Анкета

Имя:
– Нахема (Наама)/Наоми Морнер.
Возраст:
— 27 (270 человеческих).
Ориентация:
— Бисексуальна
Языки:
— Латынь (родной), испанский, французский.
Роль:
— Студентка Академии.
Чин:
— Мысли
Происхождение:
— Преемница Греха Зависти.

Характер:
Наама — воплощение холодной, аристократической утончённости. Её манеры безупречны, речь тиха, чётка и вежлива до язвительности. Она с лёгкостью носит маску благопристойности, являясь при этом законченной лицемеркой. Она считает своим долгом «исправлять» мировую несправедливость, забирая всё совершенное (таланты, красоту, статус) у тех, кто, по её мнению, этого недостоин, и присваивая либо «сохраняя» это для лучшего, то есть своего, пользования. Грубость и открытые конфликты презирает, предпочитая скрытые манипуляции и порчу репутации. Нахема любительница держаться особняком среди других, особенно среди тех, кто, по её мнению, драгоценного внимания не достоин. Её злость, редкая и тихая, проявляется лишь тогда, когда кто-то грубо или глупо портит «экспонат», в который она уже вложила своё внимание. При этом она способна на любезность и даже своеобразную щедрость — но лишь с теми, кто либо уже находится в её «коллекции» как ценный экземпляр, либо может быть полезен для её пополнения.
Она смотрит на мир как коллекционер и реставратор одновременно. Её зависть — не слепая жажда, а понимание дисгармонии. Видеть выдающийся талант, попавший в руки глупца, или редкую красоту, которую никто не замечает, — для неё это такая же безвкусица, как картина, повешенная криво. Её желание «исправить» это — не благородный порыв, а навязчивая потребность привести вещи в порядок, соответствующий её безупречному внутреннему вкусу.
Ключевые черты:
· Эстетический перфекционист. Она ценит и любит порядок, который зачастую создает собственноручно, или оценивает по достоинству уже существующий, но реже.
· Прагматичный циник. Видит в эмоциях, альтруизме и вере либо слабость, либо любопытный механизм, который можно изучить.
· Холодная щедрость. Может оказать помощь или дать совет, если это укрепляет её контроль над ситуацией или сохраняет ценный для неё объект.

Биография:
Её детство прошло в высоких, тёмных залах родового поместья в Гоэтии. Она росла в тишине, наблюдая, как её родственники обсуждают сделки, союзы и ценности — не моральные, а самые что ни на есть материальные. Её рано научили разбираться в качестве: в драгоценных камнях, тканях, вине. С самого детства атмосфера в доме была отравлена не просто ссорами, а затяжным полумолчаливым расколом. Семья разделилась на два лагеря, и линия разлома пролегала прямо через обеденный стол, личную библиотеку, расползалась по стенам, и, казалось, затрагивала даже потолок. Причина раздора всегда оставалась для Нахемы туманной — взрослые говорили намёками, обвиняли друг друга в «предательстве принципов» и чем-то ещё, что вечно наровило ускользнуть от ушей молодой наследницы. Для неё это были просто слова. Реальностью были холодные взгляды, тихие кивки и искрящее, почти осязаемое напряжение. В сущности, Нахему долго старались не посвящать в саму суть конфликта, лишь занимаясь традиционным воспитанием и развитием необходимых навыков, обучению дисциплинам.
Ей, будучи юной, пришлось быстро научиться искусству лавировать меж чужих склок и перепалок, оставаясь в шатком равновесии и не принимая явно ни одну из сторон. Она проводила недели в восточном крыле, слушая размеренные речи и получая в подарок тяжеловесные, древние книги. Затем перебиралась в западное, где царила более резкая, тревожная атмосфера, но дарили изящные, хитроумные безделушки и учили куда более практичным вещам. Но куда больше, чем замысловатые артефакты, её занимали чужие личности. Она видела, как горничная подавляла прекрасный голос, а кузен транжирил врождённый талант к манипуляциям на мелкие интриги. Это вызывало в ней недоумение. Зачем иметь что-то прекрасное, если не доводить это до совершенства? Зачем обладать сокровищем и прятать его? Она начала коллекционировать. Сначала подаренные безделушки, потом — слухи, секреты, слабости.

