Черновик перевода “Self and Mindfulness”
Я мыслю, значит, я существую - Рене Декарт
Заявление Декарта породило бесчисленное количество философских тезисов, книг и научных работа. В данном контексте [книги про ФАП] нас интересует психологический уровень анализа, и, если быть более конкретным, функциональный анализ. С функциональной точки зрения на основе заявления Декарта можно сделать несколько предположений. Во-первых, похоже, что он знал, кем он был, и что его опыт “Я” — того, кто думал — был стабильным. Поэтому мы не стали бы ожидать, что Декарт стал бы обратился за терапией с целью “понять, кто я такой” или с жалобами, что он чувствует себя как хамелеон, который меняет свою личность в зависимости от обстоятельств, в которых он себя обнаруживает.
Заявление Декарта также подразумевает, что он способен к само-наблюдению и осознаёт свой приватный опыт мышления как активность или процесс, различный с содержанием самих мыслей. Это означает, что он способен сделать шаг в сторону от и наблюдать за своим опытом. Этот акт безоценочного осознания процесса мышления подпадает под определение *майндфулнес*, стратегию работы с психологическими проблемами с растущей популярностью (Linehan, 1993; Hayes, Follette, & Linehan, 2004), и играет важную роль в большом проценте ФАП-кейсов.
Цель этой главы — предоставить поведенческое описание концепций селф и майндфулнес, объяснить как недостаток ощущения себя [lack of sense of self] может препятствовать майндфулнесс и предоставить рекомендации по модификации терапевтических интервенций, которые направлены на селфи и майндфулнес в ФАП.
## Поведенческий взгляд на Self
Давайте начнём с простого упражнения из двух частей. Выполните первую часть прямо сейчас — посмотрите на свою руку в течении пяти секунд. Теперь выполните шаг 2 — снова посмотрите на свою руку ещё несколько секунд, но на этот раз, глядя на неё, постарайтесь осознавать, что *вы* смотрите на неё. Если это упражнение сработало, то каждый из двух шагов включал в себя две формы осознанности. Во время первого шага вы просто смотрели на свою руку — замечая саму руку. Вы могли заметить те или иные особенности и задаться вопросом, что же мы хотели, чтобы вы увидели. К такой осознанности, подразумевающей простую способность выделять, способны все живые существа, обладающие и не обладающие речью. Второй шаг, однако, включает в себя дополнительный вид осознанности. Вы не только видели свою руку, но вы также *видели, что* вы видели свою руку. Другими словами, вы осознавали вот это “вы” как “что-то”, или “кого-то”, кто смотрел, замечал и уделял внимание. ==Опыт вот этого “вы”, которое наблюдает, обычно называется людьми и социальными учёными== “self”. Дейкман (Deikman, 1999) определяет self как “я” с непрерывной осознанностью, не меняющающейся и не обладающей собственными характеристиками, нечто центральное, что свидетельствует всем событиям, внешним и внутренним.
## *Переживание Self*
В этой главе термины “сознание”, “само-осознавание” и “само-наблюдение” используются как взаимозалещающие и отсылают ко второму типу осознанности, описанному в приведённом выше упражнении. Скиннер утверждал, что “...человек становится по-другому сознательным, когда ==вербальное сообщество== создаёт ==контингенции==[^1], в которых он не только видит объект, но и “видит”, что видит его. В этом смысле сознание является социальным продуктом” (Skinner, 1974, p. 220). Таким образом Скиннер делает акцент на том, что чтобы научиться видеть, *что* мы видим, требуется конкретная социальная история. До тех пор, пока эта история является нормативной в нашей культуре, мы можем ожидать сходств в описании “нормального” или “идеального” селф. Однако такое self развивается не у всех. Несмотря на сходства, ощущение self является продуктом научения, и потому зависит от превратностей истории научения. И потому опыт переживания self будет значимо разниться от одного человека к другому. Мы концептуализируем континуум опыта, располагая на одном конце идеальный опыт континуальности и последовательности и последовательности в self, “чего-то центрального”, соответствующего определениям и опыту Декарта и Дейкмана. На другой стороне континуума — пустое и нестабильное ощущение self, соответствующее опыту клиентов, которые сообщают о том, что не знают, кто они, или сообщают о множественном self.
Наш поведенческий взгляд таков: опыт self состоит из “чего-то центрального”, которое испытывается, и процесса осознавания или ощущения этого “чего-то центрального”. Таким образом, функциональный анализ переживания self фокусирует на дискриминативный стимул (Сд), который осознаётся человеком, и осознаётся как это “что-то центральное”. Такой фокус на селф как на объекте соответствует тому, как об этом говорят клиенты и конвенциональная селф-психологи. Наша задача, таким образом, состоит в том, чтобы идентифицировать испытываемую вещь, которая является этим Self. Этот анализ происходит под влиянием идей Скиннера о self (1954, 1957) и функционального анализа вербального поведения называния стимулов (таких, как мяч, машина), известный как тактинг ==(Скиннер, 1957; Барнс-Холмс, Барнс-Холмс, Куллинан, 2000)==. Этот подход ==дополняется== анализом современного инноватора, поведенческого аналитика Стивена Хэйза и его коллег. ( Heyes & Gregg, 2000; Hayes & Wilson, 1993). Хотя мы фокусируемся на self как на переживаемом или воспринимаемом объекте, мы не наделяем его качествами агентности (которыми, например, в психоанализе обладают Ид, Эго и Суперэго), чтобы впоследствии объяснять через них проблемы с self. Вместо этого мы пытаемся понять self с функциональной точки зрения, подробно описывая природу межличностных сред, которые влияют на то, как self развивается, и на условия, при выполнении которых формируются “нормальный” и проблемный опыт переживания self.
