S-W-A-G-A.
— Кому похуй, тот неуязвим.
Шин — фамилия матери. Прайс — фамилия отчима. Тот при рождении — хотя и не кровного — ребенка настоял на присвоении ему своей фамилии тоже.
Бог торговли, красноречия, хитрости, дорог, воровства и удачи, вестник богов и проводник душ умерших.
Девиз, по которому Шин-Прайс живет. Хочет жить. Иногда не получается. Это иногда – слишком частое.
Хэ Вон – человек, который привык быть везде и повсюду, и в то же время нигде и никогда. Он не свой. Не чужой. Свободный, как ветер, и глубоко тяготеющий принадлежать. Прячущий и выставляющий напоказ. Непостоянный, и в то же время до жути статичный.
Шин-Прайс Хэ Вон – парадокс. Дитя Гермеса, не умеющее врать. Кореец с полуамериканской фамилией и воспитанием, американец с корейскими замашками. Он – быдло, беспринципно ругающийся матом и живущий двадцать три из двадцати четырех часов на улице. Он – дико умный лингвист со сногшибательными познаниями во множестве языках. Он – мечтающий о богатстве и долгожданном благополучии, но лентяй, когда наконец-то приходит время учиться чему-либо, убегающий на доставки.
С ним общаться легко и трудно одновременно. Он, вроде, простой и непринужденный – пустые лясы точить умеет, а может и не пустые точить, а может одну историю пересказать как совершенно иную, а может тотально переиначить то что сказал ты ему, выставив тебя или ублюдком, или святым, по щелчку пальцев. Смотришь – ему похуй. Моргнешь – он уже перенастроил половину Калифорнии против тебя и твоей банды кентов. И вроде хочешь нормально, спокойно поговорить, проблемы разрешить, а на месте ему не посидится – пока ему выгодно не будет всех мирить и разводить, Хэ Вон будет дальше хехекать и балаболить. Причем может нести ахинею, а может глаголить крайне глубокие истины. И диапазон между ними равняется одной миллисекунде.
В прочем, от всякой проблемы, которую его длинный, быдловатый язык накличет на Шин-Прайса, он ускачет. Да куда подальше. Удивительное чувство кратчайшего пути и ощущение ближайшей точки, через которую можно слиться, делает из выросшего на улицах бедолаги такого умелого бегунка! Он и посылку донесет, и у туриста брелок стырит, и руку товарищу пожмет – и все это за минут семь. Дитя Гермеса – тот самый парнишка, который нарвет цветов с клумбы, постоит под окном с бумбоксом и притащит на свалку под предлогом "я знаю одно местечко—".
Он не то, чтобы авантюрист – приключения на его жопу находятся абсолютно случайно. Только наивно полагать, что если он говорит "похуй + похуй", это действительно так.
Это единственная вещь, о которой может врать Хэ Вон. Ему не плевать. Далеко нет. Наоборот – это очень нервный человек. В одной голове умещается поток максимально хаотичных мыслей, полных отчаяния и тоски: нощей, как голод, стягивающий стенки желудки в складки. Как заработать на учебу? Как отвязаться от копов? Как не расстроить маму и не разочаровать отчима? Как не попасться на доставке травки? Как стырить одну из трех доставляемых пицц, а еще оправдаться и перед заказчиком, и перед семьей? Непонятно.
А от остальной лжи его рвет. Всмысле, серьезно. Я не шучу. Шин-Прайс может коверкать истину сколько угодно, но от попыток соврать у него головокружительная тошнота и приступы рвоты. В прочем, на чужую ложь он тоже реагирует чуть менее остро. Один раз его вырвало на новехонький ковер перед матерью, когда он попытался соврать, будто учебники отдал в библиотеку обратно, а не продал на Амазоне. На этот ковер она копила полгода.
Вина его не мучает. Стыд – иногда. Только тогда, когда матушка смотрит с такой вселеннской печалью, что ноги подкашиваются. Перед остальными Хэ Вон за свои проступки ничуть не кается. Не им жить в его шкуре. Не им испытывать то же, что и он. Не им судить.
Он и дальше будет продолжать мечтать о профессии синхронного переводчика и оплате за свое итак несравненно развитое умение переводить одну истину в другую с одного языка на другой. А еще о богатой усадьбе на краю океана. А еще тщетно гасить эту мечту в погонях и развозе заказов с Убера и ровно столько же тщетно бить себя по рукам, видя новую блестяшку в ларьке у дома.