Со временем это превратилось в своего рода хобби, которое помогало лучше составить мнение о том, где находится именно ей, Нахеме, в будущем будет выгоднее. Она впитывала знания и ресурсы с обеих сторон, стараясь не произносить лишних слов и не проявлять открытых симпатий. Делалось это отнюдь не из страха ранить чувство семейной привязанности и «предать» своих родичей, а скорее из материальной выгоды – без обязательств нет и последствий, а блага и удобства все же сохранялись.
Всё закончилось внезапным ультиматумом, когда возраст уже не позволял оставаться лишь на периферии всех принятых решений семьи. Её вызвали в кабинет уважаемого дяди и поставили перед выбором: окончательно и публично присоединиться к одному из лагерей. Высокие слова о долге и крови звучали для неё так же скрипуче и фильшиво, словно ребёнок впервые попробовал сыграть на флейте. Нахема, уже почти взрослая, увидела за этим лишь вопрос выживания и ресурсов. Она выбрала сторону матери — не потому что та была права, а потому что её крыло казалось выгоднее. У матери была сеть связей за пределами дома, доступ к новым, пусть и сомнительным, возможностям. Её выбор был холодным, даже безрадостным — первым в жизни чисто деловым решением, контрактом без сантиментов. В сущности, благодаря соответствующему воспитанию, для Нахемы это не стало большой новостью или ударом. Мысленно она готовила себя к тому, что рано или поздно придётся отказаться от своей стратегии нейтралитета. Это был тот самый момент, когда она перестала быть фигурой дочери, сменив статус на полноценную наследницу, и этот урок оказался ценнее любых семейных реликвий и пыльных фолиантов в закутках библиотеки.
Но куда больше, чем камни, её занимали чужие личности. Она видела, как горничная подавляла прекрасный голос, а кузен транжирил врождённый талант к манипуляциям на мелкие интриги. Это вызывало в ней недоумение. Зачем иметь что-то прекрасное, если не доводить это до совершенства? Зачем обладать сокровищем и прятать его?
Она начала коллекционировать. Сначала безделушки, потерянные гостями, потом — слухи, секреты, слабости. Со временем это превратилось в своего рода хобби.
С годами её «коллекция» росла и выходила за стены дома. Она все чаще начала замечать дисгармонию: демон с блестящими стратегическими задатками, служивший грубым головорезом; редкий артефакт, пылящийся в лавке старьёвщика; целый округ в Аду, управляемый тупой силой, а не расчётом. Это раздражало. В попытке найти успокоение не только от внутренних ощущений, но и хоть ненадолго скрыться от бесконечных семейных интриг, она всё чаще уходила к границам затопленных земель — тех самых, что были залиты водами после падения Левиафана. Тишина и запущенность того места странным образом резонировали с её состоянием. Однажды, глядя на неподвижную тёмную воду, в которой отражались кривые, обломанные шпили разрушенных башен, она поймала себя на мысли: «Вот оно, хранилище идеального беспорядка: всё ценное сломано, покоясь на темном дне; всё бесполезное торчит наружу, словно нарочно выставленное напоказ». Она не молилась и не вызывала духов, просто констатировала. И в тот момент вода у её ног, казалось, стала ещё чернее и гуще, как тина в самом глухом болоте. Но Нахема, не заметив, лишь ступила прочь, прогоняя не столь привычную ей задумчивость из своей головы.
Всё было как всегда: тишина, давящая влажность в воздухе. Единственным звуком была лишь её поступь, неровная и торопливая . И тут тишина схлопнулась. Словно внутри черепа в одночасье закончился весь воздух, сменившись давящим вакуумом. Пространство вокруг изменило плотность, будто её голову погрузили в бочку чёрного, как мгла, тяжёлого дегтя.
Потом давление усилилось, словно некто возжелал раздавить её разум, как докучливого таракана на стене. Чужая, безразмерная мысль влилась в её сознание:

