказывать результатом.
Поэтому его биография интересна нам сейчас не как повод для комплимента.
Она интересна как иллюстрация самой модели, о которой идёт речь.
Амбиция плюс большое пространство реализации.
И тогда человек, который мог бы всю жизнь доказывать окружающим собственную значительность, получает возможность действительно стать значительным.
Возможно, именно поэтому Камболову особенно важно понять природу того общества, которым ему предстоит руководить.
Потому что в каком-то смысле он сам является удавшимся примером того, что мы сейчас хотим предложить всей Осетии.
Не каждому становиться президентом.
Не каждому становиться федеральным чиновником.
Не каждому руководить большим научным центром.
Но каждому талантливому человеку должна быть предоставлена возможность подняться до собственного потолка, а не до потолка маленькой республики.
Если Камболов сумеет превратить собственный жизненный опыт из исключения в принцип государственного устройства, его биография действительно станет частью его политической программы — даже если ни одного слова об этом не будет написано в самой программе.
Потому что проблема маленькой страны заключается не обязательно в её размере.
Есть маленькие государства, способные производить большую науку, большую культуру, большие технологии, больших спортсменов, больших предпринимателей, больших мыслителей.
Маленькая страна — не приговор.
И вот здесь появляется ещё один важный контрапункт.
Если посмотреть на значительную часть современной российской элиты — подчёркиваю, именно на часть, а не на всех, — иногда возникает почти противоположное ощущение.
И человек, который иногда просто не знает, что делать с доставшимся ему масштабом.
Получаются две почти зеркальные трагедии.
В одном случае — большой внутренний горизонт и маленькое пространство возможностей.
В другом — огромное пространство возможностей и недостаток соответствующего ему человеческого горизонта.
Но проблема части современной российской элиты, возможно, даже глубже.
Дело не только в том, что человек оказывается меньше доставшегося ему государственного масштаба.
Иногда он просто не понимает историческую природу общества, которым пытается управлять.
У России тоже существует своя генетическая память.
Тысячелетняя государственность не проходит бесследно.
Она формирует определённое представление народа о государстве, справедливости, служении, победе, жертве, собственном месте в мире.
Можно соглашаться с этим наследством или спорить с ним, но невозможно бесконечно управлять страной так, словно этого наследства не существует.
Отсюда, возможно, и часть сегодняшних метаний.
Россия то пытается примерить на себя западноевропейскую модель, то начинает искать собственное отражение на Востоке.
Но проблема заключается в том, что Россия исторически никогда не была до конца ни Западом, ни Востоком.
Россия слишком велика, чтобы быть чьей-то копией.
И когда элита не способна сформулировать собственную большую идею, соответствующую исторической мере страны, государство начинает буксовать.
Но энергия расходуется на движение, которое слишком часто оказывается движением на месте.
И здесь невозможно не вспомнить один исторический парадокс.
Я сейчас совершенно не собираюсь вступать в бесконечный спор о том, кем он был — тираном, великим государственным деятелем, отцом народов или одной из самых трагических фигур XX века.
Мне интересен сам исторический факт.
Осетин оказался во главе огромного государства — и сумел мыслить масштабом этого государства.
За несколько десятилетий Советский Союз прошёл через гигантскую индустриализацию, массовое образование и урбанизацию, создание огромной научной и промышленной базы, страшнейшую войну и превращение в одну из двух мировых сверхдержав.
Это было сделано не одним человеком. И цена этих преобразований была огромной, зачастую страшной.
Но для нашего разговора важен другой вопрос.
Почему человек из маленькой Осетии оказался способен мыслить категориями огромной России?
Возможно, одна из причин состояла именно в способности почувствовать историческую психологию государства и общества, которыми ему пришлось руководить.
Предложить стране не маленькую цель.
Предложить ей участие в огромном историческом проекте.
Можно бесконечно спорить о методах, цене и последствиях.
Но масштаб цели соответствовал масштабу страны.
За три десятилетия страна прошла расстояние, на которое истории иногда требуются столетия.
И здесь возникает почти символический парадокс.
Маленькая Осетия дала огромной России человека, который оказался способен мыслить её масштабом.
А почему эти две нехватки обязательно должны существовать отдельно?
Почему они не могут хотя бы частично восполнять друг друга?
Россия обладает огромным пространством возможностей.
Осетия обладает исторически сформированной потребностью в масштабе.
Но, возможно, пора научиться произносить и вторую половину этой мысли:
Россия нужна нам. Но и мы нужны России.
Осетия не должна «спасать Россию».
Но отношения маленькой Осетии и огромной России не обязательно должны строиться исключительно по модели: один даёт деньги, другой их получает.
Осетия способна давать России людей.
Научные и образовательные проекты.
Свой опыт сохранения идентичности.
Возможно, даже модель того, как маленькое традиционное общество может войти в современность, не растворившись в ней.
И тогда меняется сама психология отношений.
От маленького получателя помощи — к участнику большого общего проекта.
И вот здесь мы снова возвращаемся к Камболову.
Не потому, что собираемся сравнивать его со Сталиным.
Подобные исторические аналогии были бы нелепы.
Нельзя эффективно управлять народом, не понимая глубинной природы его исторических ожиданий.
Если Камболов действительно хочет предложить Южной Осетии не очередную смену администрации, а новую модель развития, ему необходимо почувствовать именно эту тонкую материю.
Современный осетин живёт одновременно в нескольких временах.
Он человек XXI века — со всеми требованиями к качеству жизни, свободе, образованию, технологиям, комфорту и возможностям.
