Безмолвие.
ㅤ— Однажды ты перестанешь бояться, что тебя увидят насквозь.
— Фицджеральд Станислав Викторович.
— 17 полных лет на момент действий.
— ?бисексуал? не имел романтического опыта.
Вы подходите к юноше, слившемуся с зеленью сада. Он, кажется, живет здесь вечно, не выходит из зарослей, не выпускает из рук пенопласт и лезвие – работает, бедолага. Ну, как работает. Учится. Неважно. Он привык, что никому никогда не была интересна ботаника так, как она интересна ему.
Он уже не расстраивается. Привык. А даже если бы расстраивался – не сказал бы.
С ним невозможно разговаривать. Но не потому, что он – настолько нелюдим, замкнут или противен в общении.
А потому что нечем ему разговаривать.
Вы подходите ближе, и Станислав – Стасик, как ласково зазывают его по обыкновению – оборачивается с легкой дрожью в запястьях, но по-рыбьему немой, пустой, глухой улыбкой. Тише. Он стал чувтсвительней к звукам.
Но он никогда не прочь повести беседу так, как может! Улыбаясь Вам, Стасик, оставляя все свои тетрадки и колбочки на влажной земле, еще не просохшей от вчерашнего дождя, пальцами складывает:
Стаснислав – весьма приятный человек. Он вежлив, обходителен и, ха-ха, молчалив. Немногословен. Ха-ха. Шутка. В нашем пристанище о таких людях не шутят, но, если честно, он привык и не к такому. Он многое повидал. Он многое перетерпел. И, наверное, мог бы он говорить по сей день, сознательно остался бы все тем же тихим и незаметным, каким является сейчас.
Так что можете смеяться. Наверное.
Стасик – человек, который явно олицетворяет ангела со сломанными крыльями, даже нет – нещадно сорванными. Белый голубь невинности, которому обагрили его перья его же собственной кровью. Недуг его стал его неотьемлемой частью жизни, частью характера, частью личности и частью самоидентификации. Люди, говорящие о том, что болезнь не должна определять больного человека, пускай взглянут в глаза этому мальчику и скажут это еще раз, не почувствовав себя лицемерами.
Но мы можем сказать о нем еще много чего, не прибегая к самому ужасному в его жизни – молчанию.
Стасик шуглив, но не по-боязливому, а по-чутко-наблюдательному, в манере человека, у которого слишком острое восприятие фона и окружающего мира. Дерганный немного. А еще он задумчив, глубок и не по годам мудр. У него есть то, чего не достает жетям современного поколения – время на то, чтобы подумать. Вдуматься в смысл слов, подумать об ответе, правильно и понятно его изложить. Его взгляд пронзительный не оттого, что злобен или хитер, а оттого, что изучает он все, что заметит. Станислав не скуп на время – он предпочтет зафиксировать каждую мелочь в своей памяти прежде, чем перейти к новому обьекту исследований. Для него жизнь – это гербарий самых прекрасных образцов засушенных цветов и трав, и обязательно каждую травинку, каждую пылинку, каждую клеточку он просканирует – нет, не так. Это бессердечное определение. А юный Фицджеральд это делает с душой. Он уповает, рассматривая жизнь со стороны и ровно с тем же восхищением, с каким собирает травы, собирает воспоминания.
Нельзя сказать, что Станислав – оптимист или нежный, дружелюбный и яркий человек. Вовсе нет. Любой компании он предпочтет тишину, любой поверхностной беседе – учебник, любым громким слезам – тихую меланхолию. Большую роль в восприятии мира у этого юноши играет истина и ненаигранность. Если распыляться – он не любит пустые разговоры, формальности без цели и чувства без смысла. Он не любит делать что-то для галочки. Ему обязательно нужна причина. Ему нужен смысл. Ему нужно предназначение.
Однако Стас не фанатичен в его поисках. Флегматик из всех флегматиков, он плывет по течению, предпочитая забывать о кошмарах по ночам, о крестах, кругах и точках, о бордовом цвете. Поэтому ли его так тянет в зеленые дебри? Он не знает. Ему казалось, что зеленый цвет был с ним всегда. Еще до того, как мир был окрашен в кровавый цвет, вьевшийся под кожу. Казалось, Стас всегда помнил ощущение хруста листвы под ногами и осязание зеленых покровов растений. Его убаюкивает, ласкает природа – и она же влечет за познанием. Изумительные витки вай папоротников, корневища хвощей, чередование хаотично разбросанных проводящих пучков в стебельке пшеницы – это все головокружительно интересно и вдохновляюще для него.