Даже если этот дом теперь далеко – от лагеря, где он сейчас. Даже если в этом доме он никогда не чувствовал себя дома. Даже если он никогда не будет дома – ни в одном из укромных уголков планеты Земля.
— Шин-Прайс Хэ Вон появился на свет в муниципальной больнице Сан-Бернардино под вой сирены — где-то за стенкой кого-то откачивали, а его мать, Шин Миён, держала мокрый куль и шептала по-корейски: «Ты будешь жить лучше, чем я». Я понятия не имею, услышали ли её боги, но отец, тот самый красивый мужик с запахом дорожной пыли, обещал вернуться через десять минут и не вернулся. Оставил только монетку в спичечном коробке. И вот так, с монеткой вместо алиментов, и началась история белобрысого тупезня.
Когда Хэ Вону было полтора года, в их жизнь ввалился Джеймс Прайс. Белый, толстый, с красным носом и руками, которые вечно пахнут соляркой и металлом. Джеймс упал с лестницы, доставляя пиццу, сломал ногу и попал в ту же больницу, где Миён мыла полы по ночам. Он увидел её — уставшую, с синяками под глазами, но с такой спиной, будто она держала на себе всё небо — и втюрился. Настоял на свадьбе, настоял на своей фамилии для пацана. «Прайс — цена, — сказал он. — Пусть знает, что он чего-то стоит». Миён добавила свою — Шин, доверие, мол. А имя выбрали корейское, красивое: Хэ Вон — океанский сад.
Только вот океана у них не было, сада тоже. Был трейлерный парк «Сансет-Пайнс» в Сан-Бернардино, одном из самых гнилых мест Калифорнии. Городе, несколько раз обанкроченном.
Тридцать футов ржавого металла на колесах, где Хэ Вон спал в одной комнате с двумя тайцами-арендаторами и отчимом, который храпел как грузовик. Сосед за стенкой бил жену, а ты делаешь вид, что не слышишь, потому что если начнешь лезть — прилетит и тебе. Словом, рай. Если рай — это когда ты с детства знаешь, что такое настоящая, не придуманная нищета.
Джеймс работал механиком днём и водил автобусы в ночную смену. Миён убирала в мотелях и школах. Вместе они еле сводили концы с концами, но Джеймс, этот добрый неудачник, каждое утро вручал Хэ Вону двадцать пять центов на школьный обед и говорил: «Ты не бедный, ты просто ещё не разбогател». Хэ Вон носил джинсы на два размера больше и донашивал кроссовки, которые отчим приносил со свалки у окраины.
Как-то так вышло, что Хэ Вон сам научился читать по вывескам на корейском рынке, считать — тоже сам, по монетам в стиральных автоматах. А еще главному правилу: если ты бедный, ты либо быстрый, либо мёртвый. Потому что медленных жрут.
В смысле, не чудовища — чудовища придут позже. Сначала сожрет просто жизнь.
Слишком корейский для америкосов, слишком американский для корейцев. Шин-Прайс огрызался, потом начал бить, потом понял, что бить — долго и больно, а вот сказать что-то такое, от чего обидчик сам поверит, что он мудак, — гораздо быстрее и смешнее. Только прямо соврать не получалось. Становилось плохо. Физически.
Один раз в девять лет он стырил батончик в лавке у соседа Ли — зажал в кулаке, вышел, съел за углом и чувствовал себя дерьмом три дня. А пальчики-то запомнили. Они чесались каждый раз, когда видели что-то плохо лежащее. Мелкое, не особо ценное, но, сука, блестящее. Это потом назовут клептоманией, а тогда просто «руки сами тянутся». Самое удивительное тогда для юнца было – его не поймали.
В 12 лет начал подрабатывать: мыть машины, разносить газеты, собирать металлолом. В 13 уже угнал велосипед у дилера — потому что он стоял непристёгнутый, а руки привыкли брать чужое. Через неделю вернул, оставил у того же магазина с запиской «извините, я дурак», но осадочек остался. А в четырнадцать уже гонял на скутере «Honda Elite» 87-го года — Джеймс собрал его из трёх помойных, покрасил в чёрный из баллончика и сказал:
«Не убивайся, сынок. И пива привези, если по пути будет».
Хэ Вон начал работать на доставку. Сначала газеты, потом еду, потом всё подряд. И тогда он понял, что у него есть чутьё на короткие пути. Он носился по Калифорнийским городам как угорелый, знал каждый забор, каждую дыру в ограждении. Навигатор показывал 15 минут — Хэ Вон приезжал за 7. Клиенты думали, что он гений, а он просто видел тусклые кроткие вспышки, которые его вели.
