Первый из семидесяти двух.
— Внимание, господа и дамы, сейчас прозвучит крайне занимательная загадка.
ДНЕВНИК. 1/72. В.А.Ф.
КОЛИ.В.ЧУЖИЕ.РУКИ.ПОПАДЕТ.ЧИТАТЬ.НА.СВОЙ.СТРАХ.И.РИСК.
Данные записи принадлежат Виктору Алексиевичу Фицджеральду. В случае утери записей и обнаружении их посторонними лицами рекомендуется возвращение их во владение автора.
И, Винсенте, ты итак знаешь слишком много. Можешь закрыть эти Записки Юного Врача. Ничего нового не найдёшь. Клянусь... Наверное. :) —
— 1943 год. Я должен был отмечать свое двадцатипятилетие. Если бы не забыл месяц и число. А я забыл.
Ⅲ. Национальность по документам:
— Я британец. Не немец. Не еврей. Не русский. Я бы советовал не заострять внимание на такой мелочи. Вы не там роетесь.
— Если вы полезли в мой дневник для того, чтобы узнать обо мне больше, чем из разговора, это уже должно говорить обо мне намного больше, чем мой собственный язык в недо-светских беседах. Вы так не считаете?
Я не люблю разговоры. Я считаю слова – пустой тратой времени и единицей пустословия. Я бы не хотел распыляться на измерение мелочи. Есть более эффектные способы описать мир вокруг. Правда, иногда они подводят. Я работаю над этим. Даже сейчас. Особенно сейчас.
Я не буду и здесь говорить много. Ну, писать. У меня устает ают пальцы рука. Никогда не был фанатом хирургических вмешательств, но у меня не ост не осталось выбора. Поэтому не удивляйтесь – я никогда не хотел брать скальпель. На самом деле я хотел сырую печень.пожалуй, заняться наукой. Жаль, я родился не в то время. Или не тем человеком. Не того народа. Меня нашло нечто большее, чем наука.
Вам должно быть все равно. Обернитесь. И верните мне листы. Я серьезно (!!!).
Все эти разглагольствования о смыслах, о праве, о судьях, вся эта нелепица, на которой строится мироздание – просто чушь. Собачья. Серьезно. Я принимаю их существование, но отрицаю смысл. Пока смысл не измеряется в точных единицах и не описывается точными определениями, его не существует. Я пытался объяснить себе самому логику человека. Не получилось. Прекратил. Есть вещи, которые объяснять или хотя бы пробовать интереснее.
Не пытайтесь говорить со мной о чем-то поверхностном, и заводить диалог про глубокое я бы тоже не советовал. Вы не хотите знать, что я могу вам рассказать. Или хотите. Но это другая история для других ушей. Если вы это читаете – вы априори не готовы эту историю услышать. Я бы не рассказал ее тому, кому не доверяю настолько, что неудовлетворенный интерес к моей личности побудил этого инкогнито целенаправленно поискать мои записи в целях найти разгадку к моему молчанию.
Вы можете попробовать, потому что в этом смысл есть. И потому что это интересно. По крайней мере – попробовать.
Вперед. Вы же так этого хотели – упростить мои познания до простых ярлыков. Попробуйте. Вы не увенчаетесь успехом.
— ...Сорок два солдата из Канады прибыли в британский лес на проведение крайне секретной, не менее, крайне важной операции.
— 1918 год. [ ], я родился. Лондон. Тучи. Дождь. Благодаря биологической матери, данные которой я не помню лет с пяти, я получил британское гражданство. И не только я. Мой отец, Алексий Фицджеральд, уже веками, несмотря на ирландскую кровь, живший в империи русских, смотал удочки, как только понял, что ему, интенданту-вору, делов с коммунистами не иметь никаких. Я его понимаю. Он был дураком. Слишком умным дураком.
Он работал на заводе по производству взрывчатки. Я до сих пор помню, как вкусно пахли миндалем его вещи, когда он возвращался с работы. Я с детства был приучен к колбочкам, скляночкам, отходам предприятия, грязи, вони химикатов. Я как будто жил в химии. Сколько себя помню, я по-настоящему умел говорить только на этом языке. Русский, английский, французский – это были лишь способы передать формулы на язык того или иного народа. Я плохо с этим справлялся. Не мне судить, в ладах ли я с коммуникациями сейчас. Смею, однако, предположить, что не слишком. Но я не жалуюсь.
1932 год. Отец умер. Рак. Уже не помню, чего. Я помню только, что в старом дневнике (который я, конечно же, упрятал еще дальше) ,что на седьмой день после госпитализации отца писал о метастазах в позвоночнике. Или в спинном мозге? Плохо. Я тогда совсем ничего не знал об этой страшной болезни. Взрослые вокруг меня знали не меньше. Это не пугало. Подстрекало. Не помню, чтобы плакал. Помню, что не отходил от его постели до последнего. Помню, как пахло постельное белье под ним мочевиной, а изо рта его – ацетоном. Бедный. У него был такой же нос, как у меня. А глаза у меня мамины. Не знаю, где она сейчас. Наверное, давно убита немцами.
