𝙽𝚘𝚛𝚝𝚘𝚗 𝙲𝚊𝚖𝚙𝚋𝚎𝚕𝚕
не нужен мне никакой совет; не лезь, если тебя не просили; ты знаешь сколько трупов в неве до сих пор не всплыли?
ㅤㅤкомната для допросов. воздух спёртый, пахнет старым деревом, дешёвым табаком и тоской. лампочка под потолком мигает, отбрасывая нервные тени на потёртый стол. офицер, уставший и равнодушный.
ㅤㅤон развалился на стуле, как мешок с углём, брошенный посреди чистой комнаты. вся его фигура — вызов. от заскорузлых рук, лежащих на столешнице, до небритых щёк и спутанных волос. упирается взглядом, тёмным и тяжёлым, как угольная пыль.
ㅤㅤ— имя? — устало бросает офицер, открывая блокнот.
ㅤㅤон медленно, с вызовом, переводит взгляд на блокнот, потом обратно на морду чужую. уголок его рта дёргается в кривой усмешке.
ㅤㅤ— зачем оно вам, офицер? — его голос — скрип несмазанной вагонетки, — разве я сделал что-то ужасное? или, — он наклоняется чуть вперёд, и свет лампы резко высвечивает шрамы на его лице, — за эту ублюдскую уродливую морду я должен присесть на пару суток? ха-а?
ㅤㅤон откидывается на спинку стула, которая с треском протестует. его грубый смех короток и пуст.
ㅤㅤон делает паузу, давая время приготовиться: хочет, чтобы каждое слово было высечено на бумаге так же чётко, как оно высеклось в его жизни.
ㅤㅤи сразу же, прежде чем тот успеваете закончить, следует удар. не кулаком, а словом, резким и поправляющим.
ㅤㅤ— не кэм-бэлл. не кам-белл. никак иначе.
ㅤㅤуточнение. в этих словах — не просто просьба. приказ. единственное, что у него осталось от того человека, каким он был до взрыва. его имя. и он не позволит никому, даже уставшему офицеру в погонах, исковеркать его или произнести небрежно. его последний рубеж. и он охраняет его с упрямством раненого зверя. сидит, откинувшись на стуле, и его взгляд, тяжёлый и насмешливый, скользит по лицу, будто проверяя его на прочность.
ㅤㅤ— двадцать восемь, — выдыхает он, и это звучит не как ответ, а как приговор, — вот уже три года, как я должен был сдохнуть под завалом.
ㅤㅤон делает паузу, давая этим словам повиснуть в спёртом воздухе.
— вместо этого я сижу тут и трачу своё чертово время на вас. в двадцать семь лет мужик должен дом строить, семью растить, как говорил дед. а я что? — он коротко и безрадостно усмехается, — я как тот старый, проржавевший насос в заброшенной шахте — с виду целый, а внутри уже всё высохло и треснуло.
ㅤㅤон переводит взгляд на свои руки, лежащие на столе — эти заскорузлые, в шрамах и вечной грязи инструменты.
ㅤㅤ— ровно столько, сколько нужно, чтобы понять — жизнь это не шахта, где чем глубже копаешь, тем богаче становишься. это помойная яма. и мы все в ней просто отбросы.
ㅤㅤв его глазах на мгновение вспыхивает что-то острое и горькое — не то злость, не то усталость, прежде чем он снова натягивает на себя маску циничного равнодушия.
я зол, и настроение так себе, и улыбка моя атрофирована.
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤсложен гармонично, внешне (не) приятен, смотреть не запрещено, трогать не рекомендуется.
ㅤㅤволосы — как смоляная жижа. чёрные, густые, чуть волнистые, будто их только что залили мазутом. их никогда не укладывает, просто откидывает с лица резким движением головы, и они падают обратно, как им вздумается.
ㅤㅤнос — сломанный, горбатый, как старый булыжник. посередине — прокол, железная серьга, грубая, как и всё в нём. дышит он тяжело, с лёгким присвистом, будто в ноздрях навсегда засела угольная пыль.
ㅤㅤгубы — вечно сухие, в трещинах. когда он их облизывает, кажется, будто наждак по дереву скребёт. улыбка на этом лице — явление редкое и всегда кривое, недоброе.
ㅤㅤпозвоночник — глубокий жёлоб между двумя каменными валунами мышц. старые шрамы от обвалов и ударов о крепь пересекают её как трещины в граните.