Но внутри него продолжает жить историческая память народа, привыкшего мыслить себя частью гораздо большего пространства.
И существует ещё одна реальность, которую невозможно отделить от первых двух.
Современную осетинскую идентичность невозможно полноценно понять вне многовековых отношений с российским государством.
Эти две исторические памяти давно соприкасаются, взаимодействуют, местами переплетаются — при этом каждая сохраняет собственную природу.
Поэтому будущая модель Южной Осетии не может быть построена ни на механическом возвращении в прошлое, ни на копировании чужой современности.
Она должна одновременно отвечать трём вещам: исторической памяти осетина, масштабу России и требованиям XXI века.
Вот, возможно, одна из самых сложных задач, стоящих перед Камболовым.
Не выбрать между прошлым и будущим.
Не выбрать между национальным и современным.
Не выбрать между Осетией и Россией.
А гармонизировать то, что при поверхностном взгляде кажется противоречием.
Потому что хорошее управление начинается не с распоряжения ресурсами.
Оно начинается с правильного понимания человека, для которого эти ресурсы должны работать.
Если Камболов почувствует эту внутреннюю конструкцию осетинского общества — его генетическую память, его потребность в масштабе, его болезненную реакцию на маленькие горизонты, его историческую связь с Россией, — тогда ему будет значительно легче понять и другое:
какие цели способны действительно мобилизовать это общество, а какие останутся очередными словами из очередной государственной программы.
И тогда управленческие решения перестают быть набором отдельных мероприятий.
Они начинают складываться в модель.
Модель, в которой прошлое не мешает будущему.
Россия не уменьшает Осетию, а расширяет пространство её возможностей.
Современность не уничтожает национальный характер, а даёт ему новые инструменты реализации.
А маленький размер государства перестаёт означать маленький масштаб человека.
Вот тогда метафизика превращается в управление.
Но что это означает практически?
Конечно, не возвращение исторических территорий.
Южная Осетия не сможет вернуть осетину историческое пространство его предков. Но она способна вернуть ему масштаб.
Потому что в XXI веке пространство измеряется уже не только километрами.
Когда-то большое пространство покоряли конём и мечом.
Когда-то величие народа измерялось пространством, которое он способен был занять.
Сегодня — пространством, которое он способен наполнить своими смыслами.
И поэтому задача современного осетинского государства — не рассказывать молодому человеку о величии его предков.
Он это и без государства слышал много раз.
Создать реальные лестницы, по которым талантливый ребёнок из Цхинвала сможет подняться настолько высоко, насколько позволяют его способности.
Хочет заниматься физикой — перед ним должна открываться дорога в большую науку.
Хочет заниматься музыкой — в большую музыку.
Историей, востоковедением, международными отношениями — в настоящую профессиональную школу.
Технологиями — в современный технологический мир.
И при этом человек не должен обязательно навсегда уезжать из Осетии, чтобы реализоваться.
Он должен иметь возможность оставаться частью своей земли, не уменьшая собственную жизнь до размеров её географии.
Вот где Россия может стать не источником содержания маленького государства, а пространством его расширения.
А Осетия, в свою очередь, должна научиться производить людей, проекты и смыслы, которые нужны большой стране.
Тогда появляется совершенно другая модель государства.
Государство перестаёт быть главным работодателем.
Перестаёт быть системой распределения должностей.
Перестаёт быть местом, где все борются за ограниченное количество кресел.
Оно становится машиной превращения человеческого потенциала в человеческую судьбу.
И здесь мы возвращаемся к опасной стороне той самой потребности в масштабе.
Потому что большая внутренняя энергия вовсе не обязательно становится большой созидательной энергией.
Если ей некуда идти, она начинает разрушать собственную среду.
Большая амбиция превращается в тщеславие.
Потребность в признании — в зависть.
Жажда достоинства — в болезненную статусность.
Политическая энергия — в бесконечную борьбу за должности.
Историческая память — в разговоры о былом величии.
Родовая солидарность — в клановость.
Неполучившая выхода энергия масштаба начинает пожирать собственное общество.
И отсюда рождается ещё одна формула, которая, как мне кажется, очень многое объясняет в нашей сегодняшней жизни:
Когда народу не предлагают больших целей, он начинает вести большие войны за маленькие вещи.
За то, кто оказался ближе к власти.
И тогда маленькое государство действительно становится тесным.
Потому что большая человеческая энергия начинает циркулировать внутри слишком маленького пространства задач.
Отсюда задача президента становится значительно интереснее обычного государственного управления.
Он не может изменить национальный характер указом.
Не может переписать генетическую память.
Не может приказать людям стать другими.
Но он способен сделать другое.
Создать правила, при которых способный получает возможность.
Сделать образование реальным социальным лифтом.
Вернуть уважение к профессионализму.
Показать молодому человеку, что амбиция — это не желание получить кресло.
Амбиция — это желание стать человеком, которому это кресло однажды окажется мало.
И здесь роль Камболова становится особенно интересной.
И даже не роль человека, который знает ответы на все вопросы.
Большого лидера отличает не способность заставить народ идти за собой.
Он первым понимает, куда этот народ давно хочет идти.
Он узнаёт мечту, которая уже существует внутри народа, но ещё не умеет говорить.
Поэтому Камболову недостаточно управлять Южной Осетией.
Если он претендует на исторический масштаб, ему предстоит расширить представление самой Южной Осетии о том, что для неё возможно.
Показать возможное, которое общество перестало замечать.
В маленьком обществе президент особенно виден.