Пользуясь обыденным языком, представьте, что мы пытаемся понять, каково это — когда человеку *испытывает* жару. Мы могли бы поместить человека в комнату с контролируемой температурой, менять её, записывать температуру тела, и обнаружить температуру, необходимую для того, чтобы человек сообщил о том, что ему жарко. Это сообщение было бы тактом, ответом, контролируемым специфическим ==дискриминируемым стимулом== переживания высокой температуры. Наше понимание, однако, дополнилось бы, если бы мы знали больше о предыдущем опыте (истории) с жарким и холодным окружением. Если он вырос в пустыне, для сообщения им о том, что ему жарко, может потребоваться значимое повышение температуры в помещении — более значимое, чем для человека, выросшего на Аляске. Чем больше нам известно об исторических и контекстуальных переменных, которые приводят к сообщению о том, что человек говорит, что ему жарко, тем больше мы можем сказать, что “понимаем” его опыт. Такой подход к пониманию опыта человек близко связан с пониманием стимулов (вещи), которые вызывают вербальное сообщение, и мы можем предполагать, что те же факторы, что вляют на приватный опыт, также влияют на вербальное сообщение об этом опыте.
Наш подход к пониманию переживания опыта self является параллельным опытом переживания опыта жары, описанному выше. Так же, как мы бы объяснили, что нам жарко, идентифицировав стимул и историю ответа “жара”, мы объясняем опыт self, описывая стимул и историю, которая соотносится со словами, используемы для идентификации self. Эти слова включают в себя “я”, “меня”, “ребёнок”, или имя собственное ребёнка, например “Дэйви” или “Дотти”, если оно используется для того, чтобы говорить о себе, или слово “ты”, которое маленькие дети зачастую по ошибке используют, чтобы обозначать себя. Мы утверждаем, что все эти термины относятся к одному и тому же ==классу эквивалентности==. С целью иллюстрации в дальнейшем обсуждение будет использоваться общее “я”, чтобы представлять этот класс. Таким образом, анализ “Я” может рассматриваться как анализ других вербальных ответов, связанных с self. Понимание именно самого “я”, по всей видимости, предоставляет доступ к широкому спектру переживаний self.
Учась говорить, дети, по сути, учатся осуществлять тактинк, или, другими словами, произносить звуки или слова, которые пробуждаются конкретными дискриминирующими стимулами (Сд). Этот процесс начинается с выучивания значений отдельных высказываний (в ФАП — “функциональных юнитов”). Для примера представьте ребёнка, который выучивает слово “яблоко”. Родитель показывает своему ребёнку яблоко и затем подталкивает его к произнесению слова “яблоко”. Для родителя, как для наблюдателя, является очевидным объект, который обозначается термином “яблоко” и на который предполагается что ребёнок обратит внимание. Но ребёнок, ещё не умеющий говорить, изначально оказывается в довольно непонятной ситуации. Перед ним бесчисленное множество дискриминативных стимулов, которые по ошибке могут оказаться связаны со словом “яблоко”. Для ребёнка эта ситуация — это мешанина из стимулов, в которой куча нерелевантных внешних стимулов присутствует единовременно с тем, как родитель просит его сказать “яблоко”. И как будто этого мало, в этом же моменте для ребёнка также доступно множество приватных стимулов, таких как телесные ощущения, связанные с нервной и гормональной активностью. И тем не менее ребёнку удаётся научиться из всей этой мешанины публично наблюдаемых стимулов вычленять яблоко в качестве стимула, который вызывает произнесение слова “яблоко”. Конечно, чтобы это произошло, родители (“вербальное сообщество ребёнка”) должно быть последовательным и использовать контингентное подкрепление, чтобы сделать так, чтобы “яблоко” применялось когда яблоко присутствует, и не воспринималось как уместный ответ на другие стимулы (на маму, папу, телесные реакции или другие объекты в окружающей среде). Ребёнок научается говорить “яблоко”, потому яблоко было единственным стимулом, который устойчиво присутствовал каждый раз, когда произнесение слова “яблоко” подкреплялось. Исследователи вербального поведения предполагают, что на этой стадии развития ребёнок выучивает поведение двунаправленного вербального соотношения [bidirectional verbal relating], например слово “яблоко” приравнивается к яблоку как объекту, и наоборот (Lipkens, Hayes, & Hayes, 1993).