Намного интереснее, чем общество человека, если честно. Это он, кажется, унаследовал от своегл отца по крови. Но это не значит, что Станислав Викторович вовсе не может претерпеть человеческий контакт – скорее, наоборот. Он не может без него обойтись. Но он больше любит не прямые беседы и взаимодействия, а наблюдения за ними. Хотя от интересного собеседника, который может разделить с ним научные радости будущего доктора наук, Стас никогда не откажется. Ему важно качество во всем, что касается его – даже если это недо-общение.
Это определяет его и как перфекциониста в целом. Юноша не позволит себе явиться неопрятным или неподготовленным к занятиям, а его комната и рабочие места всегда находятся в идеальнейшем порядке. Его записи всегда аккуратны, от него всегда пахнет чистотой и свежескошенной полынью, его вещи всегда чисты и выглажены.
ㅤㅤ« — Прости, я не могу рассказать тебе, что со мной случилось . »
Он не доверяет. Никому. И никогда.
Никто не знает, что с ним стало конкретно. Никто не знает, как он жил до первого июня две тысячи двадцать шестого года. Никто не знает, что на самом деле некогда Станислав Викторович был счастливым ребенком с наивно блестящими глазами и тихой радостью к жизни. Никто не знает, почему сын известного академика и уважаемого врача-онколога вдруг оказался на терапии с вырванным языком.
Никто не знает, что было в ту страшную ночь, когда Станислав лишился возможности говорить, света в глазах и детства.
Потому что он больше никогда, слышите? Никогда не посмеет открыть своего рта.
И до скончания веков своих он обречен остаться немым наблюдателем в тени.
— У Станислава вечно сухие, обветренные, покусанные и разьеденные слюной губы, а кожа вокруг рта шелушится. Из-за особенностей его здоровья, ему всегда приходится носить с собой бумажные платки и наносить бальзам для губ.
— Его взгляд, когда никто не смотрит и не замечает, становится пустым и почти черным, бездонным направленным в никуда. Это один из симптомов его ментального расстройства.
— На кончиках его пальцев, если присмотреться, можно заметить тонкие ранки – это не селфхарм, нет. Это следы от лезвия, которым он пользуется при практиковании срезов ботанических препаратов.
— Станислав старается не открывать рта. Это – жуткий хоррор для всех неподготовленных. Весьма буквально. Очень буквально. Поэтому за трапезой он старается сидеть в самом дальнем углу, и принимать пищу – специально измельченную до пюре и однородных масс – в одиночестве.
— Очень скудная мимика. Тяжело различить, когда Стасик радуется, когда грустит, а когда – испуган. Это не его вина. Раньше он был очень эмоциональным и даже экспрессивным. Тоска. Печаль.
« — Нет, прости, я правда не хочу об этом говорить . . . »
Пишет Станислав в блокноте ручкой с черной пастой. У него всегда в карманах брюк таится блокнот и ручка – для тех, кто плох в жестовом языке. И вот сейчас Стасик пишет в нем. И по лицу, даже по его безжизненно-мертвой физионимии, лишенной внешниз проявлений чувств, видно, как тяжело даются ему воспоминания о прошлом.
Швы во рту, может, и затянулись. А на сердце раны еще слишком свежи.
Ему приходится покинуть Вас, стуча каблуками налакированных, начищенных до блеска туфель для того, чтобы Ваша бурная фантазия и не менее бурная настойчивость не заставили его биться в приступе агонии спустя полчаса.
Двадцать шестое августа, две тысячи восьмой год. Мать доставляет на свет ребенка, муж счастливо ждет свою жену в кортдоре. Дитя еще не знает, какому извергу достанется, и что этот изверг не будет иметь с ним ничего общего. Дитя не узнает об этом, пока ему не исполнится пятнадцать лет.
