⸙«Кровь по разные стороны»⸙
История Бастарда и Чертовки.
Глава первая. Полночь
Она была грозой волчьего мира.
Её имя знал каждый щенок, которого пугали на ночь: «Не ходи в тёмный лес, там Полночь». Её боялись. И почитали. Потому что тот, кто однажды встретил её и выжил, становился легендой. А кто не выжил — о нём не вспоминали.
Полночь убивала быстро. Но слабых — мучила. Ей нравилось смотреть, как жизнь уходит медленно, как глаза пустеют не сразу, а по капле. Она смеялась, когда жертвы просили пощады. Она никогда не давала пощады.
Волчьи горы дрожали при одном упоминании её имени. Стаи уходили с её территории. Одиночки, наоборот, тянулись к ней — не за защитой, за уважением. Она была ловкой. Смелой. Она любила убивать так же, как другие любят тепло и сон.
Первая встреча
Они встретились на границе Волчьих гор.
Арко тогда был молод — не щенок, но ещё не тот чудовищный волк, которым станет позже. Он убивал ради удовольствия, но иногда ему хотелось, чтобы кто-то смотрел на него без страха.
Она вышла из тени — чёрная, с серебристой - почти белой грудкой, с глазами цвета кровавой луны. Не красивая. Страшная. Такая, от которой хочется бежать, но лапы не слушаются. Завораживает.
— Ты Арко, — сказала она. Не спросила — утвердила.
— А ты та, кого боятся даже мёртвые.
Она усмехнулась. В её усмешке не было тепла.
— Бояться — глупо. Уважать — умно.
Они не дрались. Не обменивались угрозами. Полночь просто легла на камни и посмотрела на него.
— Говорят, ты сильный, — сказала она. — Я люблю сильных.
— А я люблю тех, кто не ноет, — ответил Арко.
Она засмеялась. Хрипло, страшно.
Он не знал тогда, что нравиться Полночи — опасно. Что её «нравится» значит «ты полезен». Что она не умеет любить — только использовать.
Но он был молод. И впервые встретил волчицу, которая не боялась его разноцветных глаз.
Охота вдвоём
— Сегодня нападаем на стаю Серых Скал, — сказала Полночь, вылизывая лапу после неудачной охоты.
Арко лежал рядом. Он не спрашивал, почему. Он вообще редко спрашивал.
— Зачем тебе стая? Ты всегда охотилась одна.
— В этой стае двадцать волков. Одна я не справлюсь. А ты — справишься.
Она не просила. Она приказывала. И Арко подчинялся — не потому что боялся. Потому что в её глазах было что-то, что заставляло его хотеть доказать свою силу.
Они напали ночью. Арко рвал глотки, как бешеный, а Полночь добивала тех, кто пытался сбежать. К утру от стаи Серых Скал остались только щенки — их она не тронула.
— Пусть растут и помнят, — сказала Полночь, облизывая его раны. — Пусть рассказывают своим детям о чёрном волке с разноцветными глазами.
— Почему обо мне? — спросил Арко. — Это ты убила вожака.
— Потому что ты — моё оружие, — ответила она, и в её голосе не было ласки. — А хорошее оружие должно быть известно.
Арко смотрел на неё. В его разноцветных глазах мелькнуло что-то — не боль, нет. Он не умел болеть. Разочарование.
— Ты используешь меня, — сказал он.
— А ты используешь меня, — ответила она. — Я даю тебе цель. Ты даёшь мне клыки. Это честно.
Он не спорил. Потому что она была права.
Арко не умел любить. Но он умел восхищаться. И Полночь была достойна восхищения — своей жестокостью, своей холодностью, своей абсолютной свободой от всего, что делало других слабыми.
Он остался с ней на ещё одну зиму. А потом ушёл.
— Ты мне больше не нужен, — сказала Полночь, когда он собрался уходить. — Уходи.
— Не возвращайся. Я не люблю дважды одно и то же.
Он вернулся. Через год. Узнал, что у него есть сын. Посмотрел на чёрного щенка с зелёными глазами — и не почувствовал ничего.
— Твой, — сказала Полночь равнодушно. — Забирай, если хочешь.