Лингвисты и психологи, занимающиеся проблемами развития, называют период жизни от примерно шести месяцев до двух лет периодом “речи одного слова” (Cooley, 1908; Dore, 1985; Fraiberg, 1977; Peters, 1983). На этой стадии развития ребёнок пользуется даже фразами из нескольких слов, такими как “мама иди сюда” и “сок кончился” как единичные функциональные юниты, и не различает в них отдельные слова. Для примера, представьте ситуацию, в которой после того, как ребёнок выучил слово “яблоко”, родитель пытается обучить ребёнка фразе “я вижу яблоко”. В этой ситуации родитель пытается обучить ребёнка повторять свой приватный опыт “видения яблока”. Если родителю это удастся, то фраза “я вижу яблоко” сможет быть использована для сообщений и о физических, и о воображаемых яблоках, и таким образом ребёнок получает способность описывать и осознавать свою приватную активность видения яблока, даже если вокруг нет стимула в виде яблока. ==Для того, чтобы фраза ребёнка “я вижу яблоко” отражала эту тонкость, родитель должен выполнить непростое условие по обучению ребёнка нахождению этого высказывания под контролем приватной активности видения яблока, видя яблоко, и затем говорить “я вижу яблоко”.== Эта задача сложна тем, что родитель не может быть уверен, испытывает ли ребёнок на самом деле релевантный приватный опыт видения. Поэтому родители полагаются на публичные стимулы, включая очевидное ориентирование ребёнка на яблоко — поворот головы, указание на него, расширение глаз и пристальный взгляд в сторону яблока. Публичные стимулы будут в некоторой степени меняться в зависимости от положения яблока, ребёнка, освещения и так далее. В случае успеха, тем не менее, приватные стимулы, ассоциируемые с приватным видением, получают контроль над высказыванием “я вижу яблоко”, посколько это и есть тот стимул, который последовательно присутствует, когда высказывание “я вижу яблоко” подкреплялось.
И хотя мы позволили себе некоторую поэтическую вольность в приведенном выше описании, допустив, что родитель намеренно пытается обучить ребёнка разнице между публичным стимулом “яблоко” и приватным стимулом видения яблока, скорее всего во взаимодействии детей со своими родителями такой концептуализации они не делают. При этом, однако, тот факт, что большинство из нас может сказать, когда мы видим воображаемое яблоко или переживаем приватный визуальный опыт, говорит о том, что у нас в прошлом произошло такое научение. И хотя кто-то может не согласиться с нашим взглядом на этот вопрос, мы не считаем, что люди рождаются со способностью видеть или сообщать о приватных изображениях. Напротив, мы считаем, что мы обладаем этой способностью благодаря тому, что этому нас обучили родители или другие взрослые. Такая же сложность присутствует, когда мы или наши дети обучаются тактировать или идентифицировать приватные события — такие, как чувство голода, грусть, радость или злость.
Кохленберг и Тсай (1991) разработали подробный поведенческий взгляд на три этапа развития языка, приводящие к тому, что такт “я” становится независимым функциональным юнитом. Эти три этапа показаны на схеме 5.1
**Схема 5.1** На схеме мы видим три стадии развития вербального поведения, которые приводят в становлянию “Я” как маленького функционального юнита. Схема иллюстрирует, как разные вариации опыта научения в конечном итоге воздействуют на испытываемый опыт self (то самое “я”). Например, жирные буквы и линии обозначают те “Я х”, которые контролируют приватно, а затем считаются с публично контролируемыми ответами (тонкие/серые буквы и линии), приводя к несколько ослабленному ощущению себя.
Как показано на схеме, в ходе первого этапа ребёнок научается более крупным независимым юнитам, которые являются основой для более абстрактных юнитов среднего размера второго этапа. Затем на третьем этапе из юнитов среднего размера второго этапа возникает “я”. В качестве примера на иллюстрации различия в становлении “я” отображены тем, что фразы черным шрифтом отражают степень выраженности приватного контроля, который может быть у человека. То есть фраза “я хочу сок” происходит, когда ребёнок действительно “хочет сок” и испытывает приватные аспекты “хотения сока”. И напротив, фраза “я хочу мороженое” спровоцирована матерью, которой на самом деле принадлежит желание поесть мороженого в этот момент. В совокупного результате на второй стадии “я хочу” лишь отчасти находится под контролем приватной стимуляции, поскольку в некоторой степени находится под контролем представления ребёнка о том, чего хочет мать.
Опыт “я”, возникающий на третьей стадии, можно рассматривать как “перспективу” или “локус” по Хэйзу (1984). Эта перспектива — единственный стимул, который остаётся неизменным во всех утверждениях “я хочу” и “я вижу”, в то время как активность (хотение, видение) и объект (то, что видят или хотят) меняется. Хэй, Барнс-Холмс и Роше (2001) утверждают, что для того, чтобы переживание селф полноценно сформировалось в качестве перспективы, требуется дополнительное вербальное поведение. В частности, ребёнок обучается различать “я” от “ты”, “здесь” от “там” и “сейчас от тогда”. Селф как перспектива появляется из этого более сложного отношенческого вербального поведения. Например, иногда ребёнок может быть в двух метрах от родителя, а иногда в пятнадцати, но он всегда будет “здесь” и никогда не “там”. Приватный стимул, который всегда “Я, здесь, сейчас” и который включает включает в себя некоторые телесные ощущения, с большой вероятностью будет брать контроль. Таким образом, ответ “я” как юнит со временем попадает под стимульный контроль перспективы (локуса), из которого уже проистекают другие поведения.