Я не скажу, где, но до сих пор ношу тот дневник, где писал о смерти отца. Это – моя реликвия. Я даже выводил формулы лекарств, которые придумывал сам, вместо врачей. Я и сейчас туда пишу некоторые очень интересные вещи.
После смерти отца я попал в приют. Долго там не прожил. Меня забрал депутат и вырастил гения, имея хорошее состояние. В 14 я конспектировал смерть отца, а в 15 я впервые выступил со своим научным докладом. Мне апплодировали. В 1934 году мою заявку на обучение в Эдинбурге приняли. Их заинтересовало мое письмо. Я писал о том, что не боюсь смерти. Писал, что видел ее своими глазами, задокументировал и объяснил. Писал, что хочу найти и лечение, и способ управлять болезнью. Жизнью. Смертью. Был наивным, но не глупым. Не знал, что этим управляет не человек сам по себе, а [ ]. Надо замазать. Так вот – меня приняли. Копии моего старого конспекта о смерти папы до сих пор лежали бы в Университете, если бы не война. Я думаю, что они были сожженны. Я бы хотел, чтобы они сгорели. Не хочу, чтобы немцы патентовали мои мысли и идеи в своих целях. Это низко и подло.
Доктор Джеймс Лернер был моим наставником. Мы использовали иприт для лечения рака. В химиотерапии. Яд стал лечением. Или лечение стало ядом? Человек – странное существо, и я посмею сказать, что самое странное из всех. Только человек может использовать данное ему свыше не в исходных целях.
Я хотел писать диссертации. Защищать докторские. Искать лекарство от онкологии. Лечение от гниения заживо. Я и сейчас хочу, но... Время сейчас такое...
1938 год. За год до войны я встретил его. [ ]. Он сначала прикидывался другом. Мы многое обсуждали вместе. Я рассказал ему обо всем. Зря. Наверное, зря. Я не знаю, жалею ли, что он оказался тем, чем оказался. Он был мне почти как отец. Он научил меня открывать пиво зажигалкой и ставить капельницы.
А потом – научил [ ]. Он мне рассказал про [ ]. Я не поверил. Вы бы тоже не поверили. Но он знал, что я не поверю. Он знал. Специально. Он знал, что я захочу проверить. Он [ ] и показал [ ].
Я не знал, что так можно. Не верил до последнего. Но когда я блестяще защитил докторскую, во мне что-то пошатнулось. Я не знал, чему верить – глазам или логике. Я до сих пор не знаю, что это было. Я до сих пор в погоне за обьяснением. Но это мне не помешало за 9 месяцев до войны [ ].
1940 год. Он показал мне кадры [ ]. Я не знаю, откуда он их достал, но меня рвало следующие три дня. Там не было жестокости. Там воняло большим сквозь плёнку. Я не знаю, как передать это словами, поэтому предпочитаю вообще не говорить. Молчать. С тех пор я почти всегда молчу. Смысл мне говорить? Боле знакомым и понятным ничего не станет.
Невозможно понять что-то от кого-то просто на слух. Нужно видеть самому. Слышать самому. Дышать самому. Убедиться в реальности происходящего. Как с войной – никто не осознавал ужаса происходящего до момента, пока не начали разносить дома в Лондоне и Манчестере. Всем было плевать на сдавшиеся за пару часов островки территорий в Европе и ужасах в концлагерях, пока их родные не были задавлены, как муравьи под обломками. Я знаю. Я знал это с самого детства. С тех самых пор, когда отец умер на моих руках, и я понял, почему врачи так тяжело глядят. Я тоже стал тяжелым тогда. Или, может, я стал тяжелым после знакомства с этим подонком? Или я всегда был таким тяжелым из-за «русской» крови?
[ ] умер в 1942 году. Его завалило обломками после налёта Воздушных Сил вермахта, потому что до победного был в Университете. Он говорил, там [ ] пахло. К тому моменту я уже был в метро, проходил вынужденную полевую практику – резал, ампутировал под обломками. Но я не мог так жить. Я не мог резать людей. Никогда не мог. [ ] и [ ], поэтому [ ] еще [ ]. Он был неправ. Но он передал мне пару вещей. Через посыльного.
Он сказал, что мне нужно во Францию. И что полученные мною вещи должны стать ключом к... Важному.
Он ненавидел немцев. Поэтому отправил меня сюда. Назначил... Даже не знаю, как обозвать. Наследником воли, наверное. Он любил такие метафоры. Он не хотел, чтобы С.Г. попал им в руки. Поэтому дал мне контакты. В той записке, что я сейчас ношу, не скажу где, чтобы я шел добровольцем в ряды повстанцев. Сопротивление.
