Киара Кесслер
Роль: Аспиды, участница команды поддержки
Курс: 3 курс, факультет психологии
Описание персонажа
По телосложению Киара представляет собой классический пример чирлидерши, у нее развитая мускулатура, однако не излишне пересушенная как у профессиональных спортсменов. Рост порядка 169 см, вес колеблется от 50 до 52.
У девушки узкие плечи, однако очень сильные руки, что свойственно тем, кто привык удерживать с помощью них вес собственного тела. Бедра немного шире плеч из-за гимнастического прошлого, которое она ненавидит.
Черты лица достаточно мягкие, несмотря на выраженные скулы, однако девушка редко выходит куда-то без макияжа, а потому искусственно их заостряет. Глаза темно-карие, почти черные, почти всегда смотрят с прищуром, от чего создается ощущение, будто бы Кесслер презирает всех вокруг, но на самом деле все куда проще — у нее легкая степень миопии, а линзы при длительном ношении вызывают дискомфорт, потому если ситуация того не требует, девушка предпочитает обходиться без них.
Длинные черные волосы чаще всего собраны полностью, либо хотя бы частично у лица, чтобы не мешались, частенько меняет прически, для чего встает сильно раньше необходимого. Не смотря на яркий стиль в одежде и привычку следовать моде, в свободные дни, когда нет необходимости выделываться, придерживается удобного стиля в одежде: Черные джинсы, оверсайз-худи, тяжелые ботинки Гриндерс.
Биография
Киара родилась в Нюрнберге, в районе для среднего класса без видов на будущее. Отец, работал на заводе по сборке автомобильных креплений. Молчаливый, усталый, но любящий. Мать — медсестра в частной клинике, где ее унижали врачи, а она, не имея достаточно силы характера, улыбалась и несла эту улыбку домой. Только вот стоило ей переступить порог дома, как от той не оставалось и следа.
Метод воспитания в доме Кесслеров м это тотальный контроль через молчание. Мать не кричала. Она просто смотрела. Если Киара приносила четверку, она молча переворачивала лист и смотрела в стену. Если тройку — неделя молчания. Двойка — месяц. Лучшее наказание в семье Кесслер — это сделать так, чтобы ребенок почувствовал себя пустым местом, так повелось поколениями. Как бы отец не пытался сгладить подобные методы — он слишком часто отсутствовал и не желал ссориться с женой.
В 6 лет Киару отдали на художественную гимнастику. Мать хотела, чтобы ее дочь “стала кем-то”. Киара хотела просто не видеть этот взгляд. Она никогда не была самой талантливой, но определенно точно ее можно было назвать самой упертой среди ближайших сверстников. Она разбивала колени в кровь, чтобы довести элемент до идеала. При этом, несмотря на возраст, ни разу не заплакала. В их семье не было принято плакать. Страшно было представить, сколько бы продлилось молчание матери, узнай та, как своими эмоциями “она” опозорила ее перед тренером, позволь она себе “лишнего”.
После соревнований, где Киара заняла 3-е место: “Хорошо. Но не отлично. В следующий раз постарайся”.
Не “я горжусь”. Не “молодец”. “Постарайся”. Словно достижение этой победы не требовало от Киары сил и стараний.
В 10 лет Киара начала замечать, что отец приходит домой позже и пахнет не только заводом, но и чужими духами. Мать делала вид, что ничего не происходит. Киара делала вид, что ничего не замечает. Система молчания как всегда работала безупречно. Но разве так могло продолжаться вечность?
В 12 лет Киара бросила гимнастику. Переходный возраст сделал свое дело, сдерживаемые годами эмоции выплеснулись наружу, страх притупился. Впервые в жизни она в сердцах кричала матери: “Я ненавижу этот спорт. И тебя тоже”. Та не заплакала, не устроила ей выволочки. Она посмотрела на дочь три секунды, развернулась и ушла на кухню. Они не разговаривали две недели.
И все же, просто так бросить спорт было бы равноценно тому, чтобы просто похоронить долгие годы собственных стараний и так и остаться никем. Альтернатива нашлась достаточно быстро. Киара пошла в школьную команду чирлидинга. Ей понравилось, что здесь можно кричать. В гимнастике все поголовно молчали и улыбались. Здесь же было просто необходимо кричать так, чтобы тебя слышал весь стадион. Это было лекарством от домашнего вакуума.
Она быстро стала центровой. Не капитаном, это требовало слишком большой ответственности, нести которую девушка не хотела. Киара была “тем самым лицом”, которое все запоминают. Ее улыбка была шире, голос громче. Тренер говорила: “Капитан держит строй, а ты заставляешь зал смотреть”.