Важно понимать, что локус, из которого проистекают поведения — это не тело, хотя он способен наблюдать то, что происходит в теле. На это различие указывают такие высказывания, как “я поранил палец” или “у меня болит живот”. То есть “я” наблюдает тело, но не может быть телом. Однако, поскольку перспектива, из которой эти наблюдения происходят, находится у нас за глазами, “я” переживается нами как находящееся в теле. Активности, находящиеся под приватным контролем — те активности, которые приписывают “я” — переживаются нами как исходящие изнутри. То, что опыт опыт селф континуален во времени (то есть на вашем празднике в честь 10-летия он такой же, как у вас сейчас сейчас, даже несмотря на то, что ваше тело абсолютно другое), усиливает историю научения, которая различает чувство селф как нечто отличное от тела, но проистекающее из тела (Hayes, Strosahl, & Wilson, 1999). В идеале человек приходит к переживанию селф как чего-то относительно неизменного, центрального и непрерывного, и у него появляется чувство внутренней жизни.
Наша теория о том, что селф развивается в результате овладения языком (как и о том, что значение “я” выводится из значения более крупных фраз, в которых включено “я”), не является новым. В 1908 году Кули собирал данные о том, как дети научались использовать “я”, развивая способность к речи. И хотя он не формулировал это в поведенческих терминах, его теория невероятна схожа с нашей. Кули пришел к выводу о том, что в возрасте 26 месяцев такие фразы с “я” как “я не знаю”, “я хочу” и “приходи ко мне” заучиваются как “целиковые” [wholes] (p. 355) — в нашей терминологии, крупные функциональные единицы. Кули пишет, что “Из них она, вероятно, получает “Я” путем вычитания, то есть остаток предложения меняется, но местоимения остаётся неизменно связанным с выражением воли, с отношением самости” (с. 355). В нашей терминологии, “я” является маленькой функциональной единицей.
Хотя идеальное развитие ведёт к высокой степени контроля приватных стимулов (тех, что происходят в пределах кожи человека) над “я”, более проблематичный сценарий предполагает противоположное — развитие низкого уровня контроля приватных стимулов над “я”. В такой ситуации несколько “я икс” со второй стадии подпали под публичный контроль (как показано на схеме 5.1). Обычно это происходит из-за того, что родитель или дрогой значимый взрослый непреднамеренно научат ребёнка получать сигнал к “я”-утверждениям под публичным контролем — от людей или ситуаций снаружи себя — а не от приватных событий и ответов, к которым имеет доступ только сам ребёнок.
Рассмотрим для примера девочку по имени Тэмми, которую мама взяла с собой в продуктовый магазин. Тэмми говорит, “я хочу шоколадку”. На это её мама, торопясь поскорее закончить с покупками, отвечает “Нет, не хочешь”. Это утверждение препятствует тому, чтобы приватный опыт “хотения” получил контроль над её ответом “я хочу”. Если это повторяется регулярно в широком спектре обстоятельств, “я хочу” в значительной степени будет попадать под публичный контроль. Например, впоследствии присутствие любого значимого человека, который торопится торопится или выглядит тревожным, может оказывать значительное влияние на “я хочу”-поведение Тэмми. Публичные дискриминативные стимулы станут контролировать, хочет ли она чего-то или нет, и опыт хотения, который в идеале должен контролировать сообщение Тэмми о том, что она чего-то хочет, со временем совсем перестанет контролировать поведение Тэмми. Этот процесс происходит неосознаваемо для Тэмми.
Если будут происходить подобные обесценивания других “я Х” высказываний Тэмми, её проблемы с переживанием чувства Селф могут стать более значимыми. Например, представьте, что на утверждение “я чувствую себя больной сегодня” встречается ответом “чепуха, с тобой всё в порядке”. Или утверждение “Я хочу кушать” — ответом “Нет, не хочешь, ещё не время обедать!” Подобного рода обмены репликами пронизывают историю людей, который в последствии говорят, что их действия не исходят изнутри, или что они не делают того, что может показаться, что они делают. Если это звучит надуманно, подумайте о том, сколько раз вы были свидетелями таких диалогов, “”Хочешь сегодня куда-то сходим?” - “Не знаю, а ты?”, или “Будешь десерт?” - “Не знаю, а ты будешь?”
И хотя приведённые выше высказывания относительно не-патологичны, они иллюстрируют самореферентные поведения, о которых человек говорит (тактирует) как находящиеся под публичным контролем. Проблемы с селф представляют из себя континуум, в зависимости от степени приватного контроля над функциональной единицей “я”. Помните, что в этой ситуации никто не подавляет вербальное сообщение о чувствах или потребностях. В этой главе мы пытаемся идентифицировать лежащие в истории развития антецеденты — осознавшие своих чувств (приватных стимулов) и потребностей (факторы подкрепления), и того, как человек учится замечать их. Также мы просим обратить внимание на то, что это обсуждение не сводится к лицам, которым недостаёт ассертивности — такие люди могут знать, чего хотят, но не склонны высказывать свои пожелания. В отличии от этой ситуации, люди, чьи “я” находятся под публичным контролем на самом деле не знают, чего хотят, что могут делать, что чувствую и так далее — до тех пор, пока не узнают, чего хочет или что разрешает значимый другой. В идеальных обстоятельствах “я” проистекает изнутри, и поэтому в случаях как тот, что описан выше, если больше часть того, что человек называет “я”, находится под контролем других и может быть ими модифицировано, люди часто говорят о внутренней пустоте на том месте, где должно быть селф.