Здесь невозможно спрятаться за огромной государственной машиной.
Люди видят, как он разговаривает.
Терпит ли он несправедливость.
Соблюдает ли собственные правила.
И всё это становится политикой значительно раньше, чем любой указ.
Потому что в маленьком государстве личный пример главы государства является частью государственного института.
И здесь мы возвращаемся к тому, с чего начали.
Что может сделать один человек?
И, наверное, не должен пытаться.
Не может переписать генетическую память.
Не может вернуть аланские пространства.
Но он способен изменить меру возможного.
Способен создать государство, в котором энергия человека перестаёт расходоваться на борьбу за маленькое и получает возможность двигаться к большому.
Способен вернуть достоинству практический смысл.
Способен сделать так, чтобы талант снова воспринимался как национальный ресурс, а не как неудобство для посредственности.
Способен предложить обществу цель, соответствующую его внутренней мере.
Если невозможно вернуть народу большое пространство, ему можно вернуть большую цель.
Наверное, именно здесь и находится точка, в которой прошлое перестаёт быть грузом и становится ресурсом.
Их государства невозможно восстановить.
Настоящая верность предкам заключается не в том, чтобы жить их жизнью.
Она заключается в том, чтобы прожить свою жизнь не менее достойно.
И, возможно, государство должно помочь человеку именно в этом.
Не заставлять его бесконечно смотреть назад.
А сделать так, чтобы, оглянувшись назад, он почувствовал в себе достаточно силы идти вперёд.
Возможно, именно это сегодня и требуется Южной Осетии.
Не ещё один рассказ о великом прошлом.
И не очередное обещание светлого будущего.
А соединение прошлого и будущего в настоящем.
Чтобы человек помнил, откуда он пришёл.
И видел, куда ему идти завтра.
И, возможно, историческая задача президента маленькой Южной Осетии состоит вовсе не в том, чтобы самому стать большим человеком.
Создать государство, в котором большим сможет становиться каждый.
Потому что народ сохраняется не тогда, когда бесконечно рассказывает детям, какими великими были их предки.
Народ сохраняется тогда, когда его дети получают возможность однажды стать людьми, которыми предки могли бы гордиться.
Вот, пожалуй, и вся метафизика.
Вернуть осетину будущее, достойное его памяти.
Сослан Кокоев
2 дн. ·
Часть третья. Прикладная политика
Около месяца назад, начиная этот разговор о Марате Камболове и Южной Осетии, я задумал три текста.
В первом меня интересовали прежде всего перспективы и риски его появления в политической жизни республики.
Во втором я попытался спуститься значительно глубже — туда, где политика соприкасается уже с историей, культурой и теми трудноуловимыми вещами, которые я позволил себе назвать метафизикой.
Самая прозаическая. И, возможно, самая важная.
За несколько дней до выборов, думаю, самое время поговорить именно о ней.
Потому что любые большие идеи однажды должны пройти испытание реальностью.
Можно сколько угодно рассуждать о масштабе личности, историческом шансе, смене политической эпохи и даже о метафизике происходящего. Но однажды заканчиваются выборы, человек открывает дверь президентского кабинета — и перед ним оказываются совершенно конкретные люди, конкретные интересы, конкретные проблемы и государство, которое невозможно изменить одной красивой концепцией.
Вот здесь заканчивается политическая философия и начинается прикладная политика.
Поэтому вопрос этой части уже не в том, победит ли Марат Камболов на выборах.
С вероятностью в девяносто девять процентов — победит.
С чем именно он столкнётся после победы?
Что представляет собой сегодняшнее политическое поле Южной Осетии? Какие силы существуют в нём реально, а какие преимущественно на бумаге? Кто способен помочь новому президенту, кто будет ему противостоять, кто попытается встроиться в новую власть, а кто — использовать её в собственных интересах?
Нравится нам сегодняшний югоосетинский политикум или нет, но другого у нас нет.
Он складывался на протяжении последней четверти века нашей относительно мирной и относительно самостоятельной жизни. Здесь есть партии, лидеры, группы влияния, старые союзы и ещё более старые конфликты, личные обязательства, интересы, амбиции и обиды.
Всё это не исчезнет утром после инаугурации нового президента.
Всё это начнёт на него реагировать.
Поэтому сегодня меня интересует не Камболов в пространстве политической теории.
Меня интересует значительно более земной вопрос:
что произойдёт, когда Камболов войдёт в ту Южную Осетию, которую мы реально построили за последние четверть века?
Называя вещи своими именами и стараясь быть предельно объективными, мы должны признать: нас ожидают не совсем выборы в классическом смысле этого слова.
Скорее — своеобразный плебисцит.
Южной Осетии предстоит ответить на один главный вопрос: получит ли Марат Камболов вотум доверия народа республики?
Я говорю так потому, что совершенно обоснованно считаю: среди остальных соискателей сегодня нет человека, способного составить Камболову серьёзную политическую конкуренцию.
Пусть они простят меня за прямоту, но в моём понимании происходящего некоторые из них больше напоминают литературных зиц-председателей от Ильфа и Петрова, нежели реальных претендентов на лидерство в Южной Осетии.
Обесценивает ли это возможную победу Камболова?
Отсутствие реальной альтернативы не уменьшает ответственность победителя — оно многократно её увеличивает. Потому что в подобной ситуации общество фактически вручает человеку не просто президентский мандат, а нечто значительно большее — карт-бланш.
Но здесь возникает другой, куда более неприятный вопрос.
Почему мы вообще оказались в такой ситуации?