Фицджеральда Виктора Алексиевича, академика с пятью защищенными докторскими и самого уважаемого онколога во всем Лондоне с рождением ребенка не могли поздравить никогда: ни пациенты, ни коллеги на работе, ни коллеги на кафедре. Конечно, всему виной нечто, что вечно витало вокруг этого человека – нечто жутковатое, нагоняющее леденящего ужаса от невозможности облечить ощущения в слова, от невозможности обьяснить.
Имя этому Нечто – Баал. Первый из Семидесяти Двух. Владыка всея Инферналеса.
Это не история про Отца и Сына, и это не история про Отца – только про Сына. Но, чтобы понять всю глубину трагедии, демиург сделает небольшое лирическое отступление.
Виктор Алексиевич, востребованный ученый, прошибленный временем доктор и врач, был культистом. Его доведенному до чрезвычайности и радикальности рациональному мышлению было важно понять и объяснить все, а демонология была единственным, что он не мог постичь, и что стремился описать формулами также, как, скажем, молярную концентрацию физраствора. Нет, он не был фанатиком – он, скорее, был исследователем, больше любящим скрипты и свитки, чем кровавые ритуалы.
Если честно, долгое время Станислав в эти планы не входил. В них вообще было лишь преисполниться знанием о здешнем и потустороннем. Так бы и жил спокойно себе бесплодный мужчина, работал в НИИ онкологии а Лондоне, никого бы не трогал. Вы же обязательно спросите, при чем тут он в таком случае, если он – не муж с начала биографии (а он не муж – Виктор Алексиевич жуткий аскетик, инцел и девственник), и мать Станислава уж точно не его жена.
В какой-то момент он просто свалился на него, как снег на голову.
Сверток с младенцем оказался у порога в клинику. Сначала охранник подумал, что его забыли посетители детского отделения – наверное, брат одного из пациентов. Потом, проверив базу данных, схожестей в ДНК не найдя, решили, что подкидыш – а что он тут забыл? Не понятно.
Вот и решили сплавить тому, кто славился отсутствием личной жизни.
ㅤ— Вик, ну, у тебя же ни жены, ни детей, ни родных что в Лондоне, что в Манчестере... Возьми мальчика себе.
ㅤ— Я похож на того, кому нужна эта нервотрепка?
ㅤ— Если честно – да. Ты не вылезаешь из клиники, пациентов и работы тебе вечно мало. А с малым, того гляди, и отгулы брать начнешь, и больничные...
Долго думать не пришлось. Фицджеральд Виктор Алексиевич взял мальчонку себе в сыновья.
На самом деле, если я, демиург, буду с вами честной, предрассудки все разрешу: читатель, видя причастных к оккультизму персонажей, сразу думает о смерти, крови, ритуалах, черепах, оргиях – в общем, о жестокости ради жестокости или неоправданной цели. Немудрено было бы на вашем месте подумать, что и Отче главного героя взрастит сына с целью принести его в жертву диавольской сути.
Вы ошибаетесь, если думаете так. Но в этом нет ничего страшного.
Ведь Виктор подходит к Баалу как к изучению новой, необьяснимой самому себе науки, а отец собственный умер на его руках от радиации, рака крови и костей, когда тому было семь. Гештальт на отцовскую любовь не закрыт, рационализация, доведенная до исключительнсти, крайности и радикальности – последствия травмы.
Воспитание Станислава стало его экспериментом. Почти бесцельным, с отсутствующей гипотезой и полным отсутствием хоть какого-то методического пособия.
— Я смотрю на луну и думаю, что ты тоже на нее смотришь сейчас. Это все, что у нас осталось.
...Станислав рос счастливым мальчиком, не знавшим бедности и печали. Матери и отца не было – но Отче всегда говорил, что они улетели на небеса и смотрят на него оттуда, и они отдали Отче сверток с ним прежде, чем раскрыть крылья перед взлетом в небо. Почему Отче? Станислав не знал, отчего так называл приемного отца. Ему это нравилось – он вычитал это в Библии, которая была у них дома. Вы спросите, откуда у оккультиста в доме Библия? Я вам скажу – это распространенное явление для людей его сорта.
Семья Фицджеральд была протестантами для всех, кто с ними общался. Виктор Алексиевич таким образом прикрывался вероисповеданием и изучал Библию как очередной трактак для познания неосязаемого. Стасик же просто любил слушать отца по вечерам, когда он сначала читал ему на непонятном старорусском языке Заветы, а потом разъяснял понятным языком на русском или английском.