Позже выяснится, что это от папаши — бога дорог, чтоб его.
В пятнадцать случился первый приступ тошноты от лжи. Мать спросила, куда делись деньги на учебники. Хэ Вон открыл рот, чтобы сказать «потерял», и его вывернуло наизнанку прямо на ковёр. Новый ковёр, персидский, на который Миён копила полгода. Его пришлось выбросить. Мать не плакала, только смотрела с такой вселенской печалью, что у Хэ Вона подкосились ноги. С тех пор он не врёт. Никогда. Искажает, умалчивает, отвечает вопросом на вопрос, может пересказать чужую речь так, что смысл вывернется наизнанку — но прямой лжи нет. Если кто-то врёт ему, его тоже передёргивает, не так сильно, но достаточно, чтобы понять – собеседник тот еще вонючий гандон.
А потом, почти тогда же, почти в 16 лет, он случайно попал на лекцию в Калифорнийском колледже. Прятался от дождя после доставки Убера. Там выступала женщина — синхронный переводчик из ООН. Она говорила о том, как переводила французского президента, синхронизируя слова, жесты, политические подтексты. Это звучало как магия. Такая же, что есть у него, только оплачиваемая, важная, легальная и очень нужная.
А потом она назвала цифру: 150 косарей. Долларов. В месяц. Для Хэ Вона, который считал монетки на бензин, это был космос. Не просто деньги — возможность вытащить маму из трейлера и купить Джеймсу новую почку (у того уже начались проблемы с камнями).
И Шин-Прайс решил: он станет синхронным переводчиком. Обязательно.
Записался на онлайн-курсы, начал учить мандарин, русский и немецкий, тренировался переводить новости на бегу, пока вёз заказы. Купил дешёвый диктофон, записывал себя, исправлял ошибки, переслушивал.
Только вот учиться было некогда. И дорого. Очень дорого. Курсы стоили денег, а деньги уходили на мамины таблетки и на бензин ему и отчиму.
С тех самых пор Хэ Вон начал понемногу воровать с заказов осознанно и значительно крупнее: брал одну пиццу из двух, говорил, что вторая разлетелась. Иногда вытаскивал мелочь из конвертов с чаевыми. Стыдно? Стыдно.
Но голод и усталость притупляют стыд, знаете? Особенно когда ты работаешь почти двенадцать часов, а всё равно не хватает.
Тогда же он связался с уличной компанией — черныши-рэперы из района по утрам, паркуристы по ночам. Они прыгали по крышам, перелезали через заборы, убегали от охраны. Ему это давалось пугающе легко — спасибо пахану.
Юношу быстро заметили и стали просить «помочь» с доставкой «специальных» посылок. Хэ вон, конечно, не совсем идиот – брался только за то, что не отчетливо пахло федералами. Хотя каждый раз, перелезая через забор с пакетом, думал: «Мама, прости».
А где-то после 16 началось другое. Что-то, что окончательно свело с ума. Сначала он думал — показалось. И если бы не попал в лагерь полукровок, думал бы, что нанюхался клея у отчима в гараже.
Шин-Прайс просто стал слышать то, чего раньше не замечал. Как в кафе за соседним столиком кореянка говорит мужу по-корейски, что изменяет с его братом, а муж кивает и улыбается, потому что не понимает ни слова — но Хэ Вон вдруг понял. Не то чтобы он целенаправленно раньше учил корейский – он и так на нём с матерью базарил с пелёнок. Но тут он услышал испанских работяг на стройке – и их тоже понял, хотя никогда в жизни не открывал учебник. И еще в автобусе какой-то вьетнамец ругался по телефону, и снова наш главный герой сия рассказа, матерясь про себя, осознал, что разбирает каждое слово. Абсолютно каждое. Уши как будто настроились на чужую частоту. И не только язык он стал понимать — он начал слышать фальшь.
Не когда ему прямо врали, а когда человек говорил одно, а хотел другое, но не осмелился. Представьте: учительница хвалит вас за сочинение, а голос у неё такой, будто она хочет сказать, что вы – тот еще бездарь и быдло, но ей лень с тобой возиться.
Ну, вот и Хэ Вон тогда, оправдывая ее мысли, спросил в лоб: «Вы меня ненавидите, мисс?», а она покраснела и выгнала из класса, написав докладную на имя директора! Кореец понял — не показалось. Это был какой-то слуховой пиздец.
