Его одержимость.
— Кёниг, подожди, не надо, — задыхаясь от паники, нарастающей в грудной клетке, ты судорожно приподнимаешься на локтях в тщетной попытке отползти к стене. Массивная фигура мужчины нависла над тобой черной тенью, и даже за поволокой грязного снайперского капюшона чувствовалась сочившаяся злоба.
— Даже не пытайся, — хриплый мужской голос понижается до угрожающего шёпота. Пугающего, ядовитого настолько, что все измученные внутренности наизнанку выворачиваются, и ты чувствуешь, как тошнота подступает к горлу. — Думаешь, можно просто сбежать? Kleine Maus, ты ещё глупее, чем я думал.
Кёниг снимает маску, позволяя тебе наконец увидеть его перекошенное гневом лицо. Ссаднящая ревность кривит потрескавшиеся губы в неровной улыбке. Не та, что заставляет мириады бабочек трепетать в желудке, безумная, маниакальная. Она несет в себе скрытый смысл и подтекст, за которым кроется вполне осязаемая опасность.
Ты не успеваешь встать, как грубые пальцы хватают аккуратные запястья в мертвой хватке. Не ускользнуть, не вывернуться. Они, как холодная сталь колючей проволоки, впиваются в нежную кожу, и с губ срывается сдавленный крик. Полковник упивается этим ужасом, пирует на остатках твоего рассудка, и темные отпечатки вдоль линии пульса грозят расцвести бурыми синяками, как свидетельством упрямства и непокорного разума жертвы.
Быстрым, коротким рывком Кёниг скрепляет обе худые руки в своей огромной ладони и заводит их над твоей головой. Вынужденная беспомощность горечью на языке разливается, будто горсть аспирина, наспех проглоченная без капли воды.
— Ты никуда не пойдёшь, — он тянет звуки в змеином шипении, и хватка его тугим жгутом затягивается, с каждым мгновением становясь всё крепче. Оказавшись в скользких объятиях гигантской змеи, ни одна мышь не осмелится сопротивляться. Вот и ты не боролась. Точно зачарованная глядела в горящие льдины голубых глаз. Его тело не грело, обжигало своим жаром и просачивалось даже сквозь рваную ткань грязного льняного платья. Ты каждой клеточкой тела чувствовала это, боялась, дрожала.
Этот взгляд безо всякого стыда скользит по тонким изгибам девичьего тела, цепляется за каждый рваный вдох и напряженные мышцы. Такая маленькая, уязвимая, доступная, только подбрасываешь дров в бушующий огонь ненормального желания, заставляя налившийся кровью член пульсировать, упираясь в грубую ткань форменных брюк.
Кёниг слишком большой для тебя, бесспорно, стоит ему лишь немного отпустить поводья внутреннего контроля, и твое тело останется здесь, в луже собственной мочи и крови.
Ему нужно пометить тебя, украсить бархат белоснежной кожи багровыми пятнами, укусами, ссадинами. Утвердить власть свою, заверить территорию и убедиться, что никто больше не осмелится посягнуть на то, что принадлежит настоящему животному.
Ровный ряд зубов впивается в мягкую, податливую плоть на аккуратном изгибе шеи, и полковник гортанно рычит, когда металлический привкус крови тягучим медом растекается на его языке. Такая сладкая, манящая, ты кружишь голову мужчине, взывая к самым первобытным потребностям, которые он намеревается утолить.
Твой крик раскатом грома отражается от стен, ласкает извращенный слух, и, содрогаясь от боли, сама того не осознавая, доставляешь ему истинное удовольствие.
— Не дергайся, — Кёниг наваливается, прижимая тебя весом собственного тела. Импульсивное желание быть ближе, чувствовать каждым дюймом, как ты трепыхаешься беспомощной бабочкой в цепких лапах чёрного каракута.
Он не теряет времени, продолжает целовать, кусая шею, оставляя после себя тёмно-красные следы, которые позже превратятся в фиолетовые синяки. Ему хочется, чтобы все эти дурацкие маленькие укусы исчезли с твоей кожи, чтобы на тебе не было никаких чужих отметин, кроме его. Нездоровая одержимость, обсессия, перешагнувшая то, что клинически считают маниакальным, ведь, идя на поводу животных инстинктов, сам того не желая становишься псом. Диким, голодным и несдержанным. С пеной у рта защищающим то, что ему по праву принадлежит.
Кёниг вдавливает тебя в кровать, удерживает на месте так крепко, что от недостатка кислорода кружится. Внушительная выпуклость настойчиво трется о мягкое бедро, он, точно в разгар гона, готов на всё, лишь бы «сцепиться», получая желанное облегчение.
Острый взгляд скользит по твоей шее, рассматривая цветущую россыпь засосов и укусов, оставленных на бледной коже, полностью перекрывая старые. Это гипнотизирует, и он хочет больше.
— Ты сделал то, что хотел. Отпусти меня, — голос срывается на жалкий скулеж. Ничтожный и унизительный, он тешил ненастное эго жестокого полковника. Радовал, как ничто и никогда прежде, странным возбуждением пронизывая крепкое тело.
— Ни за что. Теперь ты полностью моя, и этой ночью комнату не покинешь, — вся власть в его руках, и холод в речи сочится бархатистым рокотом. Сейчас он хищник, а ты мышонок, чья тонкая ниточка жизни зависит от решений извращенного разума.
Вопреки ожиданиям, мертвая хватка на тонких запястьях слабеет, пока в конце концов ты и вовсе не остаёшься свободна.
Обманчивое чувство, иллюзорное и пьянящее, оно вселяет мнимое спокойствие, вводит в заблуждение, которым так охотно пользуется полковник.