Стасик любил его слушать, потому что обычно папа молчал.
Папа обычно подолгу работал в клинике, а, возвращаясь вечерами, уставал, и единственное, что успевал делать – почитать что-то ему на ночь и подержать за руку, пока темные длинные ресницы мальчика смыкаются. А по воскресеньям он никогда не ночевал дома – у папы был секрет. Стасик никогда не спрашивал папу о нем. Так почему-то было заведено.
До школьного возраста Стасик рос под наблюдением няни Нэнси. Милой девушки, которая когда-то проходила практику в клинике вместе с папой, а сейчас им была нанята. С самого детства они часто гуляли – Стас никогда не помнил, откуда у него такая дикая любовь к растениям, но на самом деле она была привита именно Нэнси.
Она учила его внимательности и ведению осмысленного диалога. А еще учила латыни. Ботанической латыни, семействам и видам растений, которые они встречали на прогулках.
К семи годам услуги Нэнси больше не нужны были, однако она все еще изредка заходила на чай к Фицджеральдам. Приглашал Стас. Отче никогда не был против.
Отче, в общем-то, не думайте, что не принимал участия в жизни сына. Ох, совсем нет – если Нэнси тащила маленького Стасика в парки, то Виктор Алексиевич водил его в ботанические сады, оранжереи, океанариумы и на выставки. Не то, чтобы он хотел взрастить из своего сына свою копию – просто он вовремя увидел тот интерес в его живых маленьких глазенках, коим некогда горел сам.
На девятилетие ему подарили микроскоп. Дорогой микроскоп, с качественными окулярами, линзами четырех степеней увеличения и кучей различных винтиков и болтиков. В десять лет он уже выращивал на подоконниках микрозелень и орхидеи. В одиннадцать – титровал яблочный сок в старой советской бюретке, доставшейся ему от отца.
Станислав умел дышать так, как дышат растения, слушать их, и, такое ощущение, что с ними говорил. В нем горела – не как плюющийся языками и искрами костер, а как ровный огонек свечи – любознательность, жадность к познанию этого прекрасного, дивного, огромного зеленого мира. Каждая травинка поражала его своей структурой, каждое семечко удивляло своей разнообразностью, непохожестью на тысячи таких же семян. Вместо машинок у Стаса в комнате лежали тетради-гербарии, энциклопедии, колбочки и словарь латинского языка.
Но почему они ему так нравились?
Они, растения, были, казалось, полностью похожи на него самого – тихие, размеренные, нежные. Они молчали, как папа, и Стасик учился их молчанию. Они цвели и росли, несмотря на метели и бураны, и Стасик поражался этому, желая подражать этому несломимому, удивительному духу жизни. Для него жизнь – это чудо, и как нельзя хорошо это чудо прослеживалось в редком цветении кактуса, в дивном разнообразии видов и родов. Растения не требовали говорить или молчать, они слушали и не перебивали, они, казалось, перешептывались с ним на ветру, шелестя междоузлиями.
Папа был такой же молчаливый, как растения. И папу Стас тоже глубоко любил. Не просто любил – обожал. Он обожал запах антисептика и спирта от его жестких мозолистых рук, обожал его усталые, полные нежности и любви глаза, обожал его редкий голос и еще более редкий смех. Стас хотел, чтобы папа им гордился – и светился от счастья, когда, показывая свои очередные выращенные экзотические растения, получал теплую, хотя и немного печальную улыбку в ответ и тяжелое трепание по вьющимся волосам на макушке.
Непонятно, движило ли им это желание получить отцовскую любовь и гордость (которой ему в целом-то более чем хватало – но ребенок всегда эгоист, и ребенок всегда хочет больше), желание подражать ему и его удивительно острому уму и высокому интеллекту (Стас восхищался своим отцом – шесть докторских, регулярные научные конференции, извечная благодарность в глазах умирающих пациентов, как таким папой можно не гордиться и не восхищаться?) или просто дикая страсть к ботанике, но когда Фицджеральд Станислав пошел в школу, он почти сразу же стал искать и там перспективы для развития своего интереса.