Ответ следует искать не в нынешней избирательной кампании и не в появлении самого Камболова.
Его надо искать в бесцельно прожитой нами первой четверти XXI столетия.
Мы сами пришли к сегодняшнему дню.
За эти годы республика так и не сумела вырастить достаточно широкий слой людей государственного масштаба, чтобы общество выбирало не просто между фамилиями в бюллетене, а между сопоставимыми альтернативами.
Давайте зададим себе простой и потому неудобный вопрос.
Кто сегодня при действительно конкурентных выборах мог бы в Южной Осетии на равных бороться с Камболовым и победить его?
Я могу назвать, пожалуй, две фамилии.
И уже сам этот ответ говорит о многом.
Оба состоялись далеко за пределами внутренней политической системы Южной Осетии.
Мы вынуждены искать фигуры сопоставимого масштаба за пределами собственной политики не потому, что Осетия бедна талантами.
А потому, что за четверть века наша политическая система почти разучилась превращать талант в государственный масштаб.
Что касается нынешних претендентов на политическое лидерство, то у каждого из них было достаточно времени и возможностей проявить себя.
К сожалению, этого оказалось недостаточно для того, чтобы республика могла связывать с ними надежды на собственное будущее. Они практически достигли своего политического потолка.
Тем более трудно доверить им государство, которое входит, возможно, в один из наиболее сложных и переломных периодов своей новейшей истории.
Поэтому проблема предстоящих выборов значительно шире фамилии Камболова.
Сегодня Южная Осетия фактически выбирает одного человека на фоне отсутствия другого человека сопоставимого масштаба.
И это уже не вопрос к Камболову.
Но есть ещё одна особенность нынешних выборов, без которой трудно понять происходящее сегодня внутри югоосетинского политикума.
Последние четверть века он двигался практически по замкнутому кругу.
Менялись президенты. Возникали и исчезали коалиции. Вчерашние противники становились союзниками, союзники — противниками.
Но если отойти немного дальше, обнаруживается удивительная неизменность самой конструкции.
Одни и те же способы борьбы за власть.
Система перестала производить новое и начала бесконечно воспроизводить саму себя.
И, скорее всего, продолжала бы делать это ещё очень долго.
Если бы однажды в неё не вошёл человек, которого она совершенно не ожидала.
Существует известный образ «чёрного лебедя» — неожиданного явления, которое не укладывается в привычную логику и самим своим появлением меняет прежний ход событий.
В этом смысле появление Марата Камболова в югоосетинской политике очень похоже именно на такого «чёрного лебедя».
Не потому, что Камболов возник из ниоткуда.
И не потому, что его возможная победа является чудом.
А потому, что он появился вне того порочного круга, внутри которого югоосетинская политика десятилетиями распределяла власть между привычными фигурами.
Первая реакция старого политического поля была почти растерянной.
Оно просто не сразу поняло, как реагировать на человека, который не являлся продуктом его внутренних договорённостей, конфликтов и привычной системы воспроизводства.
Вторая реакция оказалась значительно более предсказуемой.
Именно поэтому сегодня мы наблюдаем почти удивительное единодушие. Вчерашние противники, конкурирующие партии, различные группы влияния — практически все поспешили продемонстрировать готовность поддержать Камболова.
Но я бы не принимал это внезапное единодушие за окончательную политическую реальность.
Мы наблюдаем промежуточную фазу.
Старый политикум ещё не понял, какое место ему будет отведено в новой системе. Поэтому значительная его часть пока надеется оказаться внутри неё.
Кто-то рассчитывает сохранить влияние.
Кто-то — встроить собственную группу.
Кто-то просто хочет вовремя оказаться рядом с победителем.
Мест в новой системе объективно будет значительно меньше, чем желающих в неё встроиться.
И дело даже не в личном отношении Камболова к этим людям.
Если его президентство действительно станет началом поступательного движения, значительная часть старого политического класса окажется невостребованной совершенно естественным образом.
Не потому, что Камболов должен устраивать политическую чистку.
И не потому, что все эти люди плохи.
А потому, что большая часть нынешнего югоосетинского политикума сформировалась в условиях многолетней отрицательной селекции, когда принадлежность к группе, личная лояльность, родственные и политические связи слишком часто оказывались важнее профессионализма, масштаба и способности создавать результат.
Такая система неизбежно производит кадры под себя.
Но если меняется система, меняются и требования к людям.
И здесь находится будущая точка напряжения.
Сегодня практически все готовы быть рядом с Камболовым.
Завтра выяснится, что Камболову нужны далеко не все.
И именно тогда закончится нынешний период политического единодушия.
Здесь я заранее хочу снять возможную обиду.
Я вовсе не утверждаю, что среди сегодняшних политиков нет достойных людей.
В Осетии существует прекрасное и очень ёмкое определение — «Хорз Лаппу».
Достойный парень. Хороший человек. Человек, о котором окружающие могут сказать доброе слово.
Только я, наверное, в тысячный раз повторю одну неприятную вещь:
Человеческая порядочность необходима политику, но совершенно недостаточна государственному деятелю.
Можно быть прекрасным человеком, верным другом, достойным сыном своего народа — и совершенно не уметь управлять государством.
Более того, человек с самыми благими намерениями способен загубить историческую перспективу страны ничуть не хуже законченного негодяя.
Только сделает он это не из злого умысла, а вследствие собственной некомпетентности.
И если без сантиментов посмотреть на нашу новейшую историю, то значительная её часть окажется историей провала, осуществлявшегося каждый раз очередным «Хорз Лаппу».
Не потому, что он был плохим человеком.