В начале учебного года, перед важным матчем между школой Киары и принципиальным соперником, другой школой, что вечно конкурировала с их собственной, тренер школьной команды экси, которую они поддерживали, устроил собрание. Присутствовали все — игроки, чирлидерши, тренерский состав и местный журналист, писавший статью о школьном спорте.
Тренер команды эки, грузный мужчина, никогда не скрывал, что считает чирлидинг “девчачьими побрякушками”, которые на самом деле не нужны и что существует он лишь как дань традициям. В тот день он сказал:
“Девочки, вы здесь для красоты. Не лезьте в игру. Ваша задача — улыбаться, махать помпонами и не позорить школу. Оставьте спорт тем, кто действительно им занимается”.
В комнате повисла тишина. Капитан чирлидерш опустила глаза. Тренер промолчал — он боялся потерять место.
Киара не промолчала. Жизнь в собственной семье привила ей стойкую ненависть к молчанию.
Она медленно встала, поправила хвост, посмотрела тренеру спортсменов прямо в глаза и сказала — ровно, но громко, так, чтобы слышал журналист:
“С такими игроками, как у нас, мы позоримся не из-за чирлидерш, а из-за того, что ваш капитан провалил три пенальти подряд в прошлом матче. Может, ему надеть нашу юбку, а мы выйдем на поле? У нас хотя бы синхронность лучше”..
Несколько ребят из команды экси засмеялись. Капитан их команды, тот самый, с тремя пенальти, покраснел. Тренер побелел.
На следующий день в местной газете вышла статья. Фраза Киары была приведена дословно. Заголовок: “Чирлидерша vs тренер школьной команды экси: “Может, им надеть наши юбки?".
Родители капитана команды, оказавшись людьми состоятельными, а также спонсорами школы, позвонили директору. Они требовали наказать “эту наглую девчонку, которая унизила их сына на весь округ”. Тренер написал жалобу за “подрыв авторитета тренерского состава и командного духа”.
Директор вызвал Киару и ее мать.
В кабинете директора мать сидела с каменным лицом, глядя в стену. Директор говорил что-то о “недопустимом поведении”, о “чести школы”, о “том, что спортсмены должны поддерживать друг друга, а не унижать”.
Киара слушала. Потом спросила:
“То есть если тренер называет нас "девками с помпонами" — это нормально. А если я говорю правду о том, что их капитан плохо бьет пенальти — это недопустимо?”
Директор ответил: “Ты публично оскорбила игрока и тренера. Это нарушение устава”.
Киара хотела сказать еще что-то, но мать схватила ее за руку так сильно, что вместо слов девушка лишь зашипела от боли. После чего прошептала: “Молчи. Ты уже все испортила”.
Киару была исключена из команды чирлидинга “за неспортивное поведение и подрыв командного духа”.
Она не плакала в кабинете. Не плакала по дороге домой. Она зашла в свою комнату, закрыла дверь и разбила кулаком зеркало в шкафу. Удар не имел достаточной силы, чтобы Киара сломала себе что-то, однако осколок оставил глубокий порез, а в последствии и шрам на кисти.
Мать не спросила, болит ли. Они вновь не разговаривали.
Год после исключения Киара провела в абсолютной серости. Она почти не разговаривала с матерью. Отец приходил домой пьяным два раза в неделю. В школе на нее показывали пальцем: “вон та, что опозорила команду”. И тем не менее, девушка держалась на плаву, стала более острой на язык, что было просто необходимо, если она не хотела, чтобы ее окончательно смешали с грязью.
Она начала бегать. Просто бегать по утрам, пока все спят. Это было единственное время, когда ее никто не видел и не судил, а также едва ли не единственной возможностью поддерживать форму.
Но бег не заглушал голос в голове.
“Ты всегда переходишь черту”
“Если бы ты просто промолчала, ничего бы не случилось”
“Ты никому не нужна. Даже мать на тебя смотрит как на пустое место. А отец давно проводит время где угодно, но не дома”
В тот период у нее появился первый парень. Ян, на два года старше, учился в соседней школе, курил в подворотне и играл в панк-группе, у которой никогда не было концертов. Он был единственным, кто не спрашивал про скандал. Ему было плевать.
Ян курил травку. Не каждый день, а когда “накрывало”. Однажды вечером, когда Киара сидела у него на балконе и смотрела на пустую улицу, он протянул ей косяк.
— Держи. Расслабишься. Перестанешь думать.
— А зря. Твоя голова тебя сожрет, если ты ее не выключишь.
