Рашид Аль-Хатиб.
— Правда – это роскошь для сытых. Я таким не торгую. Могу предложить вам купить разрешение верить в свою ложь. За сущие копейки! – всего лишь за ваше доверие.
— Рашид Аль-Хатиб родился в Аграбе, в комнатушке без окон, пропахшей дешёвым шафраном и потом. Мать его была простая женщина, худая, с желтоватыми глазами, которая раньше работала на королевской размотке шёлка при дворе, пока факт беременности не стал слишком явным. Отца у мальчика не было — вернее, он был, но вот уже полгода как сидел в лампе, в пещерах за пустыней – великий некогда визирь Джафар, узурпатор и змей. Женщина назвала сына Рашидом — «идущий прямым путём» — может, в насмешку. Может, в надежде. Аллах того знает.
Первое, что запомнил Рашид — не аромат лактозного молока матери, а запах специй. Тмин, кориандр, гвоздика въедались в одежду, в волосы, в кожу, зажигали голод, и позже за ним всегда тянулся этот пряный шлейф. В детстве в мальчугана бросались камнями и кричали: «Сын того самого!» Он не плакал — смотрел долгим, полуприкрытым взглядом с напускным безразличием, которое уже тогда, в юные года, умел надевать как кожу. Мать говорила: «У тебя его глаза. Он тоже так смотрел, когда хотел, чтобы человек исчез». Рашид не хотел, чтобы кто-то исчезал. Никогда. Он просто не знал, куда деть тихую ярость, которая росла в груди вместе со сжирающим внутренности голодом.
Мать слегла с чахоткой, и Рашид вышел на базар — босиком, в грязных тапочках на два размера больше. Сначала просто подавал воду торговцам за медяк, но быстро заметил: если подойти к капризной покупательнице и тихо сказать то, что она хочет услышать или то, чего, наоборот, слышать не была должна, она купит даже гнилые финики. Рашид не знал слова «манипуляция», только слово «наблюдательность». Юнец всматривался в лица, запоминал интонации, улавливал тайны, которые люди носили с собой как гнилые персики. К одиннадцати годам его знала половина базара. Он помогал торговать — за долю, за еду, за обещание: «Ты будешь должен мне слово».
Рашид не получил дара от отца — он выковал его сам. Методом тыка, ошибками, бессонными ночами. Пробовал разные интонации, скорость речи, громкость. Заметил, что если говорить медленно и чуть тише — люди наклоняются вперёд, как будто ты открываешь им секрет. Назовешь незнакомца «любезнейший» — тот расцветает, даже если ты только что обозвал его дураком. Рашид стал нужен всем: купцам, спорщикам, должникам. Его голос, смешиваясь с шипением прирученного змея по кличке Пророк, раздавался от края площади до пещер в пустыне, где томился отец. «Звать можете меня Рашид Аль-Хатиб», — говорил он, и люди слушали.
Но внутри, в глубине, росло липкое чувство — сладострастная безнаказанность. Аль-Хатиб понял, что может вертеть толпой как пожелает. Заставит плакать, смеяться, отдавать последнее, и никто его не остановит. Ложь во благо, ложь в угоду, ложь в выгоду — он использовал все три, улыбаясь своей мягкой, многообещающей улыбкой.
Мать умерла, когда ему было пятнадцать. Рашид собрал деньги на похороны одним словом, стоя посреди базара, и в тот вечер, сидя на крыше пустого дома, понял: он хочет большего, чем базар. Он хочет, чтобы его голос звучал во дворцах, чтобы его слушали и любили, чтобы он стал фигурой властной не из страха, но потому что он – Рашид Аль-Хатиб, оратор, которого нельзя забыть.
Услышав о школе «Долго и Счастливо», Рашид понял, что мысль о том, что его примут только из-за отца, была отвратительна, но прагматична. Единственное, где Джафар – наконец! – оказался ему полезным. Аль-Хатиб подал заявление, и его, само собой, приняли. Не могли не принять. Перед отъездом он в последний раз прошёлся по базару, вдыхая запах специй, ловя на себе поклоны торговцев. Шёл медленно, с напускным безразличием, а внутри — в том самом сундуке, где хранилось сладострастное чувство — что-то глухо стучало. Словно он сам себе по сундуку колотил, как сам того хотел. И шагнул в новую жизнь, унося с собой единственное, что у него было: голос, выросший на пыли.
— Рашид – юноша высокий и широкоплечий, но не особо мускулистый. В целом, спортивностью он не отличается, но и не сказать, что совсем анорексик. Смуглая кожа обтягивает кости и мышцы с натянутостью струн, огибает острые углы лица и носа с горбинкой, прикрывает черные-пречерные, как угли, бездонные глаза на полувыкате. Все это чудо обрамляют темные кудри, прикрывающие уши, шею, спускаются на густые брови. Обычно Аль-Хатиб предпочитает появляться в теплых, многослойных одеждах – ему холодно в стенах Академии, вдали от жарких пустынь и душных базаров. На его теле обязательно будут красоваться золотые ремни, одна-единственная золотая сережка-кольцо в мочке уха, алые, черные и белые ткани, струящиеся в пол, обматывает шею и плечи мехами – это самое дорогое, что у него есть. Для его жизни и его возраста это роскошь. Огромная.
И всегда вокруг него вертится змей. Чаще вокруг шеи, иногда – на плече. Белый, с ямками на черепе, капюшоном вокруг и гремучими кольцами на хвосте. Пророк.
Для начала вам этого знать будет достаточно.
— Верующий. При этом верит глубоко, отчего ночами его терзает страх и вина перед Аллахом. За те грехи, что он сознательно выбирает совершать.
— Ненавидит яблоки. Просто терпеть не может. Самый ненавистный фрукт. Даже под страхом голодной смерти не откусит мякоть.
— Побаивается собак. Не всех – особо агрессивных и громко лающих. Опасных. Это, наверное, единственное, чего Аль-Хатиб страшится.
— Никогда не приближался к дворцу Султана ближе, чем на пятьсот метров.
— Пытался отращивать щетину и усы для того, чтобы его лицо меньше походило на осунувшийся злобный лик Джафара. Не помогло. Теперь бреется каждые три-четыре дня.