Она не обиделась. Она вообще не обижалась. Она просто отвернулась к щенку спиной и ушла охотиться.
Арко ушёл следом. И больше никогда не возвращался.
А щенок остался с матерью, которая не кормила его, когда был голоден. Не искала, когда терялся. Не защищала, когда нападали.
— Выживи сам, — повторяла она. — Ты сильный. Докажи.
И он доказывал. Каждый день. Каждой дракой. Каждой убитой жертвой.
Но в глубине его зелёных глаз — таких же, как у отца, — жила одна и та же мысль:
«Почему вы оба меня не захотели?»
Когда Полночь родила щенка от Арко, уважение треснуло.
— Она родила от чудовища, — шептались одиночки. — Мало нам одного Арко, теперь будет двое.
Её назвали матерью Бастарда. Не с нежностью — с презрением. Как будто сам факт, что она позволила чёрному волку приблизиться, сделал её слабее.
Полночь не оправдывалась. Она смотрела на щенка — чёрного, с белыми пятнами и зелёными глазами, как весенние листья — и не чувствовала ничего.
— Ты сильный, — сказала она ему однажды. Это было единственное признание, которое он получил. — Выживешь.
— Выживи сам, — повторяла она. — Я родила тебя не для того, чтобы нянчить.
Бастард выжил. Он рос с ненавистью в груди. К миру, который отверг его. К матери, которая не любила. К отцу, который даже не хотел знать о его существовании.
Он был копией Арко. Но страшнее. Потому что в глазах Арко когда-то был огонь — дикий, безумный, но живой. В глазах Бастарда была пустота.
Он убил свою первую жертву в пять лун. Мать посмотрела и кивнула.
— Хороший мальчик, — сказала она.
Это была единственная похвала, которую он услышал от неё за всю жизнь.
Глава вторая. Встреча у долины
Он впервые увидел сестру летом.
Маленькая, трёхцветная, с алыми глазами и рыжими лапами. Она возилась у ручья, пытаясь поймать лягушку, и смеялась — звонко, беззаботно, как смеются только те, кто никогда не знал голода и страха.
Бастард замер в кустах. Его зелёные глаза сузились.
Это она. Дочь Арко. Рождённая в любви и заботе. Та, кого отец называл «Чертовка» с нежностью в голосе — невероятной, невозможной нежностью, которой у него не осталось для первого сына.
Чертовка не успела даже взвизгнуть. Тяжёлая чёрная туша прижала её к земле, острые клыки нацелились в шею. Ещё мгновение — и алая кровь смешается с трёхцветной шерстью.
Но кто-то отшвырнул его в сторону.
Бастард перекатился, вскочил, готовый драться. Перед ним стоял рыжий волк — огромный, сильный, с огненными глазами. Феникс. Первый сын Последнего скула.
— Тронешь её — умрёшь, — сказал Феникс тихо. Так тихо, что это было страшнее рыка.
Чертовка уже была на ногах. Она не плакала. Не дрожала. Смотрела на брата алыми глазами с любопытством.
— У него глаза как у папы, — сказала она. — Только зелёные.
— Это не папа, — рыкнул Феникс. — Это монстр.
Подошла Скулые вихри. Молчаливая, умная, с карими глазами матери. Она встала рядом с братом, закрывая Чертовку своим телом.
— Уходи, — сказала она Бастарду. — Пока мы не позвали всю стаю.
Бастард оскалился. Он хотел броситься — на Феникса, на Скулых вихрей, на эту маленькую трёхцветную девчонку с наглыми алыми глазами. Но он знал: один против династии — это верная смерть.
Он уже развернулся, когда из леса вышел он.
Чёрный. С разноцветными глазами — зелёным - как у него и красным - как у чертовки. С белыми пятнами на морде и светлой грудкой. Арко.
Бастард замер. Впервые в жизни он видел отца так близко. Вдохнул его запах — чужой, но родной. Сердце пропустило удар.
— Папа! — крикнула Чертовка и бросилась к Арко.
Он принял её. Прижал к себе, лизнул между ушей. А потом поднял глаза на сына.
В его разноцветных глазах не было ничего. Ни тепла. Ни узнавания. Ни любви.
