Ланжерон

Построил дачу Ланжерон. Было дело. Губернатор все-таки. У моря, конечно. В самом конце будущего парка имени категорически тогда неизвестного Тараса Шевченко. На дачу Ланжерон частенько зазывал Пушкина. Любил декламировать свои стихи да трагедии столичному поэту. А в награду за терпение давал почитать письма, которые писал ему император Александр Павлович.
Эх, славные были времена. Прошли, правда. Где та дача? В море сползла. Где та гора по имени Ланжерон, торчавшая хозяйкой над входом в залив? Оползни, оползни… Где геройские батареи, стоявшие высоко и лупившие по англичанам? Где командный пост на даче генерала Лидерса? Бульвар, высотки, пока никаких оползней.
Где тот Ланжерон? Хотя… Ланжерон все-таки остался.
- Хотите, я вам город покажу? - спросил я как-то одну красивую знакомую. Вышли.
- Мы на улице Ланжероновской… - начал я.
- Знаю, знаю, - захлопала она в ладоши, - это в честь пляжа названо?
Дерибасовская, Оперный, Потемкинская, Дюк… И, конечно, пляж Ланжерон. Гордимся, да!
А для нас он был просто пляж. И то нет! Мы и слова такого – пляж – не знали. Ходили на море. С мамами и папами. Мам было больше. Папы не у всех. Потом ходили сами. Довольно долго тайком. Потом, наконец, убедившись, что чада плавают, как рыбы, родители милостивились. Отпускали…
Я родился совсем белокожим. На солнце обгорал мгновенно. Становился красным, пугая окружающих. Дома меня мазали сметаной, приговаривая:
- Сколько можно говорить, чтоб не лез на солнце?
Потом я болел, стонал, то и дело переворачивал подушку, чтоб немного остудить лицо. Еще потом облазила лоскутами кожа.
Сейчас легче. Сестра Мила присылает всякие кремы. Намажешься и сиди себе, принимай солнечные ванны. А тогда страдал.
И надо же такому произойти, что из всех своих работ больше всего я любил шастанье по пустыне Каракумы вдоль газопроводов. Иногда, правда, приходилось отвлекаться на Кызылкумы и Устюрт. Кавказом еще побаловался.
Купались обычно на плитах. Огромных бетонных. С них прыгнешь – и сразу на глубине. И вода почище. Считалось, что на песок ходят приезжие, а на плиты свои, одесситы. Так это? Не так?
Искупавшись всласть, то есть почти до синего цвета, падал на подстилку – греться. Солнце припекало, мелкие наглые крабы копошились рядом, периодически пытаясь ущипнуть. Крабы побольше водились на скалках, совсем большие, с царский пятак, уже на скалах, но на пляжах диких.
Почему-то, когда лежал на подстилке, всегда сон наваливался.
- Обгоришь! – говорили те, кто со мной.
- Обгорю… - покорно соглашался я.
Дремота такая сладкая. И сквозь сон:
- Рачки, рачки, рачки!
- Какаруза! Кому какаруза! – это для приезжих.
- Пшонка! Пшонка! – это для своих.
- Фото снимаю! Фото снимаю!
- Морожено! Морожено!
- Акамупить! Акамупить!
Море, накатывая на плиты и уползая, слегка шипело. И вроде бы качало. Баюкало.
- Нет ничего ласковей моря! – думалось.
Первый шторм я увидел не на Ланжероне, а в Люстдорфе. Там у нас какое-то время дача была. Метров тридцать от моря. На обрыве. Спустился вниз по тропинке и… умываться подано. Скатился вниз, умылся, поплавал, повалялся на спине, глядя на небо, и на берег, и домой завтракать.
Однажды море встретило меня ревом. Встретило? Скорей, не подпустило. Берега, широкого песчаного берега не было. Мутная вода подымалась чуть не над головой и падала вниз. Неумолимая такая. Вместе с водой падали какие-то обломки, камешки. Но страшно было даже не это. Берег, сухой, теплый, надежный берег медленно и неумолимо сползал в воду. Я подался назад. Вода, если ЭТО можно было назвать водой, не догоняла меня. Просто тропа, по которой я отступал, исчезала за спиной.