ㅤㅤбицепсы и трицепсы не округлые, а угловатые, словно обтесанные грубым зубилом. предплечья — толщиной с хорошую руду, покрытые паутиной вен и старыми ожогами. его хватка — как обжимной механизм. может не просто сжать — а сплющить.
ㅤㅤширокий, как шахтёрская клеть, с огромной грудной клеткой, которую не обхватить. ручищи — его главный инструмент. пальцы толстые, с притупленными ногтями, костяшки вечно в ссадинах и старых шрамах. таким кулаком можно и балку перешибить, и чью-то рожу.
ㅤㅤголос — хриплый, томный, простуженный дымом и холодом земли. каждое слово будто выволакивается из самых лёгких, порождая лёгкий, сипящий звук, будто угли тлеют в его груди.
ㅤㅤвзгляд — тяжёлый, недоброжелательный. он не смотрит — упирается. словно бурит насквозь, ища слабые места.
ㅤㅤпроколотый язык — да, и это есть. говорит он чуть приглушённо, иногда будто чуть шепелявит, когда металл мешает. но чаще он использует его для одного дела — щёлкать им о зубы, когда злится или думает. сухой, резкий щелчок. раздражающий, как скрежет железа.
однажды какая-то мелкая соплячка, лет пяти, тычет в него пальцем и орёт на всю улицу: «мама, мама, смотри какой большой и страшный дядя!» обычный человек смутился бы. нортон — нет. он разворачивается к ней своей гранитной глыбой, его недобрый взгляд опускается на эту букашку. мать девочки замирает в ужасе. он наклоняется, его хриплый голос скрипит, как несмазанная дверь: «правильно, мелкая, бойся. большие дяди — они как шахты. снаружи — страшно, а внутри — вообще пиздец.» девочка заливается слезами. мать, бледная как смерть, оттаскивает её прочь. а нортон флегматично достаёт сигарету, закуривает и бормочет себе под нос, глядя им вслед: «хуёвый из меня воспитатель.»
но стоя перед зеркалом в ванной я радуюсь, честное слово, я люблю все свои шрамы и хочу заработать новых.
ㅤㅤгрубый, как отбойный молоток. он не видит смысла в мягких словах и намёках. правда у него всегда одна, и высказывает он её прямо в лоб, даже если она бьёт больнее кулака. вежливость для него — это лицемерие, а дипломатия — пустая трата времени.
ㅤㅤего мысли и желания лежат на поверхности: выжить, заработать, выпить. он не копается в себе и не ищет скрытых смыслов. он не поймёт ваших душевных терзаний или философских поисков. мир для него чёрно-белый: своё и чужое, работа и отдых, правда и ложь. он прямолинейный, как штрек. идёт к своей цели кратчайшим путём, не сворачивая и не глядя по сторонам. если видит препятствие — не обходит, а ломает. эта прямолинейность граничит с упрямством и недальновидностью, но зато ему можно верить. он не способен на подлость или предательство, потому что для этого нужно слишком много хитрить.
ㅤㅤупрямый, как скала. если он что-то решил, его не переубедить ни мольбами, ни угрозами. он скорее позволит разбить себя вдребезги, чем сойдёт с пути. это же упрямство заставляет его отрицать свою божественность — раз уж он решил, что он простой шахтёр, то так тому и быть, хоть тресни.
ㅤㅤс чёрным, заскорузлым, но своим чувством справедливости. не потерпит, если сильный обижает слабого. его месть будет не изощрённой, но страшной в своей простоте и неотвратимости. он может отдать последнюю монету такому же горемыке, но при этом обманет богача без тени сомнения.
ㅤㅤㅤㅤон не верит в слова, верит только в факты, которые можно пощупать, поднять или сломать.
ㅤㅤправда — это удар кулаком по столу. не та правда, что в книгах или речах, а та, что оставляет синяк. он скажет вам всё прямо в лицо, даже если это убьёт вас. потому что ложь — это слабость, а слабых в забое давят обвалы.
ㅤㅤон смотрит на мир как на иссякаемую угольную жилу: всё рано или поздно кончится, всё имеет цену, а люди в итоге преследуют только свою выгоду. любая доброта для него — это неудачная инвестиция, любое благородство — скрытая уловка.