— Убирайся, — сказал Арко. Холодно. Бездушно. Как чужому.
Бастард сжал зубы так, что они заскрежетали. Он хотел зарычать. Броситься. Доказать, что он тоже его сын.
Но вместо этого он развернулся и ушёл в лес. Молча. Чтобы никто не увидел, как в его зелёных глазах — таких же, как у отца — появилась влага.
Он не плакал. Он не умел. Но что-то внутри сломалось в ту минуту и больше никогда не срослось.
Глава третья. Хвост брата
Чертовка не злилась на Бастарда.
Она вообще не умела злиться долго. Через три дня после нападения она пришла к матери — Последнему скулу — и спросила прямо, глядя алыми глазами в карие:
— Тот чёрный волк с зелёными глазами — мой брат, да? От папы?
Последний скул лежала в тени старой ивы. Её рыжая шерсть уже тронута сединой, но взгляд оставался острым — тем самым взглядом, который когда-то построил династию.
— Да, — ответила она. — Его мать — Полночь. Та, кого боятся в Волчьих горах.
— Я хочу с ним дружить, — заявила Чертовка.
В долине воцарилась тишина. Те волки, что были рядом, переглянулись. Сын Полночи? Тот, кого одиночки называли Бастардом? Тот, кто с рождения впитал ненависть?
Но Последний скул молчала долго. Она смотрела на свою младшую дочь — маленькую, трёхцветную, с глазами отца и упрямством матери.
— Кровь есть кровь, — сказала она наконец с тяжёлым выдохом. — Даже если она рождена в ненависти.
Она поднялась, стряхнула с шерсти сухую траву.
— Ты можешь видеться с ним. Но не одна. Феникс и Скулые вихри будут с тобой. Если он посмеет тронуть тебя — они знают, что делать.
Феникс, стоявший неподалёку, кивнул. Его огненные глаза блеснули.
— Я не спущу с него глаз, мама.
— И я, — тихо добавила Скулые вихри.
Последний скул посмотрела на дочь.
— Ты знаешь, кто его мать. Ты знаешь, как он рос. Он может быть опасен. Но… — она помолчала, — никто не выбирает, в какой крови родиться. Если есть шанс, что ты сможешь растопить лёд в его сердце — попробуй. Но будь осторожна.
Чертовка бросилась к матери, ткнулась носом в её шею.
— Не благодари, — вздохнула Последний скул. — Я старая и, возможно, глупая. Но я верю, что даже в самой чёрной душе может быть искра. Твой отец… он тоже не был святым. А я приняла его.
Она отстранила дочь и посмотрела ей в глаза.
— Иди. Но помни: ты — дочь династии. Твоя кровь — моя кровь. Не дай ей пролиться зря.
Разговор у старой ивы
Чертовка убежала — маленький трёхцветный вихрь, полный радости и надежды. Последний скул смотрела ей вслед, пока белый кончик её хвоста не скрылся в зарослях.
— Ты слышал? — спросила она, не оборачиваясь.
Из тени ивы вышел Арко. Чёрный, бесшумный. Его разноцветные глаза — зелёный омут и красная кровь — следили за дочерью до тех пор, пока и она не исчезла.
— Слышал, — ответил он. — Ты сошла с ума, старуха.
Он подошёл ближе, лёг рядом с ней. Не прижимаясь — так, бок о бок, как они всегда лежали последние годы. Вместе, но отдельно.
— Бастард — не игрушка для нашей дочери, — сказал Арко. Голос его был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Он злой. Он рос в ненависти. Полночь не кормила его, не защищала, не учила ничему, кроме убийств.
— Знаю, — тихо ответила Последний скул.
Арко повернул голову, посмотрел на неё. В его разноцветных глазах мелькнуло что-то — не страх, нет. Он ничего не боялся. Беспокойство.
Последний скул молчала долго. Смотрела на долину — туда, где бегали её волки, росли щенки, текла жизнь. Та самая жизнь, которую она строила с нуля. Из крови, слёз и потерь.
— Потому что я знаю, каково это — быть никем, — сказала она наконец. — Меня назвали Жалкий скул. Никто не верил, что из меня выйдет что-то путное.