Станислав не имел там друзей. Ну, не то чтобы его буллили, не то чтобы над ним издевались, его просто мягко обходили стороной и не замечали. Отдавали предпочтение и приоритет другим. Его последним брали в командных играх, его не приглашали за обеденный стол на перерывах, с ним редко здоровались. Сначала Станислав не замечал этого – а заметив, не понимал причины. К пятому классу он уже был убежден в том, что общество его просто не понимает и, если честно, не особо хочет понимать. Он понял, что косые взгляды перемешаны с завистью и восхищением к его интеллекту, к его регулярным и прогрессирующим успехам на конкурсах и олимпиадах.
Он понял, что люди не любят, когда кто-то их умнее, красивее, вежливее, богаче, одним словом – лучше. Он понял, что дети из неблагополучных семей с отвращением глядят не на него, а на его недешевую жилетку. Он понял, что грубияны и хулиганы с отвращением смотрят не на него, на его блестящие ответы на уроках биологии. Он понял, что отвергнутые прыщавые очкастые мальчишки с отвращением смотрят не на него, а на то, как понравившаяся им девчонка подходит спросить у Станислава его номер телефона и планы на вечер.
Правда понял не сам. Помог ему в этом отче. Иначе бы Станислав плакал от обиды и одиночества каждый вечер до самого выпуска. В отличие от отче, учившего его рациональности и, как следствие, погашению чувств, у Стасика ни в коем разе это не получалось сделать. Он все понимал, но его чувств это не отменяло, и романтическая вдохновенная натура продолжала ощущать вещи глубокими уколами в самое сердце.
Станислав был одаренным. В 12 лет он выиграл школьную олимпиаду, в 13 – городскую, в 15 – занял второе место на национальной. В восьмом классе фамилия Фицджеральд уже висела на первом месте в таблице проектного национального конкурса. К пятнадцати годам его собственную работу по адаптации растений к экстремальным условиям цитировали в университетских журналах и на лекциях в колледжах, а сам он вел младшеклассникам ботанический кружок и обьяснял выпускникам циклы Кальвина и Кребса. Он никогда не гнался за славой – всего лишь понимал, как устроен мир, и старался углублять свое понимание.
Отец с каждым днем приносил все больше семян для его личных исследований, и с каждым днем отчего-то рука на голове от погоаживаний ощущалась все тяжелее и тяжелее. Станислав, уже статный юноша-подросток, уже выше своего отца, не понимал, отчего в его глазах с каждой неделей все больше глубины и печали. Он начал что-то осознавать, когда во фразе «Ты пойдешь дальше, чем я» он услышал нечто, что не сможет классифицировать еще долгие годы спустя.
Он не понимал. Начинал осознавать. Но понимание свалилось на него резко, неожиданно и очень болезненно.
Он не понимал. Начинал осознавать. Но понимание свалилось на него резко, неожиданно и очень болезненно.
Б А А Л.
Это произошло, когда ему почти исполнилось шестнадцать. За полторы недели, что ли.
Тогда Стас готовил модельные образцы корневищ для очередного конкурса. Все бы ничего, но ему потребовалась помощь отца – в биохимии растений у него западали знания, а отец в юношестве участвовал в IChO и отлично знал любую химию.
Это был день, когда отец ушел с ночевкой. К моменту своего почти-шесинадцатилетия Стас уже выведал, где бывает папа в это время – в лаборатории, принадлежащей НИИ, близ Королевского Колледжа, куда собирался поступать Станислав после окончания школы. Однажды отче обмолвился. Стас не пользовался этой информацией и не собирался бы, но сроки сдачи проекта и данных были завтра, и ему срочно нужна была помощь в уравнении определенной биохимикофизиологической реакции и в расстановке крупных коэффициентов...
Ох, лучше бы он туда не приходил никогда.
Станислав знал, что отче – человек очень занятой. Что он изучает много гуманитарных наук на досуге, что он хочет писать еще одну докторскую диссертацию, что он хочет найти лекарство от рака и что он готов пойти ради этого поиска на все.
Но Станислав никогда не мог подумать, что его поиски – это изучение демонологии и преклонение Баалу-Молоху.