А потому, что быть хорошим человеком и быть хорошим государственным деятелем — две совершенно разные квалификации.
Мы слишком часто путали человеческую симпатию со способностью управлять.
Хорошую биографию — с компетенцией.
И каждый раз искренне удивлялись результату.
Есть здесь один почти хрестоматийный осетинский пример.
Великую осетинскую школу вольной борьбы создавали в советское время не только великие борцы. За ней стояла государственная и управленческая система — организаторы и руководители, умевшие находить кадры, распределять ресурсы, строить инфраструктуру и превращать талант отдельных людей в механизм, способный воспроизводить результат десятилетиями.
Эта система дала Осетии целые поколения чемпионов мира и Олимпийских игр.
После распада СССР воспитанники созданной ею школы ещё десятилетиями собирали медали, и временами казалось, что осетинская борьба неисчерпаема.
А затем произошло нечто почти парадоксальное.
Сами великие борцы стали частью осетинской элиты. Они пришли в политику, парламенты, государственное управление, большой бизнес. Получили влияние, деньги, должности и возможности.
Казалось бы, кто лучше них должен был сохранить собственную школу?
И тем не менее именно в это время осетинская вольная борьба постепенно вошла в тяжелейший системный кризис.
Я привожу этот пример вовсе не ради разговора о спорте.
Он показывает значительно более неприятную вещь:
быть великим борцом и уметь построить великую школу борьбы — две разные профессии.
Если даже огромный собственный спортивный опыт не гарантирует способности управлять системой, которая этот спорт воспроизводит, то что говорить о государстве?
Государство неизмеримо сложнее.
Здесь мало характера, известности, заслуг, порядочности и даже таланта.
Здесь требуется способность одновременно видеть десятки процессов, понимать людей и институты, соотносить сегодняшнее решение с последствиями через годы и превращать собственную волю не в жест, а в работающую систему.
Поэтому, когда нам в очередной раз говорят: «Но он же Хорз Лаппу», мой ответ чрезвычайно прост:
Прекрасно. Пусть остаётся Хорз Лаппу.
Но государством должен уметь управлять профессионал.
За последние годы мне не раз приходилось подробно разбирать югоосетинский политикум — партии, политические группы, отдельных лидеров, их реальные возможности и степень общественной поддержки.
Мои постоянные читатели хорошо знают: обычно я предпочитаю называть вещи своими именами — вместе с именами и фамилиями.
На этот раз сознательно этого делать не буду.
Не потому, что мне вдруг захотелось кого-то поберечь.
А потому, что сегодня фамилии уже не имеют принципиального значения.
Если посмотреть на три-четыре основные политические группы, сформировавшиеся в Южной Осетии за последнюю четверть века, обнаружится удивительное сходство.
Разные названия. Разные лидеры. Разные биографии.
Но примерно одинаковый политический результат.
Каждая из них способна собрать вокруг себя собственное устойчивое ядро — условно от пятисот до тысячи человек.
Для маленькой Южной Осетии это заметная сила.
Но это не массовая общественная поддержка и тем более не основание для претензии на определение будущего республики.
За четверть века ни одна из этих групп так и не сумела предложить Южной Осетии идею, которая перестала бы принадлежать её собственному электоральному ядру и стала интересна всему обществу.
Именно поэтому я не склонен преувеличивать угрозу со стороны людей, которых у нас принято называть политическими тяжеловесами.
Их тяжеловесность существует внутри очень маленького политического ринга.
Свои пятьсот, семьсот, тысячу сторонников они способны мобилизовать.
Организовать сопротивление отдельному решению — вполне.
Кардинально изменить направление движения республики — уже нет.
Они все получили возможность сказать своё слово.
Южная Осетия это слово услышала — и своего будущего в нём не увидела.
Поэтому главную проблему для Камболова я вижу совсем не здесь.
Опаснее людей оказалась система, которая научилась переживать людей.
За четверть века в Южной Осетии сформировался особый управленческий слой, который практически не зависит от смены политических вывесок.
Побеждает вчерашняя оппозиция.
Старые объявляются виновниками всех бед.
А значительная часть государственного механизма продолжает жить почти по тем же правилам и с теми же людьми.
И здесь мне всё-таки придётся назвать одну фамилию.
Борис Чочиев (пусть покоится с миром).
Я не собираюсь сейчас давать оценку всей его политической биографии. Это отдельная тема, причём настолько большая, что заслуживает самостоятельного разговора.
Но одну вещь, на мой взгляд, необходимо признать.
На протяжении нескольких десятилетий Борис Чочиев был, пожалуй, наиболее последовательным архитектором той управленческой модели, которая в итоге сложилась в Южной Осетии.
Президенты менялись, политические конфигурации рушились и возникали заново, а он в той или иной степени продолжал влиять на формирование кадрового и управленческого пространства республики.
По каким лекалам строилась эта система, какие задачи первоначально решала, под чьим кураторством формировалась и почему оказалась настолько живучей — сегодня оставлю за скобками.
Это действительно тема для отдельного и очень серьёзного разговора.
Система пережила своего архитектора.
И пережила практически всех президентов.
Каждая новая власть приходила с обещанием изменить прежние правила. Во многом именно за это общество за неё и голосовало.
Но проходило время — и происходило нечто удивительно похожее.
Новая власть постепенно начинала жить внутри старой управленческой конструкции.
Через пять лет очередной президент уходил — часто осмеянный, обруганный и объявленный виновником едва ли не всех бед республики.
Президент уходил. Система оставалась.