— А потом пришли Одиночки. — напомнил он. — И убили твою мать.
— Да. Но дело не в этом. Дело в том, что я выжила. Не благодаря стае, не благодаря крови. Благодаря тому, что кто-то однажды сказал мне: «Ты можешь быть больше, чем твоё имя».
— Твой сын всю жизнь слышал только одно: «Ты — Бастард. Ты — ничей. Ты — ошибка». Если моя дочь сможет показать ему, что это неправда… разве я имею право это запретить?
Арко отвернулся. Его чёрный бок вздымался ровно, но Последний скул чувствовала — внутри него что-то дрожит.
— Он убьёт меня, — сказал Арко. Не вопрос. Констатация.
Она не удивилась. Она всегда знала, чем кончится история чёрного волка, который смеялся над смертью.
— Знаю, — сказала она. — Ты сам это выбрал. Когда ушёл от Полночи. Когда не вернулся за ним. Когда выбрал меня и Чертовку.
— Я не умею быть отцом, — сказал Арко. В его голосе впервые не было насмешки. Только усталость.
— Я знаю, — повторила она. — Ты не умеешь любить. Ты умеешь только восхищаться и убивать. Но твой сын… он умеет ненавидеть. И этого достаточно, чтобы однажды прийти за тобой.
— Ты поэтому разрешила Чертовке видеться с ним? Чтобы он хоть немного научился чему-то другому, прежде чем придёт убивать?
Последний скул не ответила. Она смотрела на закат — золотой, тёплый, как когда-то в детстве, когда мать была жива, а мир казался проще.
— Я разрешила, потому что он — твоя кровь, — сказала она. — А я, сколько себя помню, собираю то, что другие выбросили. Тебя. Золотого Скворца. Её.
— Нет. Её я родила сама. Но она… она похожа на тебя. Такая же дикая. Такая же упрямая. И такая же одинокая, если не дать ей кого-то, кого можно любить.
Арко долго молчал. Солнце уже почти село, когда он наконец произнёс:
— Ты странная, Последний скул.
— Знаю, — усмехнулась она. — Ты это уже говорил.
Вскоре после этого разговора Феникс повёл Чертовку к лесу.
Они нашли Бастарда на поляне за долиной. Он спал, свернувшись клубком под старой сосной. Чёрная шерсть сливалась с тенями, только белые пятна выдавали его.
Чертовка подкралась на цыпочках — насколько это возможно для неуклюжего щенка — и ухватила зубами его хвост.
Бастард подскочил, как ошпаренный.
— Ты! — рявкнул он, оскалившись. — Убирайся!
Чертовка не убралась. Она сидела на безопасном расстоянии и улыбалась — той улыбкой, от которой таяли даже самые чёрные сердца.
— У тебя красивый хвост, — сказала она. — Пушистый.
— Я убью тебя, — прошипел Бастард.
Феникс и правда сидел в трёх шагах, спокойный, как скала. Он не вмешивался. Просто смотрел.
— Если тронешь её — я сломаю тебе хребет, — сказал он беззлобно. Констатация факта. — Мать велела следить.
Бастард скосил глаза на рыжего волка. Он знал, кто такой Феникс. Первый сын Последнего скула. Наследник. Сила, с которой лучше не связываться.
— Она знает обо мне? — спросил он, кивнув в сторону долины.
— Знает. И разрешила Чертовке приходить, — ответил Феникс. — Но приказала нам смотреть в оба.
Бастард усмехнулся. Криво, зло.
— Мудрая волчица. Боится, что я загрызу её ненаглядную дочку?
— Не боится. Просто уважает кровь, — сказал Феникс. — Даже твою.
Бастард замолчал. Он не ожидал такого. Что Последний скул — великая основательница, легенда — позволит своей младшей дочери встречаться с сыном Полночи. С тем, кого весь мир презирал.
Чертовка тем временем уже подкралась снова и вновь ухватила брата за хвост.
Она дёргала его хвост, пока Бастард не взбесился окончательно. Он развернулся, щёлкнул зубами у самого её носа — но не укусил. Не потому что не хотел. Потому что Феникс уже поднялся, и в его глазах зажглось предупреждение.