Кантер, Паркер и Кохленберг (2001) разработали опросник для измерения того, насколько селф находится под приватным или публичным контролем (the Experience of Self Scale, или EOSS). Её использовали с двумя выборками — со студентами и со людьми, которым был поставлен диагноз пограничного расстройства личности (ПРЛ). Участники с ПРЛ отметили значительно более высокий уровень публичного контроля над ощущением себя, кроме того, шкала EOSS показала значительную корреляцию с опричниками самооценки и диссоциации — высокий публичный контроль оказался предикативным по отношению к низкой самооценке и высокой степени диссоциации. Эти данные представляют из себя предварительные эмпирические подтверждения для изложенной выше теории.
Кроме этого, общирное количество литературы поддерживает базовые предпосылки поведенческого взгляда на селф, начиная с классических исследований влияния социального воздействия на базовые процессы восприятия Аша (Asch, 1951). Эти ранние исследования показали, что другие люди могут оказывать сильное воздействие на то, как человек сообщает о переживаемых опытах. Кроме того, ранние исследования локуса контроля (Rotten, 1966) показали, что все люди отличаются по степени того, насколько они ощущают своё поведение как контролируемое внутренне (собой) и внешне (другими людьми). Эти социальные теории, однако, не объясняют, как отличается история развития этих людей. Например, почему в экспериментах Аша одни люди оказались подвержены публичному воздействию, а другие нет? Какие переменные в их развитии играют роль в этом различии? Наша теория предлагает объяснение того, как может развиваться этот поведенческий паттерн. Разумеется, процессы, происходящие в реальной жизни, значительно сложнее и нелинейнее, чем в предложенной структуре. Мы осознаём, что предложенная теория является лишь наброском для сложного континуума феноменов (подробнее этот процесс описывается в Kohlenberg and Tsai, 1991, 1995).
Резюмируя, можно сказать, что развитие переживания селф происходит как бы в партнёрстве с развитием языка. В идеальных условиях, ощущение себя становится внутренней, стабильной перспективой под контролем приватных стимулов. Но если поведение человека систематически отмечается наказывающей или обесценивающей средой, то человек как будто чувствует, что его поведение как будто не исходит изнутри. И в какой-то мере это действительно так, если учитывать, что оно всегда или почти всегда определяется тем, что происходит снаружи, из-за того, что поведение человека находится под публичным контролем. Такая история обесценивания, ведущего к публичному контролю над селф — значимый фактор в развитии расстройств селф в нашей культуре.
## Майндфулнесс
Мы бы хотели начать рассуждение о том, что означает осознавание в терапевтическом сеттинге, с клинического примера в цитате Гермера (2005) в книге “Осознанность в психотерапии” Germer, Siegel and Fulton’s (2005).
Одна вещь, в которой люди точно уверены, начиная психотерапию — это то, что они хотят чувствовать себя лучше. У них часто есть некоторе идеи о том, как добиться этих целей, хотя терапия не всегда разворачивается в том направлении, в котором они ожидают. Например, молодая женщина с паническим расстройством, назовём её Лин, может позвонить терапевту в надежде избавиться от эмоциональных страданий, связанных с её состоянием. Лин может надеяться на освобождение от своей тревоги, но с ходом терапии она обнаруживает свободу в своей тревоги. Но как это происходит? Прочные терапевтические отношения предают Лин достаточно смелости и безопасности, чтобы более детально исследовать свою панику. Через самонаблюдение Лин начинает осознавать ощущения тревоги в своём теле и мысли, ассоциированные с ними. Она учится справляться с паникой, проговаривая себя через неё. Когда Лин чувствует готовность, она напрямую проживает ощущения тревоги, которые запускают паническую атаку, и проверяет себя в торговом центре или в самолёте. Для этого процесса необходимо, чтобы Лин сначала повернулась лицом к своей тревоге. В каком-то смысле Лин попалась на сострадательную приманку, и после этого произошла подмена.
Некоторых читателей может удивить, что Гермер не упоминает такие терапевтические интервенции, как неподвижное сидение и фокусирование на мысли, мантре или дыхании. Такие техники часто называют медитацией, и они считаются прототипом интервенций осознанности. Но на самом деле, похоже, что Лин получила что-то в духе традиционного КПТ (Когнитивной поведенческой терапии) от паники. Вот несколько обобщений из случая Лин, которые релевантны при обсуждении осознанности: (1) пациенты могут обращаться за терапией с желанием “избавиться” от негативных чувств и мыслей; (2) процесс терапии, тем не менее, подразумевает помощь клиенту во входе в контакт и соприсутствие с избиваемыми негативными мыслями и чувствами; (3) терапевтические отношения предоставляют безопасную среду и помогают клиенту набраться смелости, необходимой для того, чтобы добровольно входить в контакт с ситуациями, которые вызывают эти избиваемые мысли и чувства; и (4) “оставаться присутствующим” в ситуации, вызывающей трудные переживания и мысли, может происходить под видом выполнения ровно противоположного — терапия презентует клиенту как средство избавления от негативных мыслей и чувств. Терапевт может осознавать или не осознавать это противоречие, и поэтому может непреднамеренно участвовать в так называемой “приманке и подмене” (сленг “bail and switch” описывает ситуацию, в которой сначала человека выгодными условиями мотивируют на участие в какой-либо активности, например предлагают купить товар по выгодной цене, и когда человек демонстрирует мотивированнойсть и готовность совершать деятельность, активность заменяется менее выгодной, но человек с высокой вероятностью всё равно на неё соглашается. Пример — сначала человеку обещают хороший товар по большой скидке, и когда он приходит в магазин, ему говорят, что этот товар закончился, но есть другие, со схожими характеристиками но по более высокой цене.)