И вот это значительно серьёзнее любой партии.
Потому что речь уже не о пятистах или тысяче политических сторонников.
Речь идёт о тысячах людей, прямо или косвенно связанных с государственным бюджетом, административным ресурсом, учреждениями, ведомствами, предприятиями, распределением возможностей и огромной сетью личных зависимостей.
Причём этот слой почти никогда не бывает по-настоящему «за» какую-либо власть.
Сегодня обслуживает одного президента.
Завтра первым приветствует другого.
Послезавтра объяснит обществу, почему предыдущий оказался плох.
Можно, пожалуй, употребить здесь модное выражение — «глубинное государство».
Разумеется, в нашем маленьком югоосетинском масштабе. Карликовый местный аналог гораздо более сложных явлений, которые этим понятием принято обозначать в больших государствах.
Это система связей и интересов, существующая глубже политических вывесок и обладающая собственным инстинктом самосохранения.
Её люди находятся на самых разных этажах государственного организма — от верхних кабинетов до небольших учреждений.
Именно поэтому самая трудная часть президентства Камболова начнётся вовсе не тогда, когда какой-нибудь бывший политический тяжеловес выступит против него.
Она начнётся тогда, когда новая власть попытается изменить правила, по которым десятилетиями жила сама система.
Потому что политического противника можно увидеть.
С ним можно спорить. Его можно победить на выборах. Можно измерить его электорат.
Она не обязательно выходит на митинг.
Она может соглашаться, поддерживать, голосовать «за» — и одновременно превращать любое изменение в бесконечную процедуру, задержку, компромисс, имитацию и в конечном итоге — в привычное ничто.
Поэтому перед Камболовым будет стоять задача значительно сложнее смены нескольких министров или руководителей ведомств.
Ему придётся менять не просто людей внутри системы. Ему придётся менять принцип, по которому система воспроизводит людей.
И здесь возникает, возможно, главный вопрос всей третьей части.
Даже если Камболов не позволит старому политикуму встроиться в новую власть, сможет ли он не позволить старой системе встроить в себя самого Камболова?
Потому что вопрос уже не только в том, сможет ли Камболов получить власть.
Вопрос в том, сможет ли он стать хозяином той власти, которую получит.
И здесь я позволю себе сделать одно небольшое отступление.
Потому что примерно представляю, какой аргумент неизбежно появится, когда часть сегодняшних сторонников Камболова обнаружит себя за пределами новой политической конструкции.
«Он не понимает нашей ментальности».
Происхождение вообще является прекрасным политическим аргументом тогда, когда заканчиваются более серьёзные.
Поэтому я бы предложил заранее разобраться и с ним.
Причём начинать можно с сегодняшнего дня и постепенно уходить в прошлое.
Но в самые тяжёлые для Южной Осетии дни вопрос о том, насколько он «южанин», почему-то никого особенно не интересовал.
В августе 2008 года он приехал в разрушенный Цхинвал с оркестром Мариинского театра. И своим именем, своим авторитетом, своим искусством говорил миру о Южной Осетии тогда, когда нам особенно необходимо было быть услышанными.
И если перейти уже от символического к совершенно материальному измерению отношения к Южной Осетии — предприятиям, инвестициям, рабочим местам, — его вклад измеряется не разговорами о любви к родине, а тем, что можно увидеть и потрогать руками.
Он оставил Южной Осетии не просто собственные картины.
Он оставил ей школу — художественную традицию, из которой затем выросли поколения замечательных осетинских художников.
Но можно спуститься ещё глубже.
И здесь для Южной Осетии слово «Дигория» связано уже не с политикой и даже не с культурой.
Оно связано с памятью о спасении и братской поддержке.
Когда южные осетины, потерявшие дома и привычную жизнь, уходили на Север, именно в Дигории они встретили людей, которые приняли их не как чужих.
Народная память сохранила это лучше многих книг.
Сохранила помощь, защиту, землю, возможность начать жизнь заново.
И спустя более ста лет потомки тех беженцев продолжают жить там, сохраняя память о своём южном происхождении и о тех, кто оказался рядом в один из самых страшных моментов нашей истории.
Есть моменты истории, когда степень родства определяется не диалектом и не местом рождения. Она определяется тем, кто оказался рядом, когда тебе было плохо.
Но здесь необходимо сделать важную оговорку.
Ни заслуги Гергиева, ни Боллоева, ни Туганова, ни память о помощи Дигории сто лет назад ничего автоматически не доказывают в пользу самого Камболова.
Он должен доказать собственную состоятельность сам.
Но тогда его происхождение ровно так же ничего не доказывает против него.
Поэтому попытка однажды представить дигорское происхождение Камболова как свидетельство его чуждости Южной Осетии будет не просто политически примитивной.
Она будет ещё и исторически неблагодарной.
У Южной Осетии с Дигорией отношения значительно старше любых президентских выборов.
И проверялись они не избирательными бюллетенями.
Они проверялись теми моментами истории, когда людям было нечего делить, кроме хлеба и беды.
Поэтому, если завтра кому-нибудь понадобится объяснять собственную политическую невостребованность «чужим происхождением» нового президента, спорить с ним о происхождении Камболова я бы не стал.
Я предложил бы сначала открыть историю Осетии.
В ней слишком много дигорцев, оказавшихся рядом с Южной Осетией именно тогда, когда рядом с ней особенно требовалось быть.
ВЕРНУТЬ ЮЖНОЙ ОСЕТИИ СПОСОБНОСТЬ ДУМАТЬ
Одной из первых задач новой власти я считаю радикальную перестройку информационно-аналитической политики республики.