— Играй аккуратно, — сказал Феникс.
— Я не играю! — рявкнул Бастард.
— А она играет. Подстраивайся.
Чертовка тем временем уже забралась ему на спину и пыталась укусить за ухо. Бастард стоял, сжав зубы, и ненавидел себя за то, что не скидывает её.
Он не хотел привязываться. Не хотел чувствовать ничего к этой маленькой наглой волчице. Но когда она заснула у него на боку — просто заснула, пригревшись на чёрной шерсти, — он не сдвинулся с места.
Феникс смотрел на это и молчал.
— Она странная, — сказал наконец Бастард.
— Она наша, — ответил Феникс. — Привыкай.
Иногда приходила Скулые вихри. Не играть — наблюдать. Она сидела на холме вместе с Фениксом и смотрела, как Чертовка тиранит своего чёрного брата.
— Он не тронет её, — сказала Скулые вихри однажды.
Феникс посмотрел на сестру. В его огненных глазах была мудрость, которой не положено было быть в таком молодом волке.
— Потому что он её брат. Кровь. Мама ценит кровь больше всего на свете. И если есть шанс, что он станет чуть менее злым из-за Чертовки… почему она должна этот шанс отнимать?
Скулые вихри промолчала. Но осталась сидеть рядом.
Она вспомнила, как сама когда-то была маленькой. Как мать приняла Золотого Скворца — чужого щенка из кустов. Как не спросила, чей он, откуда. Просто прижала к груди и назвала сыном.
— Кровь не всегда там, где одна стая, — сказала Скулых вихри тихо. — Иногда она там, где любовь.
— Поэтому наша мать — великая, — сказал он. — Она видит то, чего не видят другие.
Они вместе следили за маленькой Чертовкой. И за чёрным волком, который делал вид, что ему всё равно.
Но когда Чертовка засыпала на его спине, Бастард не двигался. Часами. Пока солнце не садилось и луна не вставала на его место.
А в долине, у старой ивы, лежала Последний скул и смотрела в сторону леса. Её карие глаза были спокойны.
— Надеюсь, я не ошибаюсь в тебе, сын Полночи, — прошептала она ветру. — Надеюсь, в тебе есть что-то от отца. То, что я когда-то разглядела в нём.
Она закрыла глаза и представила маленького чёрного волчонка с зелёными глазами — того, кто рос без любви. И того, кто, возможно, однажды научится принимать её.
— Расти, Бастард, — прошептала она. — Расти и знай: в этой долине тебя всегда ждут. Даже если ты никогда не придёшь.
Ветер колыхнул её рыжую шерсть.
Глава четвёртая. Зависть
Не её. То, как она смеялась. Как бегала к матери. Как Феникс разрешал ей всё. Как Скулые вихри терпеливо учила её охотиться. Как Арко — его отец — смотрел на неё.
Бастард никогда не видел такого взгляда. Ни от матери. Ни от отца. Ни от кого.
— Почему ты злой? — спросила его однажды Чертовка.
Они лежали на поляне. Она — у него на боку. Он — глядя в небо.
— Потому что мир злой, — ответил он.
— Мир не злой. Мир просто… разный.
Он усмехнулся. Какая детская наивность.
— Ты не знаешь, каково это — когда тебя не любят, — сказал он. — Ты выросла в тепле. В заботе. У тебя есть стая, мать, отец. А у меня ничего.
Чертовка помолчала. А потом лизнула его в щёку.
— Теперь у тебя есть я, — сказала она.
Бастард отвернулся. Он не хотел, чтобы она видела его глаза.
Но внутри что-то дрогнуло. Маленькое, слабое, почти неживое. То, что он пытался убить в себе с рождения.
Он не хотел привязываться. Знал, что привязанность — это боль. Что любовь — это слабость. Что рано или поздно всё, к чему ты прикипел сердцем, умирает или уходит.
Он злился на неё за то, что она заставляла его чувствовать.
И ненавидел себя за то, что не мог уйти.
Глава пятая. Уход отца
Арко ушёл весной. После смерти Скул. Не прощаясь. Не объясняя.