Шторм на Ланжероне совсем другой. Волны, вспрыгивая и роняя белые парики, накатывают на плиты. Вот одна из них, самая большая, накатив, поднимает стену воды и брызг. Стена рушится . Плеск, шорох, шипение. И камни, довольно увесистые, принесённые волной, летят в немногих зрителей. Летом штормы – шторма, как говорят у нас, – нечасты. А под зиму обычны.

Я любил ходить на Ланжерон в ноябре, когда небо налито свинцом и спускается почти к склонам. Верней, не так. Я любил пешеходную тропу от Ланжерона до Аркадии, гуляя по которой так хорошо думается и сочиняется.
Шторм всегда привлекал, и я спускался к пляжам, чтоб полюбоваться водой. Редкие гуляющие с пониманием оглядывались.
Я вдруг понял, что шторм на плитах, к которому привык, сильно отличается от шторма на песчаном Ланжероне, а тот, в свою очередь, совсем иной, чем в Отраде, где скалки тогда чередовались с ровным берегом, где между Лермонтовкой и Отрадой ржаво торчал в воде заброшенный буксир. Волны лупили в него с особой яростью. Буксир содрогался, его шатало, скребло, давило… А на песок волны накатывали спокойней. Они как бы соревновались, какая волна дальше забежит. И шипели, и бранились, разозлясь и проиграв.
Волны всегда проигрывают, ибо вслед за одной обязательно будет другая. Больше, меньше, какая разница?
Но есть, есть нечто пострашнее шторма. Мертвая зыбь. Это когда волны на берег не накатывают, а подымаются и опускаются равномерно, как дыхание. Мало кто мертвую зыбь выдержать может. Я не выдержал. Это меня и спасло.
Уговорил я Витьку-быка взять меня на рыбалку. Лет четырнадцать мне было. Взрослый. А Витька только-только откинулся – из тюрьмы на свободу вышел. В большом авторитете был. Водиться с таким лестно и перспективно.
- Ладно! Беру! – сказал вечером Витька. – Мелкой услугой отплатишь.
- Какой?
- Потом скажу…
Утром он разбудил меня свистом. Я выскочил во двор.
Витька на рыбалку собрался не один. С ним был хлопец лет тридцати, как Витька. И тоже в наколках.
- Глеб! – представился он.
И мы отправились в путь. Парк, арка, спуск, плиты, пункт проката…
А на море была мертвая зыбь.
- Пацан выдержит? – спросил Глеб.
- Куда денется? – усмехнулся Витька.
Вышли. Метрах в ста от берега встали на якорь. Не клевало… Ну, совсем не клевало…
Зато стало мутить. Лодка равномерно поднималась вверх-вниз.
Витьке хоть бы что! Сидит на банке, курит свой Памир.
- Подойдем к берегу через часок, - говорит он, - сядешь на весла и будешь лодку на месте держать. А мы на берег прогуляемся, пару приемников сшибем и назад. Будешь в доле!
Тогда только-только появились миниатюрные японские транзисторы. Размером с пачку сигарет, они ловили все! И голоса, и настоящую музыку. Чудо! Мечта!
И вдруг до меня дошло, что приемнички просто украдут, а я буду соучастником.
Отказаться? Я представил себе, что со мной сделает Витька и стал прощаться с жизнью. Но не успел. Потому что пришлось склониться над бортом.
- Ты что?
- Травит… - спокойно сказал Глеб. – Уболтало салаку.
- И что с ним теперь делать? – растерялся Витька.
- Кинь за борт!
- Еще потопнет…
- Ну и что?
А мне было все равно. В дополнение навалилась головная боль.
В несколько гребков направил Витька лодку к берегу. Когда до него оставалось метров пятьдесят, Витька скомандовал:
- Плыви, малый! И рот зашей! А то урою!
Как был – в шароварах и майке – перевалился за борт и поплыл. Стало чуть легче, но когда я лег на спину отдохнуть, стало снова укачивать. Не помню, как выбрался на берег. Рухнул на песок. Навалилось что-то вроде сна. Когда очнулся, солнце было в зените. Встал. Тело горело. Отряхнув песок, собрался домой. Покачивало. Потом прошло. Зато обнаружилось, что тапочки остались в лодке.