Люди в мантиях стояли в окружении свечей, кровавого круга с точкой в центре, и читали что-то на латыни ужасающим хрипом и басом – он лишь разобрал пару слов, но не более того. Дрожь пробрала тело, холодный пот стек ручьем, но попытка сбежать была неудачной – пытаясь выскользнуть из лаборатории, он задел стеклянную колбу с чем-то – там что, кровь? – и безжалостно уронил, разбив вдребезги.
Таким испуганным отче он еще не видел. В моменте упоенно-блаженное, сосредоточенное лицо старшего Фицджеральда было искажено гримасой отчаяния, страха и ужаса, и по лбу поползли морщины – Станислав только тогда заметил, как Виктор Алексиевич постарел.
Отец что-то кричал. Он не мог разобрать, что, когда юнца, как жертвенного агнца, схватили под локти и повели в круг. Стас и сам, кажется, кричал, нет, шептал, или все же нет, надрывал горло в крике – но отче стоял, не смея шелохнуться, когда один из мужчин, державший Станислава под руки, занес над горлом мальчишки скальпель.
— Я не могу, Фицджеральд. Ты не дал нам его. Ты не дал его Баалу. А он просит самого дорогого. Ты лучше всех знаешь.
— Он питается не кровью, а ужасом. Отпусти его. Он откинется от жути.
— Ну уж нет. Так не пойдет. Баал хочет ужаса? Да будет Ему ужас!
Станислав не помнит ничего, кроме того, какой она обжигающей была, и как замертвело в его рту мгновенно. Он помнит только мутную пелену перед глазами, помнит надрывающиеся голосовые связки и нескончаемую боль. В ушах звенело, в глазах плыло, а на голове пережде, чем отключиться, он ощутил самое родное – более не тяжелую, а легкую, дрожащую руку отче.
Я вам, как демиург, скажу – вместо души чистого и невинного юнца в жертву Баалу было принесено нечто большее. Это нечто большее – для читателей всего лишь язык, всего лишь орган, и так, последствие, суицид Фицджеральда Виктора Алексиевича. Для Молоха же это был не просто человеческий язык – это был голос человека, его способность передавать знания, дух, искру, жизнь от человека к человеку. Эта жертва была – семейный ужас, полное фамильнок поглощение, кровное заключение демонической сути, уроборос, жрущий до конца самого себя, при условии, что конца не увидит он также, как и не увидит конца род Фицджеральдов.
Обезмолвленный на веки вечные, Фицджеральд Станислав Викторович очнулся в больнице уже после того, как ему исполнилось шестнадцать.
Реанимация, операции на гортань и язык были ужасающе сложны и тяжело заживали. Врачи – коллеги отца, любившие Стаса еще с детства – тяжело качали головой, смотря на мальчишку, обезображенного внутри и такого красивого снаружи.
Ему сообщили о том, что Виктор Алексиевич пропал без вести, но, по данным задержанных, шагнул с крыши лаборатории. Мол, думал, что сына поймали вместе с ним, но сына решили принести в жертву, а ни в чем не повинный онколог-академик, не сумев смириться с горем от смерти сына, решил отправиться к нему наверняка. Но тело найдено не было. Никто не знает, действительно ли умер Виктор Фицджеральд, или скрылся в бегах, – но Станислав, по возвращении домой от горя и скорби перерывший весь кабинет отца и все его вещи, поймет, что все они, все эти горе-свидетели, все они лишь плясали под дудку Фицджеральдову, решив обелить предводителя, если тот все-таки выживет.
А бедного Стаса, надежду всей Великобритании в биологии, оставили инвалидом.
Я не буду расписывать слишком долго, как сильно ему досталось. Достаточно сказать лишь то, что теперь Станислав, оставшийся без родственников в несовершеннолетнем возрасте, был обречен на то, чтобы жить в приюте при органах опеки, но до тех пор ему еще надо было долгое время лежать в больнице, поскольку реабилитация заняла у него почти год.
Он учился заново всему. Заново глотать слюну, заново спать, каждый день меняя простынки и наволочки от того, что с него течет, как с овоща. Заново учиться питаться – но отныне только пюре, смузи и измельченные до состояния мусса блюда, вкус которых он забыл и больше никогда не почувствует. Говорить он теперь не мог, и теперь он учился жестовому языку, учился давать понять людям, язык не знающим, что ему нужно. А голос свой он забывал, и голос отца тоже, и все, что напоминало теперь о привелегии говорить – старые видео, которые хотелось удалить с телефона, и собственные невнятные мычания с непривычки.