Бастард узнал об этом от Чертовки.
— Папа ушёл, — сказала она, сидя на его поляне. Её алые глаза блестели от слёз, но она не плакала. — Он не вернётся.
Бастард молчал. Внутри поднялось что-то тёмное, горячее. Не горе — нет. Гнев.
— Он ушёл от тебя так же, как ушёл от меня, — сказал он. — Просто в другой день.
— Неправда! — крикнула Чертовка. — Он любил меня!
— Он не умеет любить, — ответил Бастард. — Ни меня. Ни тебя. Никого. Он просто… использовал вашу мать. Как мою. А когда надоело — ушёл.
Чертовка вскочила. Впервые в её алых глазах он увидел не любопытство — злость.
Она убежала. А Бастард остался сидеть под сосной и смотреть в небо.
Он знал, где отец. Следил за ним все эти луны. Знал, что Арко ушёл в горы — туда, где холодно и пусто. Туда, где можно умирать в одиночестве.
Как Листопад. Как все, кто боялся прощаться.
Бастард ждал. Дал отцу время — сколько? Луну? Две? Потом поднялся и пошёл.
Он нашёл Арко в расщелине между скалами. Старый чёрный волк лежал на камнях, и его разноцветные глаза — зелёный и красный — смотрели в небо.
— Ты пришёл, — сказал Арко без удивления.
Они молчали долго. Ветер свистел между скалами, неся холод и запах снега — даже весной здесь было зябко.
— Я не был тебе отцом, — сказал Арко. — Никогда. Я знал о тебе, но не хотел. Полночь не просила остаться.
— Она не просит. Она только убивает.
Арко повернул голову. Посмотрел на сына — чёрного, как он сам, с белыми пятнами, зелёными глазами и рваным ухом.
— Извиняешься? Ты? Арко, который смеялся над смертью? Который ни о чём не жалел?
— Я жалел о ней, — сказал Арко тихо. — О Скул. О Чертовке. О тебе.
— Убей меня, — сказал он. — Я готов.
Бастард стоял над ним. Чёрный на чёрном. Зелёные глаза на разноцветные.
— Я ненавидел тебя всю жизнь, — сказал Бастард. — За то, что ты не пришёл. За то, что выбрал их. За то, что она родилась в любви, а я — в ненависти.
— Ты даже не спросил, как меня зовут.
— Как тебя зовут? — спросил Арко. В его голосе не было насмешки. Только усталость.
— Бастард. Так назвали меня. Потому что я сын чудовища и его грязной интрижки.
— Красивое имя, — сказал Арко. — Сильное.
Бастард опустил голову. Вдохнул запах отца — чужой, но родной. В последний раз.
Быстро. Без мучений. Не так, как учила мать. По-своему.
Арко закрыл глаза. На его чёрной морде застыло что-то похожее на покой.
Бастард сидел над телом отца до самого заката. А потом встал и ушёл. Не оглядываясь.
Глава шестая. Гнев сестры
Кто-то из одиночек видел. Рассказал. Слухи полетели по лесу быстрее ветра: «Бастард убил Арко. Сын убил отца».
Она нашла его на той же поляне. Под старой сосной, где они когда-то играли. Где она дёргала его за хвост, а он делал вид, что злится.
— Ты убил его, — сказала Чертовка. Не вопрос. Утверждение.
Бастард сидел, положив голову на лапы. Не двигался, когда она подошла.
— Он был чудовищем. И он хотел этого. Попросил сам.
— Ты не знаешь его так, как я.
Маленькая, трёхцветная, с алыми глазами, полными слёз и ярости. Она кусала его. В плечо. В шею. В морду. Рвала шерсть, оставляла царапины, била лапами.
Он стоял, опустив голову, и позволял сестре делать с ним что угодно. Не рычал. Не защищался. Просто терпел.
— Как ты мог?! — кричала она, вцепившись ему в загривок. — Как ты мог?!
Она била его, пока не выбилась из сил. Пока слёзы не залили глаза, и она перестала видеть.
А потом упала на землю и заплакала. По щенячьи. Навзрыд. Так, как не плакала даже когда умерла мать.