Аудиокинез, если по-умному. Это будет потом. А пока его уши слышали не только слова, а саму суть. Истинные замыслы, намерения, подтексты. Всё это влезало в голову и не вылезало. Плюс память на звуки стала феноменальной — он мог повторить любой разговор слово в слово через неделю, даже если не слушал специально.
Но была и побочка. Отвратительная и совершенно перечеркнувшая крестом его перспективы процентов на семьдесят. Писать-то он такими темпами разучился окончательно! Не то чтобы раньше вундеркиндом был, но теперь слова на бумаге рассыпались. Он путал буквы, писал «кошка» как «кшока», «дом» как «мод», а учителя за голову хватались. Зато на слух он теперь переводил бегло, почти синхронно — любой язык, который хотя бы недельки четыре на радио послушает по песенкам, становился понятен. Как будто внутри включился универсальный декодер. Он тогда ещё не знал, что это от Гермеса, бога красноречия и хитрости. Думал — стресс, может. Ага. Как же. Спасибо, папаша.
Но даже это не самое примечательное. Даже тогда он еще не подозревал, будто его слуховая мультилингвистская галюцинация – нечто божественное. Нет.
Хэ Вон тогда уже плотно работал на доставку и потихоньку подрабатывал у местных по-крупному — возил «лёгкие» пакеты. Не героин, нет, просто травка, иногда – кокс по мелочи. Ну, дурак был, молодой, деньги нужны. Вы итак знаете.
И вот однажды вечером его поймали. Мигалки, шум, мегафоны, слепящие фары и металлический холод на запястьях. Он как раз выезжал с парковки с пакетом в рюкзаке — два грамма, смешно сказать — а они тут как тут. Рупоры в лицо, «а руки на капот, подонок мелкий». Хэ Вон думал — всё, нахуй, пипец, доигрался. Неуязвимый, ага. Мама убьёт сначала, потом судья добавит. Посадили бы, может, и не надолго, судя по крайне бедственной ситуации итак опозоренного и обанкроченного Сан-Бернардино, но для полукровки с такими способностями тюрьма — это верная смерть от какого-нибудь монстра.
И вот, внимание, картина маслом: сидит наш мелкий, недавно крашеный в пепельный блонд Шин-Прайс Хэ Вон в допросной, перед ним детектив, здоровенный такой амбал, еще и лысый. Ну просто мед.
И тут вдруг Хэ Вон слышит не только его вопросы, но и то, что коп хочет раскрутить его на большую рыбу. Ему насрать, он хочет повышение, хочет домой, хочет вернуть жену и хочет взять банку пиву в руки, а не вот это вот все. Только ссытся, что начальство узнает. Услышал он это все в паузах, в обертонах голоса, в том, как мусор сглатывает, когда что-то ему говорит.
Шин-Прайс Хэ Вон начал говорить. Не врать — от попытки соврать его бы уже вывернуло на стол, это он уже знал по опыту с ковром. Хэ Вон начал переиначивать. Сказал, мол, офицер, вы же сами знаете, что меня подставили. Тот парень Хуан, который постоянно трётся у заправки, вот так это он меня попросил забрать потерянную сумку. Я даже не знал, что там внутри! Вы бы хотели найти настоящего дилера, правда? У меня мама уборщица...
Ну и прочая чухня, которая формально ложью не являлась, а по сути и истину отражала также нечетко, как и рябь на водяной глади озера. Своими словами он создал новую версию событий, такую, которая была удобнее для копа, и все равно не противоречила произошелшему. И детектив повёл бровями.
Хэ Вон услышал, как внутри у копа что-то переключилось — сомнение, жадность до лёгкой цели, желание закрыть дело и не париться. Не ушами – чем-то иным.
Но не врал. Просто, скажем, убрал себя из уравнения. Пересказал ситуацию так, что сам стал не потенциальным закладчиком, а полезным таким свидетелем для дела, что принесет всем быстрый успех. Глупо было бы предполагать, что детектив не купился.
Через час Хэ Вон уже гнал домой под подписку о невыезде, которую он, конечно же, моментально послал нахуй.
По дороге его всего трясло и все же вырвало. Потому что Прайс понял — не просто слышать истину, а улавливать все ее слои это не просто бред сивой кобылы от передозировки языками и от голодовки неделями. Это дар. Нечто свыше. Нечто, никому не ведомое. Дар переписывать чужую истину на лету, да так, чтобы она стала твоей правдой.