- Дешево отделался! – решил я, отправляясь домой босиком.
Больше во дворе Витька меня не замечал.
Вроде, и вправду отделался.
В следующий раз на рыбалку пошел нескоро. И то с условием ловить с берега. Везло. Притащили домой полные куканы бычков. Понравилось. Стали ходить регулярно. Ловили с причала для катеров, но лучше ловилось со скалок за песчаным пляжем. Не доходя до Лермонтовки на скалы перед Отрадой ходили. В принципе, улова хватало. Мы ж не торговать! И еще одно привлекало на рыбалке – мидии! Отрыбачив и оставив куканы в воде, срезали, кто сколько мог, тину с мидиями со скал. Потом выдирали мидии из тины, мыли их, как следует. Ну, чтоб без песка. Укладывали камни вокруг костра, на них ставили противень – тогда он назывался – лист – а на лист мидии, причем, без всякой воды.

Они сами, раскрываясь, сок пускали. В бульон макали серый хлеб. Вкусно! Ради этого стоило жить. А еще и комки самих мидий! Когда подросли, стали запивать все это сухариком. Бутылки – обычно две – не выбрасывали, а умело били об скалу, чтоб получилась розочка – горлышко и стекло бутылки с зазубренными краями.
Шли толпой, выставив розочки напоказ. На склонах кучковались бичи – нынешние бомжи, но агрессивные и сильно пьющие. Они норовили отобрать улов, обшмонать карманы. Мы их ненавидели. Собственно и розочки были для них. Но, слава Богу, в ход их пускать не пришлось.
В Бретани мидии зовут мулями. Их варят в белом вине со сметаной. Подают мули вместе с тонкими соломками жареной картошки. Вкусно! Очень вкусно. Но не так, как в детстве у костра с ломтями серого ржаного хлеба в руках.
На плитах люди читали, играли в карты, ухаживали за девушками и, нечасто, ели. Лично я на пляже пил кофе. Кофе я попробовал на даче у старшего друга Саши Гельмана. И полюбил. А главное, сделал открытие: когда я на пляже открываю термос и наливаю кофе в крышечку, много-много носов, в том числе и женских, поворачивается в мою сторону. Ну, а дальше, как повезет. Довольно часто везло…
Никогда не любил пить кофе один. Долгое время лучшим кофеспутником был Олег Соколов. Он работал в музее, всего в квартале от бара гостиницы Красной. Я заходил за ним в музей, шел рядом, раздуваясь от гордости, а потом мы степенно пили с ним кофе, говоря о живописи или о стихах. Олег был ко мне расположен, мы были на ты, хоть он ненамного был младше мамы. На ты… Смешно… Ведь я очень трудно перехожу на ты. Есть люди, с которыми дружу тысячу лет и на вы. Хоть тресни, не могу перестроиться. А вот с Олегом сразу.
Ланжерон. Никуда мне от него не деться. Зимой, летом, весной, осенью рвусь туда. В любую погоду…
Главное, много пляжей в Одессе! Фонтан со всеми его станциями, Аркадия, не к ночи будь названа, Люстдорф, Лузановка… А тянет на Ланжерон. Почему? Зачем? Что я там забыл, особенно зимой, когда ветер орет, а море замерзло? Что тянет меня идти по замерзшей воде вдоль берега, самому замерзать и петь дурным голосом от счастья. Услышал бы кто-то, спросил бы:
- И давно с тобой такое?
А я бы ответил:
- Всегда!
Ланжерон. Одесское время мое.
Я понимаю Ланжерона. Он был с морем, не отрываясь от дел, не выходя из дома. С морем можно говорить, жаловаться и советоваться.
А от дома Ланжерона осталась только арка, построенная в 1830 году, за год до смерти графа.
А за аркой шлагбаумы и будки. Это жадные люди взимают плату с автомобилистов за проезд на Ланжерон.

©Александр Бирштейн