Киара затянулась. Закашлялась. Ян засмеялся.
Но через десять минут случилось то, о чем она так долго мечтала: тишина. Голос, который упрямо твердил ей, что она никчемная, заткнулся. Впервые за полгода.
С того дня травка, а затем и другие “легкие” наркотики стали вечерним ритуалом. Не каждый день — раз в два-три дня, когда становилось совсем невыносимо. Она курила одна, в своей комнате, с закрытой дверью. Смотрела в потолок и просто… Ни о чем не думала.
Отец, как-то раз зашедший без стука и заставший дочь за курением — ничего не сказал. Просто закрыл дверь. Мать, скорее всего, знала — в семье Кесслер все знали все, но молчали.
К 17 годам Киара бросила. Не потому что “осознала вред”. А потому что новый тренер(об этом позже)сказал: “Ты хочешь в большой спорт? Тогда без дури. Я не про допинг, я про голову. Если ты не научишься справляться сама — никакая трава не поможет”.
Она завязала. Почти на два года.
В 17 лет она наткнулась на объявление: “Набор в команду чирлидинга. Клуб на окраине. Тренер — бывший какой-то там некогда известной команды”. Это был Зигги — пятидесятилетний американец с пивным животом, который когда-то тренировал команду в Лас-Вегасе, а теперь жил в Нюрнберге и пил дешевое вино прямо на тренировках.
В его зале пахло потом, старыми матами и безнадегой. Там занимались такие же, как Киара: выгнанные, поломанные, слишком обозленные для нормальных команд.
Зигги сказал ей в первый день: “Ты думаешь, ты стерва. Но ты просто испуганная девочка, которая научилась кусаться первой. Это не талант. Это рефлекс. Талант — научиться не кусать тех, кто не хочет тебя сожрать. А еще талант — научиться молчать, когда слова могут убить тебя и твое будущее. Но с этим, — он усмехнулся, — у тебя проблемы”.
Она осталась. И запомнила каждое слово.
Через два года, как раз когда Кесслер думала над местом для поступления, у Зигги появился знакомый — скаут Аспид, университетской команды экси, набиравший для них команду поддержки. Он пришел посмотреть на их “сумасшедшую центровую с языком без фильтра”. Само собой лишь потому, что этому поспособствовал Зигги, видевший в несдержанной девчонке потенциал.
Скаут знал историю Киары. Все в местном чирлидинге знали. И вполне ожидаемо, что его одолевали сомнения, потому никто не удивился, когда он спросил:
“Почему мы должны взять девушку, которую выгнали из школы за то, что она не смогла держать рот на замке? В Аспидах и Мамбах дисциплина важнее таланта”.
Киара посмотрела на него. Руки, спрятанные под столом, дрожали, однако голос звучал ровно.
“Потому что с тех пор я научилась одному: правду надо говорить в нужное время и в нужном месте. Вы хотите выигрывать. А я умею заводить зал так, что соперники теряют концентрацию. А еще я умею молчать, когда надо. Почти умею.”.
Она улыбнулась. А скаут так и не понял, шутит она или нет.
Ее взяли с испытательным сроком на полгода, сделав скидку на то, что конфликт давно улегся, а в новых девушка не фигурировала. Киара присоединилась к Мамбам на первом курсе университета, в который поступила благодаря упорной работе над оценками, которой здорово способствовало отвержение школьных знакомых.
В команде поддержки она влилась неожиданно быстро.
Ожидая холода или презрения из-за слухов о скандальном прошлом, она вовсе не ожидала, что одна из участниц во время личного разговора скажет, что она была права и что тренер той команды просто мудак, а капитан сам виноват в плохих пенальти. Не ожидала, что кто-то тоже считает ее выгон несправедливым. Еще большим шоком стало то, что так считает преимущественное большинство.
Тесные взаимоотношения Аспид и Мамб позволили девушке наконец почувствовать себя по-настоящему своей. Никто не плел интриг. Они просто звали ее на ужины, смеялись над ее шутками и терпеливо поправляли, если она вдруг ошибалась.
Но принятие пугало ее больше, чем отвержение.
В школе ее выгнали из команды — и это было понятно. Больно, но понятно: ты сказала лишнее — получила результат. В Мамбах ее не просто не выгоняли, а частенько просили совета.
Каждый вечер, лежа в кровати, Киара прокручивала диалоги. “А вдруг они притворяются? А вдруг завтра все изменится? А вдруг я снова скажу что-то не то, и меня вышвырнут?”.