Мы считаем, что различные техники приводят к повышению осознанности, способности оставаться в настоящем и повышают результаты терапии. Кроме того, мы считаем, что с этим наблюдением также связана и согласуется идея, что направленные на развитие осознанности интервенции часто происходят естественно в ходе всех типов психотерапии, как преднамеренно, так и нет.
## Поведенческий взгляд на осознанность
Наш поведенческий взгляд на осознанность направлен на то, чтобы помочь терапевтам решать, когда и как такие интервенции могут быть полезны. Мы также предложим несколько направленных на повышение у клиента осознанности техник, многие из которых легко совмещать с современную КПТ, как и в другие терапевтические модальности. Пример кейс, приведённый ниже, иллюстрирует, как можно модифицировать КПТ-интервенцию, чтобы усилить естественным образом происходящие моменты осознанности, происходящие в большинстве терапий. И хотя мы избегаем определения осознанности как конкретной интервенции, ниже будет приведена конкретная медитативная практика, основанная на релаксационном ответе Герберта Бенсона (Benson, 1975), а также размышления о том, как она может быть использована в согласии с духом ФАП.
В контексте ФАП осознанность считается поведением. “Бытие осознанным” рассматривается как вид само-осознавания, также играющий роль в развитии селф. Следуя подходу функционального анализа, мы воздерживаемся от топографического описания осознанности и вместо этого исследуем её эффекты и последствия, фокусируясь на тех эффектах, которые релевантны для терапевтического процесса. Мы отдаём себе отчёт в том, что определяя осознанность в терминах терапевтического эффекта, мы исключаем многие широко признаваемые представления и топографические описания, в особенности в таких контекстах, как духовная практика и саморазвитие. Чтобы избежать путаницы, далее мы будем обозначать интересующий нас феномен “терапевтической осознанностью”. Держа в уме эти ограничения, мы начнём с обзора того, как другие определяют осознанность, и затем попытаемся вычленить подразумеваемые в этих определениях функции и эффекты от практики.
Алан Марлатт, один из первых когнитивных бихевиористов обративший внимание на терапевтический потенциал осознанности, (Marlatt & Marques, 1977), исследовал и описывал её клиническое применение. Недавно Виткивитс и Марлатт (2005) определили осознанность как метакогнитивное состояние неосуждающего осознавания, сфокусированное на непосредственном опыте происходящих из момента в момент мыслей, чувств и физических ощущений. В этой концептуализации внимание фокусирвется на дыхании как на платформе для осознанности, и если человек отвлекается, он возвращает своё внимание к дыханию, как только понимает, что осознанность сменилась другими когнитивными событиями.
Джанет Суррей в своём определении осознанности (2005) делает акцент на интерперсональной природе осознанности в отношенческой психотерапии.
Связь, будь то со своим опытом или с другими, никогда не бывает статичной. Это процесс последовательных моментов поворачивания к, отворачивания от, и возвращения. Практика осознанности культивирует осознанность этого момента, в основе которого лежит намерение вновь и вновь возвращаться к соединённости. В практике осознанности объект нашего изучения — наша соединённость со всем, что появляется в поле осознавания. (с. 94)
Затем она описывает процесс с позиции терапевта и подмечает его терапевтические эффекты:
… терапевт из момента в момент остаётся внимательным к его или её собственным ощущениям, чувствам, мыслям и воспоминаниям… Через отношения терапевт предлагает пациенту возможность оставаться эмоционально присутствующим с терапевтом, оставаться с трудными чувствами, пусть и всего лишь “на ещё один момент” — таким образом повышая способность пациента к осознаванию себя-в-соединённости. Эмфатическая сонастроенность терапевта помогает обрисовать правду о настоящем моменте без затопления или стяжения пациента, с принятием. (с. 94-95)
И Марата, и Сюррей описывают майндфулнесс как вид осознанности, обладающий двумя характеристиками: (1) неосуждающий и (2) фокусирующийся на “здесь и сейчас”. Эти элементы находят отражение практически во всех определениях осознанности (Germer, 2005). Мы начнём хотим начать с более подробного раскрытия того, что подразумевается под неосуждением.