я слышу хруст межпозвоночных дисков и треск ломающихся пальцев андердогов; ещё вчера мы дико танцевали диско, сегодня мы танцуем пого; не надо мучиться, движения уча, маши руками и ногами и не думай, такое дело, тут же главное начать, а там тебя подхватит общее безумие.
ㅤㅤнепреднамеренный вандализм. он постоянно ломает обычные вещи, даже не замечая этого. слишком крепко сжал кружку — у нее отломилась ручка. облокотился на стол — треснула столешница. это вызывает у него не мистический ужас, а чисто бытовое раздражение. «опять этот хлам... надо чё потолще купить».
ㅤㅤпроблемы с выпивкой. он не может напиться. алкоголь не действует на его метаболизм.. почти не действует. и это его бесит. иногда он садится в баре с бутылкой самого крепкого виски и пьет ее за другой, в надежде «добиться нужного эффекта», но в итоге просто тратит кучу денег и уходит таким же трезвым и угрюмым... чтобы выпить где-нибудь ещё.
ㅤㅤㅤㅤчерновик в дневнике нортона
(страница в засаленной тетради, почерк неровный, с помарками)
· сегодня опять эти в белых приходили опять. говорят, я какой-то бог. чушь собачья. · сломал еще одну лопату. чёрт. деньги на ветер. · снилась какая-то гора... светилась изнутри. как будто звала. бред. наверное, мяса на ночь переел. · нужно купить новые перчатки. потолще. а то опять все рвется. · почему земля слушается меня.. ничего не понял. · завтра — на новый участок. говорят, порода твердая. посмотрим.
ㅤㅤон всегда шёл на свет, из тьмы забоя, из чёрной грязи, из своей угольной судьбы. и находил его в них — в этих бесстыжих, солнечных тварях с волосами цвета обманчивого колчедана.
ㅤㅤони были для него не женщинами — последним рудником надежды, который ещё не успел превратиться в шахту. в их светлых прядях он пытался утопить память о вечной ночи под землёй. в их глазах — вымыть свою душу от угольной пыли. но получалось лишь пачкать.
ㅤㅤон любил их за то, что они были его полной противоположностью.
ㅤㅤза то,что на их светлой коже так отчётливо оставались синяки от его пальцев.
ㅤㅤза то,что в их чистых волосах так дико пахло его дешёвым табаком и потом.
ㅤㅤза то,что они входили в его жизнь, как луч света в тёмную штольню, — чтобы через пару недель погаснуть, задохнуться, умереть.
ㅤㅤㅤㅤон ломал их.
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤосознанно.
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤжестоко.
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤс наслаждением.
ㅤㅤпревращал этот золотистый шёлк в грязную паклю. стирал с их лиц надутую городскую нежность. заставлял их рыдать, пить с ним из одной бутылки, забывать свои дурацкие слова вроде «любовь» и «будущее».
ㅤㅤа потом — бросал.
ㅤㅤㅤㅤкак шахтёр бросает отработанную лампу.
ㅤㅤпотому что они не могли выжить в его мире.
ㅤㅤㅤㅤне могли дышать воздухом, где вместо кислорода — вечная угольная пыль.
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ«блондинка — как тот самый самородок, что слепит глаза в забое. хватаешь его — а в руках держишь кусок дерьма, облитый позолотой. но руки сами тянутся снова. потому что в кромешной тьме даже ложный свет — уже счастье.»
ㅤㅤон ненавидел их за их чистоту.
ㅤㅤㅤㅤи любил за то, что мог эту чистоту испачкать.
ㅤㅤкаждая из них была очередной попыткой доказать,что он ещё способен на что-то, кроме как ковыряться в грязи.
ㅤㅤㅤㅤи каждая новая — доказывала обратное.
ㅤㅤв конце концов, он просто перестал отличать одну от другой. слились в одно золотистое пятно на фоне вечной черноты.
ㅤㅤон продолжал их находить,пачкать, бросать — просто по инерции.
потому что привык.
ㅤㅤㅤㅤкак привык к боли.
ㅤㅤㅤㅤкак привык к одиночеству.
ㅤㅤㅤㅤкак привык к тому, что всё светлое в его жизни рано или поздно становится таким же чёрным, как он сам.
ㅤㅤдля него люди — расходный материал. инструменты, которые тупятся и ломаются.