И это было страшнее, чем любой кокс.
После этого случая он завязал с тяжёлыми доставками — не потому что испугался, а потому что понял: его языковой и слуховой талант стоит дороже, чем гроши за пакеты. Он начал учиться серьёзнее. Записался на онлайн-курсы уже непосредственно по синхронному переводу. Дислексия мешала писать. Ор делал ошибки в каждом втором слове, а преподаватели на платформах думали, что он просто тупое быдло (как и все в его округе), зато на устных тестах он выдавал тааааакое, что все рты вахуе открывали.
И постепенно, между доставками, кражами батончиков и ночными паркур-забегами, он начал строить мост к своей мечте. Стеклянная будка, 150 косарей, усадьба на краю океана. И ведь мог бы даже выстроить до конца, если бы не привычка сливаться при первом же зове улицы.
И если бы не лагерь полукровок.
Его отыскали. Конечно, отыскали. Нутром Хэ Вон чуял, что нечто должно преследовать его после такого мастерского сухого выхода из липкой, склизкой ситуации. Сначала увидел леди с козлиными ножками – опять, что ли, краски у пахана в баллончиках надышался? — а она сказала, что воровать сникерсы из лавочек ниже достоинства того, в чьих жилах течет кровь Гермеса. Подумал, что спятил.
Когда за ним прискакал мужчина, от которого несло мокрой шерстью, который представился сатиром, который поведал ему истину о происхождении, Шин-Прайс, конечно, снова не поверил. Бля, он че, похож на тупого? Да даже если похож, очень похож, не тупой! Вот и получилось так, что предложенную гонку между нечеловеческим существом с рожками и копытцами он выиграл, пару разочков срезав пути через стройки и переулки, с разницей в полминуты.
«А ведь я, блядь, сатир!» — поржал козел, когда припоминал ему это по дороге в Лонг-Айленд.
Так и живёт. С девизом «кому похуй — тот неуязвим», который трещит по швам, потому что ему вообще никогда не похуй. Он просто умеет делать вид лучше всех. Умеет лясы точить, умеет одним пересказом выставить тебя святым или ублюдком, умеет бегать быстрее, чем думать. А ночью, когда лагерь затихает, он лежит на койке, смотрит в потолок и знает: он никогда не будет дома. Ни в этом трейлере, ни в этом лагере, ни в этой Корее, где он чужой из-за своих американских замашек, ни в этой Америке, где он чужой из-за кимчи на завтрак и полуазиатской рожи.
Он — везде и нигде. Свободный ветер, который хочет прибиться к какому-нибудь забору, но не может, потому что ветер — это движение, а остановка — смерть. Или не смерть, а та самая тишина, в которой накрывает с головой, да так, что задохнешься. Так что лучше бежать. Лучше делать вид, что тебе плевать. Лучше улыбаться, материться, влипать в передряги, работать на тысячу доставок, переводить одну хуйню в другую и копить на мечту, которая, возможно, никогда не сбудется.
Знакомьтесь – Шин-Прайс Хэ Вон. Отпрыск Гермеса, курьер, воришка, будущий синхронный переводчик. Если не сдохнет по дороге. А он не сдохнет, потому что кому похуй — тот неуязвим. А ему похуй.
1.1) — Аудиокинез. Под этим большим таким понятием подразумевается умение Хэ Вона склизко переиграть чужие слова в нужные для себя изречения, и, при всей нелепости возможной выставляемой недоправды, убедить жертву в том, что, вообще-то, так в самом деле и было...
1.2) — Обман. ...При этом ни одна деталь не должна противоречить истине прямо или быть ложной. Иначе Хэ Вон рискует заблевать всех вокруг себя и свалиться в отключку. Собственная (и чужая) ложь действуют на него крайне губительно, что не дает ему права лгать. А что? Гермес – бог хитрости, а не обмана! Вот и дети пиздеть не умеют.
2.1) — Чувство кратчайшего пути. Необьяснимое рациональным способом ощущение на интуитивном уровне и четкая ориентация в пространстве. Хэ Вон способен срезать любую дорогу так, чтобы сократить время, за которое преодолевает изначальное расстояние. Обычно он обьясняет это тем, что на краткую долю из долей секунды видит тусклую вспышку или свечение, едва заметные на периферии.
2.2.) — Две двери. Шин не может войти ровно также, как и вышел. Просто непонятно почему. Если вышел через дверь – залезет обратно через окно. Если ушел через ворота – вернется, перепрыгивая забор. Иначе его ждет подобие контузии. Ну или просто удача обойдет стороной на денек-другой.