Бастард смотрел на неё. На маленькую дрожащую волчицу, которая любила отца так сильно, что не могла простить.
Он хотел лизнуть её. Утешить. Сказать, что всё будет хорошо.
Но он не умел. Никогда не умел.
Он вздохнул. Глубоко, тяжело. А потом грубо оттолкнул её — так, чтобы она поняла: не подходи.
Чертовка подняла голову. В её алых глазах была боль. И надежда.
— Бастард, пожалуйста… — прошептала она. — Ты мой брат. Мы одной крови. Не уходи.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Зелёные глаза — как весенние листья — встретились с алыми.
— Мы разной крови, — сказал он. — Ты — любовь. Я — ненависть. Мы не можем быть рядом.
— Можем! — крикнула она. — Я не боюсь тебя!
— А я боюсь тебя, — сказал он тихо. Так тихо, что она едва расслышала.
Он боялся не её. Он боялся того, что она заставляла его чувствовать. Любовь. Привязанность. Слабость.
Бастард развернулся и ушёл. Молча. Как отец. Как всегда уходили те, кто не умел прощаться.
— Вернись! — кричала Чертовка ему вслед. — Вернись, пожалуйста!
Она сидела на поляне, маленькая и одинокая, и смотрела в лес, где растворилась чёрная тень брата.
— Я всё равно буду любить тебя, — прошептала она в пустоту. — Даже если ты не хочешь. Даже если ты злой. Ты мой брат.
Ветер унёс её слова в чащу. Бастард слышал их. Он всегда слышал.
Та, кто не плачет
Полночь узнала о смерти Арко от случайного одиночки.
— Его убили, — сказал тот, не зная, кто перед ним. — В горах. Сын. Чёрный волк с зелёными глазами.
Полночь моргнула. Один раз. Два.
Одиночка попятился, поняв, кому только что рассказал новость.
Она ушла в горы на следующий день. Не чтобы оплакать. Не чтобы отомстить. Просто посмотреть.
Тело Арко уже начали растаскивать падальщики. Полночь отогнала их одним рыком и обошла останки.
— Ты был глупым, — сказала она мёртвому. — Влюбился в ту рыжую. Стал мягким. А мягкие умирают первыми.
Она помолчала. Ветер трепал её серую шерсть.
— Ты был хорошим инструментом, — добавила она. — Я убила с твоей помощью три большие стаи. Спасибо.
Она не плакала. В этом не было смысла.
Полночь развернулась и ушла. Не оглядываясь.
По пути обратно она встретила молодого волка — наглого, самоуверенного.
Он попытался заговорить с ней. Пригласить на охоту.
Она убила его. Легко, быстро, почти нежно.
— Хороший день, — сказала она, облизывая окровавленные клыки. И растворилась в лесу — серая тень, которую боялись даже горы.
Она не знала (и не хотела знать), что её сын — Бастард — стал страхом горы. Что её бывший любовник — Арко — умер, попросив прощения.
Эпилог. Два одиночества
Чертовка стала взрослой — телом всё ещё маленькой, но душой огромной. Она любила, помогала, защищала. И каждый день, проходя мимо старой сосны на краю леса, останавливалась на мгновение.
Бастард ушёл далеко в горы. Там, где холодно и пусто, где никто не ждёт и не плачет. Он стал страхом горы — легендой, которой пугают щенков. Сильнейшим волком своего времени.
Он никого не любил. Ни к кому не привязывался.
Но иногда, по ночам, когда луна висела низко и тяжело, он спускался к долине. Стоял на краю и смотрел на огни стаи.
Маленький трёхцветный силуэт мелькал среди волков. Алая точка — её глаза — горела в темноте.
Она никогда его не видела. Он делал так, чтобы не видела.
— Ты счастлива? — шептал он в пустоту.
Бастард уходил до рассвета. И каждый раз клялся себе, что это в последний.
Потому что кровь знает кровь.
Даже если одна из них родилась в любви, а другая — в ненависти.
Даже если один научился убивать, а другая — прощать.
И ничего на свете не могло этого изменить.
Автор идеи - Симона Наоменко
Художник - Соня Наоменко
Художник - Лампа