ㅤㅤего с детства приучили, что он — ненужная порода, которую выкидывают из вагонетки. мать ушла. его мир — это мир, где ты либо полезен, либо тебя нет. чувства — брак в добыче, от которого избавляются.
ㅤㅤне цепляться — это его броня. если ты ни к кому не привязан, тебя нельзя ранить предательством, нельзя оставить в одиночестве — ты в нём уже всегда и находишься. тишина и пустота надежнее, чем боль от чужого ухода.
ㅤㅤон видит жизнь как угольный пласт. одни люди — это пустая порода, которую нужно пройти. другие — уголёк, который даёт немного тепла, пока не сгорит. ни за то, ни за другое держаться не стоит. всё в конце концов остаётся под землёй.
«зачем что-то начинать, если всё равно кончится? схватишься за человека, а он — как та балка в забое: кажется, крепкая, а глядь — уже трещит и вот-вот на голову рухнет. нет уж. лучше уж полагаться на собственные руки. они хоть не предадут.»
ㅤㅤсекс — это как спустить пар в перегретом котле. физиологическая необходимость, как сходить в туалет. никакого высшего смысла. он ищет не наслаждения, а завершения, точки, после которой наступит покой и можно будет забыть.
ㅤㅤон намеренно не запоминает лиц, имён, голосов. они для него — как взаимозаменяемые тела. он не целуется, чтобы не чувствовать чужого дыхания. не смотрит в глаза, чтобы не видеть в них ничего, что могло бы его зацепить. тело — да. душа — нет. после акта он не чувствует ни тепла, ни удовлетворения, ни связи. только тяжёлую, знакомую пустоту в груди. та самая, что была всегда. секс её не заполняет, а лишь подчёркивает. он встаёт, одевается и уходит, не оглядываясь, потому что за его спиной — ничто.
ㅤㅤон смотрит на тех, кто ищет пару, с холодным презрением. для него это — слабость, признание того, что ты неполноценен сам по себе. он силён именно потому, что ему никто не нужен. его сила в его тотальном одиночестве. шум привязанностей, ссор, примирений — это лишние вибрации, которые мешают слышать голос земли и собственное сердцебиение.
ㅤㅤласка, нежность, намёки — это игры, в которых он не разбирается и не хочет разбираться. это поле, где его можно обмануть. грубость же — прозрачна. удар — это удар. боль — это боль. нажим — это нажим. никакой лжи. в мире, где слова стали дешёвой монетой, грубость оставалась для него золотым стандартом правды. резкость движений, боль от захвата, синяки на боках — всё это был примитивный, но честный язык, на котором два тела могли говорить, без лжи. в этом не было злобы — лишь первобытная грамматика плоти, где удар был знаком препинания, а царапина — метафорой.
ㅤㅤон познаёт мир через сопротивление. чтобы понять, что вещь настоящая, её нужно пощупать, сжать, ударить. то же и с людьми. грубый секс, толчки, сильные хватки — это его способ убедиться, что другой человек реален, а не мираж.
ㅤㅤего грубость — это естественный отбор. если человек не выдерживает его, ломается, уходит — значит, он был ненастоящим, слабым. и нечего было начинать. он отсеивает хрупких, как породу от угля.
ㅤㅤ«когда баба царапает тебя в ответ, а не стонет, как в кино — вот это по-честному. когда в драке тебе ломают ребро — вот это разговор. вся эта лабуда — для тех, кто боится жизни. а жизнь — она грубая, чёртова сука.»
ㅤㅤвсе эти «чувства», «влечение души» — для него пустой звук. он видит лишь биологические импульсы: инстинкт размножения, выгода, привычка. всё остальное — романтический бред, которым люди прикрывают свои низменные потребности.
ㅤㅤего никто никогда не любил. его бросали, им пользовались. любовь в его картине мира — это инструмент манипуляции. сначала тебе показывают пряник, а потом заставляют за него платить кровью. он не ведётся.
«любовь... ха. это когда один дурак даёт другому дураку молоток и говорит: "держи, ударь меня посильнее". а потом удивляется, что череп проломили. нет уж. я свой молоток никому не отдам. и по башке им получать не собираюсь.»
ㅤㅤон не просто получил шрамы. он получил пожизненное напоминание о том, что шахта всегда берет свою цену. и цена эта выжжена на его коже огненными буквами. каждый сантиметр поврежденной кожи — это воспоминание, в котором смешались боль, страх и ярость.