Хотя слово «перестройка» здесь, возможно, даже слишком осторожное.
По существу, её придётся создавать заново.
Мы живём в XXI веке — в эпоху информационных войн, политических технологий и мгновенного распространения любой информации.
Сегодня недостаточно принять правильное решение.
Необходимо ещё уметь объяснить обществу, почему оно принято, какую проблему решает, к чему должно привести и какое место занимает в общей стратегии государства.
Иначе власть может делать правильные вещи — а общество просто не будет понимать, что происходит.
Смысл происходящего ему объяснят другие.
Первые признаки этой проблемы мы наблюдаем уже сейчас.
Достаточно посмотреть на телевизионные предвыборные дебаты.
То появляется звук и исчезает изображение. То появляется изображение и исчезает звук. Сама техническая организация важнейшего политического разговора временами превращается в нечто, за чем одновременно смешно и трагично наблюдать.
На последние дебаты Камболов, насколько я помню, вообще не пришёл.
И, пожалуй, это оказалось самым разумным, что в сложившейся ситуации можно было сделать.
Знакомые спрашивают меня: что это — саботаж или обыкновенный непрофессионализм?
Это саботаж непрофессионализма и непрофессионализм, работающий как саботаж.
И даже не столь важно, существует ли за каждым конкретным сбоем чей-то сознательный умысел.
Если государственная информационная система настолько плохо выполняет собственную функцию, что фактически начинает препятствовать нормальному политическому процессу, результат получается одинаковым.
Сегодняшние сорванные дебаты — всего лишь маленькая иллюстрация значительно большей проблемы.
В Южной Осетии существует целая информационная отрасль.
Телевидение, газеты, журналы, редакции, интернет-ресурсы, государственные информационные структуры. Кабинеты. Бюджеты. Сотни занятых людей.
То есть инфраструктура существует.
Но между существованием информационной отрасли и существованием информационной политики — огромная разница.
Последней у нас практически нет.
За долгие годы серьёзный разговор о государстве всё чаще подменялся деревенской разборкой: кто кого оскорбил, кто чей человек, кто против кого, кто что сказал, какой слух запустили и чем ему ответили.
Политическая мысль постепенно уступила место политической сплетне.
Поэтому Камболову необходимо не просто «наладить работу СМИ».
Южной Осетии необходимо вернуть способность осмыслять саму себя.
Нужна новая информационно-аналитическая среда, способная обсуждать демографию, экономику, образование, культуру, отношения с Россией, положение Осетии на Кавказе, будущее государства и народа на уровне идей, аргументов и поиска решений.
Не хор людей, с утра до вечера рассказывающих обществу, какой замечательный у него президент.
Это как раз самый примитивный и бесполезный вариант.
Новая власть должна научиться не только сообщать обществу, что она делает.
Она должна объяснять, зачем она это делает, к какой цели идёт и какую Южную Осетию пытается построить.
Иначе значительная часть даже самых правильных преобразований просто останется за кадром.
А пустого информационного пространства не бывает.
Если власть не объясняет обществу происходящее, это пространство немедленно заполняют слух, сплетня, раздражение и те, кому любые изменения окажутся невыгодны.
Поэтому информационно-аналитическая политика — не приложение к государственному управлению.
В XXI веке это один из его основных инструментов.
НОВОЙ ПОЛИТИКЕ НУЖНА НОВАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИЛА
Но одного нового языка недостаточно.
Новой политике понадобится собственная политическая опора.
Не очередная партия имени очередного президента.
Не механическое объединение всех, кто сегодня успел вовремя заявить о своей поддержке вероятного победителя.
Камболову понадобится новая общереспубликанская политическая сила, объединённая не происхождением её участников и не их прежней партийной принадлежностью, а пониманием того, куда должна двигаться Южная Осетия.
И здесь необходимо учитывать одну особенность нашей новейшей политической истории.
Очень многие политические кризисы в Южной Осетии начинались или приобретали разрушительную силу именно в парламенте.
Президент может обладать огромным общественным доверием. Может иметь сильную программу и профессиональную исполнительную команду.
Но если законодательная власть живёт в совершенно другой политической логике, каждое серьёзное преобразование постепенно превращается в торг, конфликт или бесконечный поиск ситуативного большинства.
Поэтому рано или поздно Камболову понадобится свой парламент.
Я намеренно употребляю это выражение, хотя кому-то оно может не понравиться.
«Свой» — не в смысле послушного собрания людей, автоматически поднимающих руки по команде президента.
А в смысле парламента, сформированного уже новой политической эпохой и разделяющего с исполнительной властью стратегическое понимание развития республики.
Без этого можно выиграть президентские выборы.
Но провести глубокие преобразования значительно труднее.
Поэтому чем раньше начнётся создание такой политической силы, тем лучше.
Причём я совершенно не думаю, что для неё придётся искать людей, никогда прежде не участвовавших в политике.
В неё неизбежно придут люди из самых разных нынешних партий, групп и политических лагерей.
Потому что главная слабость сегодняшних политических групп Южной Осетии заключается именно в том, что ни одна из них не обладает идеей, способной выйти далеко за пределы собственного локального ядра.
Их объединяли люди, биографии, конфликты, интересы, иногда обиды.
Но ни одна не предложила обществу общереспубликанского проекта будущего, вокруг которого могли бы объединиться люди, вчера находившиеся по разные стороны политических баррикад.
А значит, такое объединение возможно.
Камболову не нужно уничтожать старые партии.