Для него это было просто унизительно и отвратительно. Социальный контакт абсолютно пропал на год – по нему это очень сильно ударило.
Но не сильнее, чем то, что он видел. И не сильнее, чем то, к какой жизни он теперь должен был привыкнуть. Без отче, и с осознанием того, что он, глубоко любимый и обожаемый, был настолько отвратительным и мерзким. С осознанием того, что и сказать-то теперь об этом некому, не с кем поделиться – ладно, диагноз ПТСР ему уже поставили, но после таких россказней про глубоко уважаемого человека его точно в психушку сдадут, и плакала научная карьера, и плакали мечты об олимпиаде, и...
Плакал он сам. Всхлипывая так, что вздрагивал от голоса, от которого отвыкал, бился в истериках и рыдал беззвучно. Ему кажется, к моменту, когда он выписался из больницы, его слезные железы абсолютно атрофировались.
Но вы ведь понимаете, что это ему не помешало?
Я к тому, что теперь, когда его точно не понимали, время, затраченное на потенциальный социальный контакт, теперь абсолютно полностью отдавалось длительной психотерапии и, что самое важное, – науке.
Станислав, расправив плечи и выпрямив спину, приходил к своим преподавателям, и писал на планшет – купил на заначку, найденную у папы в шкафу, – что желает не просто продолжать заниматься проектами – он хочет идти в науку полноценно и осознанно.
Погоня за знаниями, разбавляемая посещениями специалистов, пособия по инвалидности – вот, какой была его рутина к весне 2026 года. Прошел год, и он возвращался к своему прежнему характеру, на радость своему психотерапевту – да, неполностью, но как есть. С перебоями, с кошмарами, с вздрагиваниями, с отсутствием инициативы в социальной жизни, но теперь он хотя бы не стремился закрыться в себе окончательно. В приюте он лишь ночевал – остальное время Фицджеральд проводил с профессорами, докторами наук, учителями на базе колледжа, куда метил – и после семнадцатилетия он уже почти был в составе национальной сборной Великобритании.
К моменту, когда ему исполнится восемнадцать – а это произойдет в конце августа этого года – его официально возьмут для участия в IBO-26.
А до тех пор... Ему стоило бы отдохнуть. Хорошенько отдохнуть в месте, где он не будет чувствовать себя умалишенным, ограниченным и непонятым. В тихом месте, где он будет окружен спокойствием и комфортом.
Органы опеки скоординировали его в Quiet Garden.
И, если честно, Станислав надеется, что здесь сможет вздохнуть свободно.
— Растения не кричат, когда их режут. Не кричат, понимаешь? Я, в какой-то степени, теперь тоже – растение.
— На самом деле в тишине долго находиться не может, и паникует, когда совершенно не слышит звуков. На природе его успокаивает пение птиц, а вот в четырех стенах ему нужно либо слушать музыку, либо напевать ее мычанием, либо чем-нибудь стучать или щелкать.
— Не грызет ногти, но склонен их выдирать и ломать, когда сильно нервничает. Обычно это случается в посттравматических приступах тревоги.
— Станислав очень, очень, ОЧЕНЬ сильно боится всего, что связано с религией и демонологией. Юношу пробивают на страх любые церковные песнопения, посещение церквей и храмов, люди, делающие намаз и соблюдающие посты, но особенно сильно ему плохо от разговоров, за которыми обсуждаются ад, дьяволы, демоны и прочая инферналистическая дребедень.
— Боится резких звуков больше, чем боится лезвий и острых поверхностей (их, кстати, почему-то вообще не боится).
— Боится рассказывать кому-то о своем прошлом, касающемся отца и травматического события.
— Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР). Рассеянный взгляд, кошмары со сценариями от травматического события, периодическая диссоциация, потеря самоидентификации и прочие симптомы, характерные для больного ПТСР.
— Редукция языка. Над Станиславом была проведена тотальная хирургическая глосэктомия после переживания травматического события, что привело к серьезныи нарушениям речи, приемам пищи и прочим трудностям в быту. На почве этого ему присуждена инвалидность. Общается с помощью планшета, на котором пишет, и жестовым языком. Речь понимает хорошо.