Внутренний голос вернулся, пристегиваемый паранойей. Еще более злой, чем в 16 лет. Он не говорил “ты никому не нужна”. Он говорил: “Ты обманываешь их. Ты не такая хорошая, как они думают. Ты сломана. Ты сломаешь и их. Лучше уйти самой, пока не выгнали”.
Даже понимая, что это не так, через месяц после начала учебы она не выдержала.
Она нашла старого знакомого, который учился на два курса старше, и купила у него немного травки. Курила в одиночестве на крыше общежития, глядя на огни Нюрнберга. Голос замолчал. Снова. Как тогда, на балконе у Яна.
Потом, перед первым серьезным выступлением Мамб на домашнем матче, она попробовала микродозу кетамина. Кто-то из старших в клубе “Эдем” сказал, что это “снимает страх и дает контроль”. Она хотела контроль. Она хотела выйти на поле и не дрожать.
Это сработало. Выступила идеально. Никто ничего не заметил.
С тех пор у нее появился ритуал: за два часа до важного матча — микродоза (чтобы отключить тревогу). Вечером после тяжелого дня — один-два косяка, наедине с собой. Не каждый день. А как раньше. Только когда “накрывает”.
Она знала, что это не решение. Знала, что Зигги был прав: “надо учиться справляться самой”. Но пока она не умела. И честность, которую она так ценила, подсказывала ей: “Ты не готова. Не притворяйся. Делай то, что работает сейчас, и разберешься потом”.
Киара разберется. Когда-нибудь. Не сегодня. Сегодня было слишком важно поддерживать безупречный образ, скрыть собственную паранойю и убедить окружающих, что прошлое — давно в прошлом. В конце концов — она не наркоманка, она не теряла сознание и не пропускала тренировки. А значит все под контролем.
Сейчас, уже на третьем курсе, с уже наработанной репутацией, взглянув на Киару никто не вспоминает о ее прошлом. Девушка всегда находится в центре внимания, поддерживает безупречную репутацию, худшее, что она может услышать про себя это “стерва” или грязный слух после очередной вечеринки, но это ее не заботит. Кажется, что не заботит и прошлое. И это так. Почти. Как всегда, почти.
Но одно изменилось точно: Киара больше не ненавидит себя за то, что не промолчала тогда. Она ненавидит школу, которая выбрала спонсоров вместо правды. А себя... Себя она научилась принимать.
Характер
Киара Кесслер — это бренд. Все в Нюрнберге, кто хоть раз был на матче Аспид, знают ее лицо. Она не капитан, но именно ее голос срывает трибуны. Именно ее фразы расходятся на мемы в студенческих чатах. Именно про нее шепчутся первокурсницы: “С ней лучше не связываться”.
И она этому образу подыгрывает.
Сарказм — её родной язык. Но теперь в её сарказме нет той защитной злобы, что была раньше. Теперь это просто стиль. Ей не нужно доказывать, что она умнее или сильнее. Она просто знает, что это так, и не видит причин смягчать формулировки.
Она ведет себя так, будто ей все равно на сплетни. И это правда — почти. Слухи про “очередного парня/девушку” или “перепила на вечеринке” скользят по ней, как вода по стеклу. Но раз в полгода она может залипнуть на час в телефоне, читая комментарии под какой-нибудь фотографией, и поймать себя на мысли: “А что, если они правы?”
В такие моменты Киара откладывает телефон, затягивается вейпом и говорит себе вслух: “Пошло оно все”. И просто идет дальше.
Киара не лезет в драки, ни словесные, ни физические, если ее не трогают. Но если кто-то из Мамб или Аспид оказывается под угрозой — она вступается первая. Ее треш-ток на площадке во время тайм-аутов уже давно стал местной достопримечательностью. Она не переходит на личности, опыт 16-летней дуры научил, но умеет попасть в самую больную точку.
Год назад Киара все еще могла просидеть час в душевой кабинке, уткнувшись в плитку. Сейчас — нет. Теперь она заходит в душ, моется и выходит. Если накрывает — лечь и пережить, либо прибегнуть к старой доброй травке, что теперь является способом расслабиться, а не убежать от реальности, и оторваться в клубе.
Внутренний голос никуда не делся. Он все так же шепчет: “А не выгонят ли тебя? А не слишком ли много ты на себя взяла?”
Но теперь Киара знает, как с ним разговаривать. Она не спорит. Она говорит: “Да, возможно. И что?”. И голос замолкает. Не потому что проиграл, а потому что у него нет аргументов.