Нежная ткань с треском рвётся под неуёмным напором его жадности, обнажая упругую грудь. Прохладный вечерний воздух из приоткрытого окна сочится внутрь, скользит по разгорячённой жаром коже, заставляя твердеть розовые бусины сосков. Чистое, исключительное везение, которому Кёниг несказанно благодарен. Иметь дело с кружевом твоего белья не было ни малейшего желания, и сумасбродная привычка ходить без него так, к счастью, играла ему на руку.
— Scheiße, так идеальна, — прорычал он, захватывая меж зубов чувствительную горошину. Всасывая, потягивая, мужчина не мог насытиться этим пьянящим вкусом, с каждой секундой взращивая тёмный азарт.
Он был неумолим: крепко держал за бёдра, неровно остриженными ногтями царапая мягкую плоть. Намеренно игнорируя жалкие попытки оттолкнуть. До смешного наивная, ты так беспечно полагала, что этот одержимый безумец допускал хоть единую мысль о милости? Глупая, глупая мышка. Кёниг ведь ясно дал понять, кому принадлежит твоя жалкая жизнь. Смириться, отдавая себя без всякой борьбы, или остаться сломанной куклой во власти ненормальной любви?
Горячий, влажный язык скользнул вдоль нежного ареола, на кончике впитывая цветочный аромат женского тела, будто этой сладкой пыткой он сам себя в ловушку заманивал. Шероховатые подушечки мужских пальцев настойчиво тёрлись о влажную ластовицу, и до первого касания ты сама не осознавала, насколько приятными были его грубые ласки. Намокла позорно, как дешёвая блядь, послушно ноги раздвигаешь, будто только этого и ждала. Злоба, агрессия, пугающий огонь в томных мужских глазах, и ты сама готова сдаться ему на милость, седлая твёрдый член.
— Чувствуешь это? — массивная эрекция натянула штаны, пульсировала от желания, и на серой, жёсткой ткани проступило влажное пятно предэякулята. Кёниг намеренно прижался бёдрами к твоим, потираясь о мокрое бельё, бесстыже прилипшее к нежным складочкам. Ему тяжело, почти больно, и хриплое дыхание обжигает ушную раковину, пока он словно в бреду шепчет тебе потрясающе грязные вещи: — Вот как сильно я хочу тебя.
Звук расстёгивающейся ширинки звенит в раскалённом воздухе, и ты жмуришься, стыдливо взгляд отводишь, только бы не смотреть на то, как развратно раздвинуты твои ноги, открывая мужчине великолепный вид на то, чего он так отчаянно желал.
Набухшая розовая головка трется о твои половые губы сквозь трусики, надавливает на клитор, заставляя стонать его имя. Если бы не безумие, напрочь охватившее сознание Кёнига, он бы, без сомнений, дразнил тебя ещё несколько часов кряду, но ноющая боль в тяжелых яйцах возвращала в суровую реальность. Стараясь не смотреть на то, как твои ноги широко раздвигают в стороны, а его внушительная головка трётся о твои влажные складки, ты поджимаешь губы, и грубое осознание того, что ты уже предательски намокла, больно бьет по разуму.
— Scheiße. Ты все ещё растянута как шлюха, — Кениг не церемонится в выражениях, хочет унизить ещё больше, поставить на место, когда с тихим рычанием делает резкий толчок, растягивая внутренние стенки ещё сильнее.
В уголках глаз скапливаются слёзы от резкой боли внутри, и ты вскрикиваешь, выгибаясь дугой на твердой кровати, демонстрируя каждый изгиб его взгляду. Мужчина не даёт времени на то, чтобы привыкнуть к размерам, и вместо этого не сдерживается, задавая жестокий темп — вдох, выдох, вдох и выдох, каждый толчок ощущался сильнее, глубже и интенсивнее предыдущего, разрывая на части. Ты все равно была для него чертовски узкой, словно твоя киска была создана только для его члена, а тело только для его рук, даже если ранее молочной кожи касался другой мужчина.
Зрение затуманилось от слёз, а разум поглотили интенсивные ощущения, охватившие тело. Ты не знаешь, сколько это продолжалось, потеряла счёт времени, пребывая в этой сладко-горькой агонии. Кёниг не сдерживался, его внутренний зверь устроил побег исключительно за собственным удовольствием, лишь иногда из извращенного чувства жалости слизывал соленые капельки с покрасневших щек, и большими пальцами кожу оглаживал в тех местах, где оставил тёмные синяки. Пытался проявить заботу даже в животном порыве.
Палец в грубом жесте касается чувствительного клитора, подстёгивает, и напряженные нервные окончания взрываются, подталкивают к яркому оргазму: стенки влагалища сжимаются, бедра неконтролируемо дёргаются даже под крепкой хваткой, а перед глазами плывут звёзды. Чёрт возьми, ты забываешь собственное имя, когда его головка нагло целуется с шейкой матки, заливая в неё свою сперму — ещё один акт собственничества.
— Вот так, возьми всё, Mäuschen, — хрипло стонет полковник, и его большая рука ложится на твой живот, поглаживая мягкость, пока его бёдра еще пару раз рвано толкаются, оставляя внутри всё его семя. — Может быть, если я заделаю тебе ребёнка, ты больше никуда не денешься.
Жалкий всхлип срывается с уст, когда с разума постепенно спадает белая пелена возбуждения и заменяется мерзким осознанием реальности: Кёниг не успокоится, пока не оплодотворит тебя, чтобы окончательно привязать к себе. И, возможно, это не самый ужасный исход событий, который мог тебя ждать.