*Не-осуждение*. Удерживая в фокусе этого анализа релевантность клиническому опыту, “осуждение” в этом контексте определяется как такт оценивали, который находится под контролем аверсивного стимула. Например, такт “плохо” подразумевает, что человек вошел в контакт с аверсивным ==Сд== (например, критико, направленной на человека). Таким аверсивным стимулом может быть мысль, чувство, действие другого человека, или другие события, происходящие в реальном мире. Ассоциирующийся с этим репертуар ответов, вызываемый аверсивными стимулами, включает избегание, попытку сбежать, напасть, или действия, направленные на контроль или избавление от аверсивных стимулов. Такие такты и ответы часто являются функциональными; подумайте, например, об аверсивным стимуле в виде машины, которая мчится по улице к месту, где вы стоите. Здесь мы, однако, мы ограничимся анализом ситуаций, которые представляют проблему для клиента. В данном контексте поддержание осознанности и терапевтического не-осуждения полезно тем, что включает в себя отсутствие избрания или других попыток контролировать аверсивный стимул, что также известно как принятие.
Этот подход соответствует с позицией по отношению принятия Хэйза и коллег (1993) в Терапии принятия и ответственности, хотя эти авторы делают акцент на экспериментальном избегании (избегали аверсивных стимулов, которые являются мыслями, чувствами и другими видами приватного опыта). С их точки зрения, принятие включает в себя вхождение в контакт с автоматическими или прямыми стимулирующими функциями опыта без попыток снизить или повлиять на эти функции и без действий на основе их ==выводимых== или вербальных функций (Hayes, 1994). Поведенческий анализ Хэйза и его коллег (Hayes et al. 2001) предоставляет элегантное, эмпирически подтверждённое и понятное объяснение того, как вербальные акты (например, “плохо”) могут становиться функционально аверсивными сами по себе — посредством стимульной эквивалентности и смежных процессов — и вызывать избегание. Их анализ также предоставляет модель, описывающую то, насколько такты могут служить другим стиральным функциям, которые влияют на клинические проблемы. Поэтому ФАП терапевтам предлагается изучать теорию и интервенции АКТ.
*Фокус на здесь и сейчас.* Фокус на здесь и сейчас — второй элемент определения осознанности. Некоторые исследования говорят о том, что фокус на здесь и сейчас (также обозначаемый фразой “быть в настоящем моменте”) имеет функцию, смежные с принятием (Brown & Rayn, 2003). Популярный автор книг об осознанности, Толл (2004), описывает это, говоря, что уделяя “полное внимание тому, что происходит в настоящем моменте… подразумевает что вы жажде полностью принимаете то, что есть, потому что невозможно уделять полное внимание тому, что есть здесь и сейчас, и одновременно отвергать это”. Таким образом, хотя не-осуждение и фокусирование на здесь и сейчас могут подразумевать разные топографии в разных определениях осознанности, их основная терапевтическая функция определяется как снижение проблематичных избегающих репертуаров.
## Терапевтическая осознанность
Мы определяем терапевтическую осознанность с функциональной точки зрения, как тип само-осознавания, которые помогает клиентам оставаться осознанным в присутствии аверсивных стимулов (таких, как негативные мысли, чувства или события), которые обычно вызывают репертуары избегали. В свою очередь, это позволяет новому, более адаптивному поведению, появиться и получить подкрепление. Использование функционального определения может помочь снизить количество путаницы, которое возникает в литературе по осознанности из-за невозможности отличить специфические техники от психологического процесса (Hayes and Wilson(2003)).
Один из подходов, который мог бы иметь своей целью помочь клиентам оставаться в состоянии присутствия, можно сразу же признать непригодным, а именно — попытки блокировать бегство или другие принудительные методы блокирования избегания.
Даже если не учитывать вопросы этики и негативного влияния на терапевтический альянс, применение таких интервенций было бы практически невозможно, поскольку избегание всё равно может происходить на уровне приватного, и не поддаётся внешнему контролю. Вместо этого мы фокусируемая на техниках, которые могут меняться стимульные функции аверсивных стимулов, которые обычно вызывают избегание. Давайте для примера представим клиента по имени Милли, который боится заражения и потому избегает прикосновения к дверным ручкам. Дверная ручка служит аверсивным Сд, который вызывает негативную оценивающий такт и репертуар избегания, таким образом лишая её возможности угасания тревоги и появления нового продуктивного поведения. Давайте представим, что Милли попросили перестать “пытаться избавиться от мыслей” и вместо этого предлагают наблюдать (то есть “сделать шаг назад и увидеть”) её собственное мышление как процесс, а не как содержание.
Наблюдение за мышлением как за процесс — это функция возникновения “я думаю” как функциональной единицы (стадия 2), то есть клиент осуществляет тактинг приватной активности “думания” как независимой единицы — безотносительно содержания мысли. То же самое относится к другим видам поведения “я Х” со второй стадии, таким как “я вижу” и “я чувствую”. То есть мы могли бы попросить Милли заметить (осознавать) другие события, когда она находится в присутствии дверной ручки. Она может моментально перенаправить своё внимание и начать осознавать поток своего дыхания, тиканье часов, вкус чеснока у неё на языке, и другие телесные ощущения. Нахождение в состоянии осознавания трансформирует изначальную аверсивную Сд (выражаясь терминами Теории реляционный фреймов, ТРФ, произошел перенос дискриминативных функций (Hayes et al., 2001)), снижая аверсивные качества и вызванное избегание и таким образом предоставляя возможность для продуктивного поведения.