ㅤㅤㅤㅤони не просто изуродовали его — они стали частью его личности.
ㅤㅤлюди на улице не просто отводят взгляд — они замирают. их глаза сначала непроизвольно цепляются за шрамы, а потом стараются сделать вид, что не заметили. и эта игра притворства раздражает его больше, чем само внимание.
ㅤㅤдети — самые честные — прячутся за родителей, шепча: «мама, почему дядя такой страшный?» он слышит эти шепотки, и каждый раз, когда слышит, его рука непроизвольно тянется к лицу, пальцы скользят по неровной коже, будто проверяя, все ли еще на месте.
ㅤㅤкогда кто-то спрашивает — а спрашивают только идиоты — он не рассказывает. не говорит о боли, о страхе, о том, как он выбирался из горящего ада.
ㅤㅤㅤㅤон просто тушит свет в глазах и бросает одну из своих отравленных фраз:
«сувенир. на память.» «это тебе не интересно.» «спроси ещё раз — получишь такой же.»
я отвечу тебе: “а я ебу?”
личное. не совать свой ебанный нос.
ㅤㅤсегодня дед принёс тот каток. сказал: «держи. научись уважать железо». он тяжёлый. палец прищемил. ругался. дед услышал, дал подзатыльник. сказал, что камень не любит слабаков. и люди тоже.
ㅤㅤопять драка. эти уёбки с соседней улицы. трое на одного. один, кажется, с сломанным носом. мне — всё лицо в крови. дед не ругал. просто бросил тряпку: «умойся. и запомни: в следующий раз бей первым. и чтобы встать не смог».
ㅤㅤсегодня старый хрыч ***, тот что с дедом в забое гнил, нажрался как стерва. и начал базарить. говорит, твоя мамка не просто сбежала. говорит, она с богом шастала. ㅤㅤчто от этого она и родила. меня, значит. ㅤㅤㅤㅤчто я не человек, а выблядок какого-то хмыря с олимпа типа. ㅤㅤвсе эти годы я думал — просто урод. а оказывается, урод божественный. как будто это хуйня что-то меняет.
ㅤㅤпервый раз спустился в настоящий забой. темно. воздух — как густой суп. дышал через тряпку. дед сказал: «слушай камень. он всегда говорит». я не слышал ничего, кроме своего сердца. а потом услышал. скрип. еле слышный. дед тут же нас вверх. через полчасика — обвал. на том месте, где стояли. дед хмыкнул: «повезло, щенок».
ㅤㅤмысли все еще не покидают. бог. ㅤㅤㅤㅤкакой нахуй бог? ㅤㅤтот, который бросил её с ребёнком в говне? или тот, который дал мне эту ебучую силу, чтобы я мог вкалывать в шахте как вол? ㅤㅤесли это бог — то он мудак почище нашего прораба. ㅤㅤㅤㅤи мамка моя — шлюха. не нашла ничего лучше, чем трахаться с мифическим отбросом или как их. лучше бы с алкоголиком, как все нормальные люди.
ㅤㅤа может, это она всем так говорила? мол, не от соседа же алкоголика родила, а от бога! чтобы не так стыдно было — бросить ребёнка. ㅤㅤㅤㅤно тогда выходит, я всё равно урод. сын шлюхи, которая ради красивой сказки кинула собственного сына. ㅤㅤкакой вариант хуже — хуй поймёшь. оба говно.
ㅤㅤдеда не стало. просто не проснулся. положил в гроб его каску. больше ничего своего у него не было. я один. теперь полностью.
ㅤㅤㅤㅤтот самый день. чёрная дата. ㅤㅤвсё гудело. потом — оглушительная тишина. и потом... ад. огонь. грохот. боль. выбрался. чудом. не всех вынесли. на лице и теле — вечная память. теперь я не просто урод. я ходячее напоминание о том дне. все смотрят. шарахаются. суки.
ㅤㅤначал замечать за собой... херню. камень под ногами стал мягким. плитка на тротуаре сама под ногу подстраивается. однажды в сердцах кулаком по стене — осталась вмятина. а на костяшках — ни царапины. что за хуйня?