3.1) — Карта города по памяти. Хэ Вон – живой GPS-навигатор. Навыки его ориентации в местах, ему знакомых, бесподобны и точны до невозможности.
3.2.) — Топографический кретинизм. ...Правда, вышеизложенное работает при условии, если в определенной локации он побывал хотя бы раз. В остальных случаях его смачно контузит.
4.1) — Синхронный переводчик. Хэ Вон бегло способен воспринимать языки, которыми НЕ владеет, и понимать их, дословно интерпретируя на понятном себе языке. В свою очередь он владеет следующими: английский и корейский (билингв), а немецкий, китайский (мандарин) и русский выучил на курсах. Испанскому научили друзья и знакомые.
4.2) — Дисграфик, дислексик и все-все-все. При этом вот как раз у языковых доступностей у Хэ Вона ОГРОМНЫЕ проблемы. Во-первых, он совершенно не может грамотно излагать свои мысли на бумаге НИ НА ОДНОМ языке. Все слова и буквы мешаются. Даже на английском. Да ладно это! Во-вторых – он не может говорить на тех языках, которыми не владеет. Только понимать. Болтологией он на каком-нибудь фарси пока заняться не может, а подслушать – вполне. Только вот для того, чтобы качественно подслушать и понять, Хэ Вону – в-третьих – нужно стабильно окружать себя языком, которым не владеет, как минимум неделю. Этого хватит для того, чтобы овладеть только слуховым восприятием. В прочем, это можно компенсировать кратким эффектом – скажем, послушать три песни на неизвестном языке и слушать чужую речь на том же. Он это еще тренирует. Пока получается... Не очень хорошо.
5.1) Паркурщик. Думаю, итак из биографии ясно, что Хэ Вон очень хорошо скачет по крышам, скользит по карнизам и прочую уличную акробатику вытворяет на мастерском уровне.
5.2) Долой бетон! Это работает только на улицах, конкретнее – на дорогах, переулках, шоссе и прочих открытых пространствах. В помещениях рубильник тянут вниз, и моментально кореец теряет всяческую гибкость и ловкость, возвращаясь, скажем, в уровень среднестатистической школоты, которая просто любит побегать.
VII. дополнительная информация
— У Хэ Вона очень хорошие отношения со своим отчимом Джеймсом. Мистер Прайс, давший ему свою фамилию, ему действительно заменил божественного отца и отеческую фигуру в детстве. Джеймс тоже относится к мальчишке с теплотой и заботой.
— В общем, он очень семейный. При всей своей бедности, Шин был богат любовью, лаской и заботой всю жизнь. Поэтому очень уважает своих родителей и при первой же возможности готов будет сорваться к ним.
— Часто не спит по ночам. Предпочитает сбегать на крыши даже в лагере.
— Таскает с собой фантик от первого украденного батончика, на ключах носит спизженный у туриста брелок, носит стыренные у одноклассника очки и одолженную у отчима кожанку, которая из-за конституции самого Джеймса на нем висит, как оверсайз.
— Его кент был админом паблика подслушки в их школе. Хэ Вон его постоянно покрывал своим длинным языком. Кента до сих пор не рассекретили.
— Первое, что сделает при переезде куда-либо – обязательно выкинет все швабры.
— Покрасился в блонд по рофлу. Ближе к шестнадцати, когда связался с компашкой латиноамерикосов.
— Склонен к тошноте при любом удобном случае, кроме отравлений. Нервы? Блюет. Контрольная? Блюет. Кувыркнулся с седьмого по пятый этаж на перилах? Блюет. От одноклассницы воняет паленым лост черри? Блюет. Джеймс втащил затрещину? Блюет. Но от еды? Никогда и ни за что.
— Не хочет признаваться в этом, но очень сильно любит всякие аксессуары. Особенно звенящие. Колечки, браслетики, ожерелья – все это его очень манит. Но деньги не позволяют заказать качественные подвески и массивные кольца, а на прилавках можно украсть только детскую мелочную бижутерию. Поэтому для нкго лучший подарок – это какая-нибудь побрякушка на тело.
— Матерится как быдло, затирает про теорию лингвистики и языковую историю как профессор.
— 12 часов экранного времени. Шарит за все тиктоковские мемы, комментирует чужие видео пикчами из тт, использует Телеграм (в США-то!!!) и постоянно на режиме "не беспокоить".