## Клиническое приложение для проблем с Self
В широком смысле, клиенты, испытывающие проблемы с селф, часто начинают терапию, демонстрируют ряд характерных поведений, таких как проявление настороженности, чрезмерной бдительности и сконцентрированности на мнении терапевтов о себе. Он не могут с уверенностью описывать чувства, убеждения, желания, что им нравится и что не нравится. Все эти поведения с большой вероятностью будут КЗП1, и будут свидетельствовать о недостатке контроля над опытом селф со стороны приватных стимулов. В случае успеха терапии, поведение клиентов на сессиях будет становиться более уверенным и доверительным, и включать в себя такие КЗП2, как свободное описание мыслей, чувств, пожеланий и убеждений.
Поведения, описанные в предыдущем абзаце, можно считать одним из основных мишеней терапевтического вмешательства. Основной источник трудностей в жизнях таких клиентов — недостаток приватного контроля, и поэтому работа с терапевтом, который демонстрирует принятие, отзывчивость, и который поощряет естественное выражение чувств может предоставить контингенции для усиления приватного контроля. Такая терапевтическая среда является антидотом для предшествовавшей обесценивавшей среды, которая не справилась с тем чтобы подкреплять контроль приватными стимулами. В дополнении, из поведенческой модели ФАП следует конкретные предложения для терапии.
## Подкрепляйте говорение в отсутствии конкретных внешних сигналов
Для клиентов с проблемами с селф широкий спектр поведений находится под сильным контролем стимулов со стороны других людей. Такие клиенты внешне кажутся очень бдительными и внутренне сфокусированными на терапевте, выискивая нюансы в выражении лица и замечая малейшие колебания в тоне голоса. И хотя часто поначалу это может быть непонятно, практически всё что эти клиенты говорят о себе и всё о чём они думают и чувствуют может находиться под значимым влиянием терапевта как Сд. Описанная ниже процедура терапии направлена на то, чтобы снижать степень влияния этого контроля посредством подталкивания клиента к и подкреплению разговора в отсутствии специфических внешних сигналов. Другими словами, терапия состоит из усиления КЗП2 в виде приватно контролируемых “я Х”-утверждений, что впоследствии окажет влияние на становление приватно контроля над “я”.
Один из способов, которыми терапевты могут помогать клиентам устанавливать приватный контроль — молча и осознанно сидеть. То есть проявлять присутствие, слушать без осуждения, нежели структурировать каждый момент сессии вопросами. Мы также можем использовать вариацию психоаналитического задания со свободными ассоциациями, чтобы повысить вероятность КЗП2 в форме “я Х”-ответов под приватным контролем. Использование этой стратегии на ранних этапах терапии является проблематичным, поскольку может вызвать сильное КЗП1 в виде избрания у клиента. Нам неоднократно доводилось слышать жалобы клиентов на то, что их предыдущие курсы терапии были безуспешными из-за пассивности терапевтов.
Кроме того, если терапевт проявляет строгую приверженность молчанию, он может таким образом упустить возможность подкрепить КРП2 в случае, если они произойдут. Например, клиент может сказать “терпеть этого не могу”. Это является “я Х”-ответом, к которому терапевту стоит относиться серьёзно, таким образом подкрепляя приватный контроль над “я Х” утверждения. ФАП терапевты часто используют стратегии из других терапий, если те направлены на работу с функциями проблемных поведений в жизни клиента. Однако очень важно, чтобы терапевт осознавал, что топография стратегии (например, молчание терапевта) является менее важной, чем её функция, в данном случае провоцирование “я Х” утверждений.
На ранних этапах терапии терапевтам полезно осознанно фокусироваться на настоящем моменте, чтобы они могли отвечать на КРП2 клиентов гибко и адаптивно. Позже в терапии, когда клиенту уже лучше удаётся осуществлять приватный контроль над репертуаром “я Х” высказываний, со стороны терапевта может быть полезно проявлять больше пассивности. Мы проиллюстрируем это примером с клиентом по имени Терри.
На протяжении первых месяцев терапии с РДК, Терри в первую очередь фокусировали на своём медицинском лечении и на медикаментах, которые принимал от своего психосоматического симптома. Когда РДК стал задавать более общие вопросы о настроении или об эмоциональном состоянии, Терри становился сдержанным и тревожным. На ранних этапах терапии РДК предлагал ответ, основанный на конкретных публичных стимулах. Например, когда у Терри возникал такой же серьёзны медицинский симптом, от которого когда-то умер его родственник, терапевт предположил, что Терри чувствовал страх (таким образом, РДК предоставил публичный стимул, сказав “страх”). Это схоже с тем, что родители делают, когда учат детей осуществлять тактинг эмоций. Однако на протяжении последующих нескольких месяцев РДК постепенно снижал степень конкретности своих предложений. Вместо того, чтобы и дальше называть чувство, он предлагал Терри перечень эмоций, из которых тот мог выбрать (напр., боль, страх, злость, разочарование, раздражение или фрустрация). Другими словами, РДК всё ещё побуждал к ответу, основанному на публичных стимулах, но постепенно эти стимулы становились менее конкретными. Терри заверяли в том, что он не будет наказан за ответ, поскольку изначально ему давали “согласованный” ответ, и затем — перечень одобренных ответов. Идея состоит в постепенном снижения структуры для того, чтобы позволить приватным стимулам усилить контроль.