IV.
В тусклом свете палатки, затянутой белыми занавесками, Люмин сидела на краю койки, наблюдая за своим пациентом Дайнслейфом. Он выглядел измождённым, волосы растрепаны, а взгляд блуждал в далеке, словно он сам был потерян где-то между мирами. На полу рядом с его кроватью повсеместно разбросаны остатки жидкости, следы его недавнего переживания в наркотическом угаре.
Присутствие своего "Лечащего врача" Люмин блондин уловил сразу, следил за её действиями с совершенно размытым взглядом. Он не особо осознавал что сделал и сейчас его беспокоило абсолютное ничего. Люмин подошла ближе, села на край кровати и наклонилась к нему, её глаза холодно блестели.
— Что же мне делать с тобой, — сказала она уже без улыбки, голос её был строгим и раздраженным.
Люмин провела рукой по его лбу, проверяя температуру. Дайнслейф не дрогнул, его неглубокое прерывистое дыхание звучало как шепот ветра, осторожно пробирающегося сквозь деревья. Каждый короткий вдох казался запоздалым, а выдох оставлял легкую тень тревоги. Она медленно вздохнула, ощущая, как холодный воздух заполнил её лёгкие, принося с собой новую волну раздражения. Каждое её появление рядом с ним стало неким ритуалом, в котором 'радость' встреч не могла затмить груз беды. С каждым визитом она с тревогой замечала, как его состояние всё больше углубляется в тьму, словно мрак накрывает его с каждой минутой всё плотнее. Его глаза теряли прежний блеск, а улыбка становилась всё более редкой, напоминанием о былом свете. Она чувствовала, как это невыносимое бремя вливается в её душу, и возникали мысли о том, что, возможно, она не сможет помочь ему, как бы ни пыталась. Но деньги уже на счету, а родители этого бестолкового пациента надеются на лучшие условия для своего чада.
Он наконец повернул голову, и их взгляды встретились. В этот момент время словно остановилось. Его глаза, глубоко запавшие и окруженные темными кругами, блестели от недосыпа и истощения, как драгоценные камни, затерянные в пыли. В них читалось столько переживаний, боли и сомнений, словно всё тяжёлое бремя жизни отразилось в этом единственном мгновении. Она заметила, как его веки слегка дрожат, и как едва уловимая тень тревоги пробегает по его лицу.
— Как всегда, хорошо. — тихо, с едва заметной иронией, проговорил пациент.
Люмин пожала плечами, заметив, как его губы искривились в усмешке, но глаза остались пустыми.
— Ты понимаешь, что эта "хорошесть" — иллюзия? — с привычным холодом и некой настороженностью ответила Люми. — Тебя тут держат не для того, чтобы ты срывался каждый раз, когда остаёшься надолго один.
— Я знаю, что мой отец дал вам денег, чтобы вы следили за мной. Лечили и создавали лучшие условия. Если вы откажетесь от меня, то и деньги потребуют вернуть - а терять такие суммы не хочется, правда ведь? — ещё более мерзко и надменно выпалил Дайн с мерзкой ухмылкой. — да ты буквально продалась моему отцу. ведь от его просьб и указаний отказаться ты уже не сможешь.
В мрачной палате, где время казалось застыло, Люмин невыносимо пришлось терпеть дерзость Дайнслейфа. Его слова, колкие и вызывающие, как шипы розы, пробуждали в ней давно забытую искру гнева. Вдруг, словно вспышка молнии, её рука взмыла в воздух и легкое прикосновение пощёчины прозвучало как звонкий удар в тишине. Это было не просто наказание — это был взрыв эмоций, мольба о уважении и конечный предел терпения. В этот миг границы между болью и заботой, между врачом и пациентом исчезли.