С новенькими Киара держит дистанцию. Нет, она не строит из себя стерву, но и не допускает преждевременных "обнимашек-целовашек". Она говорит: “Я не твоя мама и не твоя подружка. Я — та, кто подстрахует в воздухе и порву любого, кто тебя тронет. Для слез и соплей есть капитан. Для работы — я”. И, как ни странно, все равно остается предметом обожания. Да, она действительно не мастер подбора слов в моментах, когда нужно утешить человека, но это не лишает ее звания надежной опоры команды.
При всем при этом, она легка в общении с близким кругом, да и в целом с кем угодно, кто не пытается залезть ей в душу или плюнуть туда.
Интересные факты и дополнения
- Аллергия на пыльцу березы. Каждую весну Киара ходит с красными глазами и заложенным носом, ругается на “эту чертову природу” и пьет антигистаминные пачками. На матчах в этот период она в солнцезащитных очках даже в помещении (“это стиль, отвалите”).
- Близорукость (-2,5 на оба глаза). Носит линзы, но иногда ленится и ходит без них, от чего взгляд становится еще более стервозным. Без линз на тренировке может не заметить, кому кидает помпон. Однажды попала в тренера. С тех пор на тренировке линзы — святое, даже если лень.
- Старая травма — левое запястье. Упала с пирамиды в 17 лет (еще у Зигги), растяжение связок, до сих пор ноет при смене погоды. Носит черный эластичный бинт “для красоты и чтобы не забывала, что я не бессмертна”. На самом деле бинт чаще для психологической поддержки: когда надевает — чувствует себя “в броне”.
- Не переносит запах арахисового масла. С детства — тошнота и головокружение. Никто не знает почему. Даже мать не помнит.
- Сладкоежка с контролем. Обожает темный шоколад (70% и выше) и мармеладных мишек. Но ограничивает себя — “не потому что фигура, а потому что после сладкого я становлюсь доброй, а добрая Киара никому не нужна”. На самом деле просто боится потерять контроль и действительно набрать вес.
- Обожает дождь. Гуляет под ливнем без зонта. Особенно любит сидеть на крыше общежития во время грозы.
- Слабость к старым вещам. Держит в рюкзаке старую зажигалку деда, которая не работает, но “на удачу”
- Любит готовить, но плохо. Умеет идеально варить пасту и жарить яйца. Все остальное — катастрофа. Однажды попыталась испечь печенье, сожгла его, и дымовая сигнализация в общежитии орала час. С тех пор ее кулинарные подвиги — мем среди Мамб.
- Любит черный кофе без сахара. Пьет по 4-5 чашек в день. Говорит: “Если я перестану пить кофе, все поймут, что я на самом деле не злая, а просто хочу спать”.
- Без ума от старых детективных фильмов. Смотрит нуар и черно-белое кино по ночам, когда не может уснуть. Любимый фильм — “В джазе только девушки” (“потому что там мужики в платьях, и это единственное, что меня смешит по-настоящему”).
- Ненавидит, когда трогают ее волосы. Особенно незнакомцы. Один раз на вечеринке парень потянул за прядь — получил по рукам и фразу: “Руки убрал, это не контактный зоопарк”. Считает жест слишком личным.
- Не переносит вранье “из вежливости”. Лучше скажи ей в лицо, что она дура, чем делай вид, что ее шутка смешная.
- Терпеть не может утренние собрания. На командных брифингах до 10 утра она сидит с каменным лицом, пьет уже вторую чашку кофе и молчит. Все знают: с Киарой до полудня лучше не заговаривать, если только это не пожар или не конец света. И не важно что сама она встает очень рано.
- Ненавидит, когда ее жалеют.
- Не смотря на ненависть в замалчиванию и наказаниям тишиной, по старой памяти сама грешит этим, если сильно обижена.
- С матерью они всё ещё говорят раз в месяц. Но теперь Киара не ждёт одобрения. Она просто сообщает факты — сдала сессию, команда выиграла матч. Однажды мать написала: "Я смотрела ваше выступление. Ты была хороша". Киара сохранила скриншот и никому не показала. Это её личный трофей.
- Отец бросил пить окончательно. Они встречаются раз в месяц в кафе. Говорят о погоде, работе. Никто из них не говорит о прошлом. Но Киара знает: когда она попросит у него денег на учебники, он переведёт в два раза больше и напишет: "На мороженое". Насколько ей известно, он даже перестал ходить налево.
- Употребление веществ она сократила до минимума. Травка раз в две недели, по пятницам и чаще всего не в одиночестве. Кетамин — только перед финальными матчами (один-два раза за сезон).
Три песни вайба персонажа
Daisy — Ashnikko
Slut — ZAND
18+ — Scene Queen