«Ты видишь мир иначе. Видишь, как драгоценный камень вправлен в дешёвую оправу, и ярость твоя тиха и справедлива. Я же видел, как Творец вложил весь свет мироздания в хрупкие сосуды из глины, назвав это совершенством. Наша злость одного рода. Только моя сдвигала континенты»
Голос, бесцветный, лишенный тона и громкости, завибрировал, пронизывая каждую клетку тела. Это было бесприкословным приказом, навязыванием её же собственных, самых потаённых мыслей, но многократно возведенных в степень, облаченных в мощь древнего и холодного ума. Голос Левиафана. Он не звучал, существовал прямо в ней, словно инородная кость встала поперёк горла, вросла в прямиком в глотку.
Она рухнула на землю, тело скрутила судорога, будто кто-то взял её нервную систему и дёрнул за все провода разом. Из носа и уголков глаз хлынуло что-то густое и тёмное, пахнущее медью и стоячей водой. Это мешало обзору, мешало сделать вдох, и тело сдалось в плен инстинктивной неконтролируемой панике. Отчаянно пытаясь хоть немного сфокусироваться, с изумлением Нахема обнаружила, что мир обрёл иные краски. Зрение не пропало, но изменилось. Теперь она видела ценности, и это стало новой мукой. Стена рядом с ней стала не просто стеной. Она «кричала» в её сознание тяжёлым, давящим серым  — цветом потраченного впустую труда. Клочок мха на камне светился жалким, тускло-зелёным пятном — навязчивым напоминанием о жизни, которая цеплялась за что попало, извратившись лишь в жалкое подобие. Хуже всего было видеть саму себя. Собственная рука, которую она подняла перед лицом, пылала клубком спутанных, ядовитых нитей: прозрачный дымчатый страх, алая ярость, зеленое отчаяние и пронзительная, белая полоса того самого непереносимого желания всё исправить. Она чувствовала это так же отчётливо, как чувствовала бы пузырящийся ожог на коже. Каждая вещь в мире обрела вес, цвет и вкус в её сознании, и всё это было неправильно, всё било по нервам, всё требовало пересмотра, перестановки.
Боль достигла пика, когда давление в черепе вдруг схлынуло, оставив мерзкий однотонный звон. Теперь то, как она оценивала мир ранее, казалось умозрительной шуткой. Все стало глобальнее: не только отстраненные размышления, а инстинкт, бесперебойный и такой же важный, как собственное дыхание.

Когда она наконец смогла подняться, мир не вернулся в норму, несмотря на её отчаянное стремление к этому. Он навсегда остался сырым материалом, полным отвратительного брака. Она шла, и от доселе твердой устойчивой поступи ни осталось и следа, теперь она покачивалась, спотыкаясь, чувство тошноты давило на желудок.
Последствия проявились сразу. Её глаза, обычно холодного оттенка, теперь в глубине зрачков хранили едва уловимый отблеск глубоководной темноты. Она не могла смотреть на беспорядок или китч дольше нескольких секунд — начиналась мигрень. И самое главное — у неё появилось право. Право, вложенное в неё, как кляп в рот. Право смотреть на вещь, чей потенциал растрачивается впустую, и чувствовать не просто раздражение, а неоспоримое убеждение, что эта вещь должна принадлежать хотя бы ей, что только она сможет распорядиться ей правильно. Левиафан не подарил ей силу. Он вживил в неё болезнь. С того дня её коллекционирование перестало быть хобби. Оно стало симптомом и проклятием одновременно.
Боль достигла апогея — и схлынула. Давление исчезло.
Со лба упала капля той самой чёрной жидкости. Она посмотрела на своё отражение в луже, по воде от капли кругами пошла рябь. В глазах, ещё красных от лопнувших сосудов, на секунду промелькнул и исчез отблеск. Левиафан не проснулся в ней, но встроил в её душу осколок своего «я» — холодный и неумолимый механизм оценки и присвоения. Она была преемницей, и первым предметом в её новой коллекции стало её собственное, извращенное ныне восприятие.
Первые дни были похожи на жизнь внутри разбитого калейдоскопа, где каждый осколок резал сознание. Мир оглушал её хаосом невыносимых «ценностей». Но Нахема не позволила себе сломаться.
Она начала с малого, как ювелир, учащийся своему мастерству от грубых форм до изысканных украшений. В шумной толпе она училась не просто заглушать этот шум, а настраивать слух, вычленяя из какофонии одну чистую ноту — самый громкий, самый яркий порок или талант человека. Это был болезненный процесс, словно учишь глаза долго смотреть на солнце. Со временем острая боль смягчилась: она могла бросить один взгляд и увидеть сокрытую трещину тщеславия, пульсирующую жилу зависти или тускнеющее пятно забытой добродетели.
Её демонический чин «мысли», прежде бывший просто инструментом, обрёл иные грани. Зачем создавать грубых монстров, если можно явить миру его собственные изъяны? Она научилась плести иллюзии, которые страшили сильнее уродливых чудовищ. Сомневающемуся она показывала его провал во всех мыслимых вариантах, а жаждущему власти — трон, который обращался в прах при первом прикосновении.
Когда же Ад погрузился в гражданскую войну, Нахема наблюдала за этим плохо скрываемым презрением. Вельзевул, рвавший власть, был воплощением всего, что она презирала: ненасытная, безвкусная жадность. Её собственный статус, дарованный из бездны, в этом хаосе стал не привилегией, а мишенью для тех, кто мыслил лишь категориями грубой силы. Весть об академии «Евангелие» пришла к ней как решение логической задачи, наконец-то обретшее элегантную формулу. Или ей просто хотелось так думать, чтобы себя обезопасить – кто знает? Договор между мирами создавал вокруг неё защитный кокон, недоступный для тупой ярости адской междоусобицы.