Не нужно объявлять войну старым политическим группам.
Нужно создать идею, ради которой наиболее жизнеспособная часть этих групп сама выйдет из старого политического пространства.
Тогда произойдёт нечто значительно более интересное, чем очередная смена партии власти.
Старое поле начнёт разрушаться не потому, что его запретили или победили.
Оно начнёт разрушаться потому, что из него уйдёт будущее.
ПОКОЛЕНИЕ, КОТОРОМУ ПРЕДСТОИТ УПРАВЛЯТЬ
И здесь возникает ещё один принцип, без которого всё сказанное выше рискует остаться красивой конструкцией.
Камболову, на мой взгляд, необходимо сделать осознанную ставку на молодое поколение.
И я сейчас говорю не о школьниках и студентах и не о привычной государственной «молодёжной политике» с мероприятиями, форумами и отчётами.
Я говорю прежде всего о поколении людей примерно до тридцати пяти лет — уже взрослых, получивших образование, начинающих или продолжающих профессиональную карьеру, имеющих амбиции, энергию и ещё не успевших окончательно встроиться в ту систему отношений, о которой мы говорили выше.
Именно среди них необходимо начинать выращивать новую управленческую элиту Южной Осетии.
Не назначать молодого человека на должность только потому, что он молод.
Возраст сам по себе такая же слабая квалификация, как уже упомянутое нами «Хорз Лаппу».
Только на этот раз — положительной.
И совершенно банальная человеческая порядочность.
Последнее слово может показаться слишком простым для разговора о государственном строительстве, но без него всё остальное очень быстро теряет смысл.
При этом было бы такой же ошибкой механически отодвинуть старшее поколение.
Лучшие из старших должны остаться.
Именно они обладают тем опытом, который невозможно получить ни в университете, ни на молодёжном форуме.
Но их историческая функция теперь должна заключаться не только в том, чтобы самим занимать определённые позиции.
Лучшие из старших должны вырастить тех, кто однажды сможет их заменить.
Это один из важнейших критериев качества любой элиты.
Плохая элита годами доказывает обществу собственную незаменимость.
Настоящая элита готовит себе смену.
У Южной Осетии для этого есть человеческий материал.
Я достаточно хорошо знаю нашу молодёжь, чтобы не относиться к ней с привычным стариковским ворчанием.
Среди молодых осетин достаточно умных, образованных, энергичных и порядочных людей.
Мы практически не создали системы, которая находила бы лучших из них, давала им возможность расти и постепенно передавала им ответственность за государство.
Вот такую систему Камболову и предстоит создать.
Потому что если мы действительно говорим о начале новой политической эпохи, она не может состояться исключительно руками людей старой.
НЕ ВОЗГЛАВИТЬ СТАРОЕ. СОЗДАТЬ НОВОЕ
Теперь попробуем соединить всё сказанное.
Камболову достаётся странное время.
Эпоха разложения — и одновременно возможного строительства.
Эпоха накопленных поражений — и одновременно возможности новых побед.
Старое политическое пространство во многом исчерпало себя.
Новое ещё не обрело ни языка, ни формы, ни собственных институтов.
Поэтому историческая задача Камболова заключается не в том, чтобы стать очередным лидером существующего югоосетинского политикума.
И даже не в том, чтобы лучше предыдущих администрировать доставшуюся ему систему.
Она заключается в том, чтобы изменить механизм её воспроизводства.
Для этого необходима положительная кадровая селекция.
Необходима новая информационно-аналитическая среда, способная вернуть Южной Осетии привычку думать о самой себе.
Необходима новая общереспубликанская политическая сила, способная превратить эти мысли в устойчивое политическое действие.
Необходимо новое поколение управленцев, которому однажды предстоит принять ответственность за республику.
Новая система отбора даёт людей.
Информационная среда даёт смыслы.
Политическая сила превращает людей и смыслы в устойчивую власть.
А новое поколение делает эту конструкцию продолжением, а не очередным пятилетним эпизодом.
И именно поэтому Камболову совершенно не обязательно воевать со старым югоосетинским политикумом.
Не надо пытаться победить всех.
Не надо собирать всех под собственным портретом.
Не надо даже особенно долго спорить с ними.
Надо сделать их старый спор неинтересным обществу.
Другие требования к государственному человеку.
Тогда старая политическая система начнёт терять силу не потому, что её кто-то запретил.
А потому, что общество постепенно перестанет видеть в ней собственное будущее.
И вот тогда мы сможем говорить не просто о новом президенте.
Мы сможем говорить о начале новой политической эпохи.
Я не знаю, сможет ли Камболов всё это сделать.
И после двух предыдущих частей меньше всего хотел бы превращать третью в панегирик человеку, который ещё даже не вступил в должность.
Политика вообще плохо переносит авансовую канонизацию.
Поэтому всё написанное выше — не утверждение о том, каким будет президент Камболов.
Это разговор о том, каким ему придётся стать, если он действительно хочет воспользоваться историческим шансом, который сегодня получает.
Потому что выиграть выборы в нынешней ситуации, возможно, окажется самой лёгкой частью предстоящей работы.
Значительно труднее будет не позволить старой системе переработать новое в привычное старое.
И в конечном счёте именно этим будет измеряться результат.
Не только количеством построенных объектов и реализованных проектов.
Не количеством произнесённых речей.
И даже не количеством людей, которые сегодня готовы поднять руку в поддержку победителя.
А тем, останется ли после него система, способная развиваться без него.
Потому что выборы заканчиваются за один день.
Прикладная политика начинается на следующий.