Я никогда не любил Францию. Они фальшивые люди, умеющие хорошо копировать наши достижения. Но это неважно. Важно то, что, когда я пришел сюда, я понял, зачем меня сюда послали. Белый кролик спустил меня сюда не зря. Еще ступив на порог, я услышал это.
Потому что я чувствую. Оно воняет. От этого бара несёт этим запахом. Его невозможно описать, и я знаю, что его здесь чувствую не только я. Далеко не один я. Это не просто смерть. Так даже нацисты не воняют, я знаю, я их видел. Это другое. Совершенно.
Я знаю, что это такое. И я знаю, где оно.
Вы Теперь Знаете. И Я Знаю. Но Вы Меня – Нет. А Я Вас – Да. Ваши Отпечатки Пальцев Остались Здесь. Ваши Потожировые Останутся На Кромке Моей Тумбочки.
ВЫ УВЕРЕНЫ, ЧТО ЗАКРЫЛИ ЗА СОБОЙ ДВЕРЬ. ? . ?.???????.??
- Ненавижу кофе. Черный чай лучше.
- Курю, но ненавижу делать это при ком-то. Привычка ужасная, попытки от нее избавиться не ученчалисл успехом.
- И ненавижу, когда кто-то курит при мне. И в принципе курящих не жалую. Лицемерно получается. Но как есть.
- Мой любимый опыт в детстве – кидать натрий в воду. Замечательная забавная вещица.
- Нелюбимое – титрование. Неотъемлемая часть аналитической химии, которую терпеть не могу. Но делаю.
- Бога не существует. Он бы не позволил случаться всему этому.
- Ненавижу оперировать, но, на удивление самому себе, делаю это хорошо. Понял это на вырезании аппендицита в подземках, имея на руках только фенол и скальпель.
- Я пришел сюда с определенной целью. Ищу кое-что. Если будете внимательнее к деталям, вы догадаетесь, о чем я.
- Я не знаю, зачем даю вам эти наводки. Я не хочу, чтобы мои планы раскрыли. Но это привносит определенный... Азарт в мои апатичные похождения.
- Я мало говорю оттого, что мало чувствую и много думаю. От этого у меня часто болит голова.
- Может, не только от этого. Кто знает?
- Не понимаю, о какой морали все говорят. Знаю только то, что некоторые руки не должны держать некоторые вещи.
VII. Эстетика персонажа в трёх словах:
---. . - -.-- .-. . / .--. .-.- - -. .- -.. -.-. .- - -..- / - .-. .. -. .- -.. -.-. .- - -..- / -.. . .-- .-.- - -..- / ---. . - -.-- .-. -. .- -.. -.-. .- - -..- / .--. .-.- - -..- / --.. .- .--. .-.- - .- .-.- / - .-. .. -. .- -.. -.-. .- - -..- / -.. .-- .- -.. -.-. .- - -..- / ... .-.. ..-.. ---- / --- -.. .. -. / -.. . .-- .-.- - -. .- -.. -.-. .- - -..- / - .-. .. / --- -.. .. -. / .-- --- ... . -- -. .- -.. -.-. .- - -..- / -.. .-- .- -.. -.-. .- - -..- / ... .-.. ..-.. ---- / --- -.. .. -. / - .-. .. -. .- -.. -.-. .- - -..- / --.. .- .--. .-.- - .- .-.- / ---- . ... - -. .- -.. -.-. .- - -..- / .--. .-.- - -..- / ---. . - -.-- .-. . / -.. . .-- .-.- - -..- / - .-. .. / -.. .-- .- -.. -.-. .- - -..- / ... .-.. ..-.. ---- / --- -.. .. -. / -.. .-- . -. .- -.. -.-. .- - -..- / -.. .-- .- -.. -.-. .- - -..- / ... .-.. ..-.. ---- / --- -.. .. -. / -.. . .-- .-.- - -. .- -.. -.-. .- - -..- / --.. .- .--. .-.- - .- .-.- / -.. . .-- .-.- - -. .- -.. -.-. .- - -..- / -.. .-- .- -.. -.-. .- - -..- / ... .-.. ..-.. ---- / --- -.. .. -. / - .-. .. -. .- -.. -.-. .- - -..- / --.. .- .--. .-.- - .- .-.- / - .-. .. / .--. .-.- - -..- -.. -.-. .- - -..- / .-- --- ... . -- -. .- -.. -.-. .- - -..- / --- -.. .. -. / - .-. .. -. .- -.. -.-. .- - -..- / --.. .- .--. .-.- - .- .-.- / -.. .-- .- -.. -.-. .- - -..- / - .-. ..