Силы и слабости:
— Фамильяр: Анкерон. Анкерон принимает форму ящерицы-поясохвоста (латинское название такого вида дано в честь уробороса – кусающего собственный хвост дракона) длиной около 70 см в спокойном состоянии. Его чешуя неоднородна: у головы и вдоль хребта она напоминает тёмное нефритовое стекло, ближе к бокам переходит в золотистый с бронзовым отсветом. По спине и хвосту тянется гребень из тонких, почти остекленевших шипов, напоминающих кристаллы. Его глаза представляют собой вертикальные зрачки.
Поведение и связь:
Анкерон отражает не эмоции Наамы, а её фокус внимания. Он каменеет, когда она наблюдает или оценивает. Когда она концентрируется на чьём-то скрытом достоинстве или недостатке, он может медленно поворачивать голову, следя за объектом её интереса, или тихо шипеть, ощущая сильную эмоцию (чаще всего жадность или тщеславие) поблизости.
Превращается в длинный стилет с неровным лезвием и черноватой, напоминающей обсидиан, ручкой.
Силы:
— Наследственная (Зависть):
Зависти всегда мало своего. Стоит ей лишь коснуться нужного существа – как та украдёт его силы, отставляя изначального хозяина без них на некоторое время. Но как бы желание не было велико, никогда невозможно скопировать точь в точь чужое. Поэтому, слабости принадлежавшие хозяину облика, начнут мучить в разы сильнее.
— Способность создать перед глазами жертвы иллюзию упущенных возможностей, запускающую страх и дезориентацию.
— «Пир Тантала»: создание иллюзии обладания вожделенным, но недостижимым для жертвы. Может вызывать чувство почти физической, удушающей жажды, однако все это – лишь психологическое воздействие
— Способность создавать кратковременные иллюзии, разжигающие взаимную зависть, чувство соперничества и розни в группе.
Интересные факты:
— Увлекается ювелирным искусством, разбирается в камнях и оправах, ценит сложную работу.
— Тщательно ухаживает за своими длинными волосами, которые считает одной из своих главных внешних добродетелей.

— Обладает повышенной восприимчивостью к запахам, дурной аромат способен надолго испортить ей настроение.
— Считает, что высшая форма роскоши — неприкосновенность. Самый ценный актив, по её мнению, это то, что можно видеть, желать, но никогда не получить.
— Отсутствие сентиментальности к предметам: в отличие от коллекционеров, она не испытывает привязанности к своим вещам. Если драгоценность или артефакт выполнили свою роль (например, помогли произвести нужное впечатление или заключить сделку), она может без сожаления продать, подарить или даже сломать его. Ценность для неё состоит в полезной функции и моменте, а не в самом объекте.
Юз: @qutuuur