ㅤㅤсегодня попробовал не работать, а приказать камню. сработало. чёрт. ㅤㅤㅤㅤзначит, правда. не дед, не труд. просто генетика, блять. ㅤㅤкак будто все мои мозоли, все ссадины — это не мои достижения, а просто подарок от папаши, которого я никогда не видел. ㅤㅤтеперь я и мать ненавижу, и отца. и себя заодно.
ㅤㅤприходили какие-то уроды в белых робах. говорили, что я «сын камня» и какой-то там «владыка». послал их нахуй. один попытался настаивать. схватил за грудки — стена рядом треснула сама по себе. сбежали, заикаясь. идиоты.
ㅤㅤснова была блондинка. какая-то ****. или ****. хуй её знает. пробыла неделю. попыталась «залечить мои раны» и «помочь найти себя». выгнал. нахуй это всё. сказала, что я «эмоциональный инвалид». может, и права. лучше быть инвалидом, чем притворяться.
ㅤㅤсила лезет из меня, как пар из перегретого котла. сегодня на стройке чуть парня балкой не придавило. я даже не подбежал — просто... захотел, чтобы та херовина не упала. и она замерла в воздухе. все охуели. я сказал, что это трос её удержал. поверили. но я-то видел. земля под ней держала.
ㅤㅤㅤㅤсилу я всегда чувствовал. думал — дед научил. а это... это что, по наследству? от того, кого даже нет? ㅤㅤненавижу эту хуйню. ненавижу всё, что связано с ней. лучше бы я был просто сыном шахтёра. а не этим... полукровкой.
ㅤㅤснился дед. стоит в конце штольни и говорит: «чё встал? работа есть». проснулся. пошёл.
ㅤㅤхватит. никаких богов. никаких матерей. я — нортон кэмпбелл. шахтёр. и всё. а если этот мой «отец» объявится — дам по морде.
ㅤㅤвсё то же самое. уголь. пыль. сила, которую некуда деть. эти долбоёбы-жрецы опять под окнами шарятся. надо будет завтра парой кирпичей с крыши пошвыряться. пора бы уже им мозги прочистить. или черепа.
на последней странице, выведено крупно:
«нортон кэмпбелл. шахтёр. инвалид. полубог. всё однохуйственно.»
если ты знаешь жизнь, расскажи как тебе не скучно остаться домашним псом.
ㅤㅤон всегда думал, что у него просто кости чугунные да жилы стальные. с детства мог поднять то, что другим не по зубам. считал, что это его проклятие — родиться ходячим молотом в мире хрустальных ваз.
ㅤㅤа оказалось, всё это время он был не молотом. он был наковальней.
ㅤㅤㅤㅤи не его били. это земля под ним стучала по врагу.
ㅤㅤон пьёт не для удовольствия. пытается оглушить этот адский гул. и когда алкоголь прожигает глотку, на секунду в голове наступает тишина. священная, драгоценная тишина. пока печень не сожжёт яд — и голоса не вернутся, становясь лишь громче от ярости, что их пытались заглушить.
ㅤㅤон научился не слушать. проходить мимо старой стены, что шепчет о самоубийстве. наступать на булыжник, взывающий о помощи. это как постоянно зажимать рану на психике — боль становится фоном, вечным спутником.
ㅤㅤони думают, что я просто сильный. а я каждую секунду чувствую, как земля подо мной стонет. каждый камень орет мне в уши историю своей смерти. иногда я бью кулаком в стену не от злости — а чтобы они на секунду заткнулись от боли.*
ㅤㅤа этот... «отец»... его шёпот самый мерзкий. он говорит, что я должен радоваться этому «дару». что я должен стать богом для этих ничтожных муравьёв.
ㅤㅤно я не хочу быть богом. я хочу выспаться хотя бы одну ночь без этих голосов в голове. хочу выпить виски и почувствовать вкус, а не тишину. хочу быть просто человеком, который устал после смены.
ㅤㅤㅤㅤно мне не дадут. никогда не дадут.
ㅤㅤраньше магнит был другом. простым, как лом. сейчас он, как и всё остальное, глючит и пиздит. ищет не железо, а мои нервы, чтобы на них сыграть.
ㅤㅤㅤㅤиногда я хочу всё это выбросить: и магниты, и эту ебучую силу, и голоса. остаться в чистой, глухой тьме, где нет ни гула, ни шёпота.
ㅤㅤно даже тьма, блять, теперь со мной разговаривает.