Закрытый протокол
Кабинет России пах бумажной пылью, старым деревом и почему-то больничным антисептиком.
Украина зашел без стука, неся в руках папку с новыми экономическими сводками. Статус старшего брата обязывал лично контролировать каждую подпись, которую ставил этот обновленный, одноглазый и пугающе послушный человек.
Но вместо того, чтобы увидеть Россию за разбором бумаг, Украина замер у порога.
Россия спал. Глубоко, беспробудно, прямо посреди дня. Он сидел в кресле, уронив тяжелую голову на сложенные на столе руки. Белые волосы растрепались, черная повязка на правом глазу слегка съехала. Дыхание было слишком ровным и тяжелым.
Украина нахмурился. Это было странно. Россия, конечно, быстро уставал из-за сбоев в организме после своего «обнуления», но чтобы вот так отрубиться в разгар рабочего дня?
— Эй, соня, — негромко позвал Украина, но брат даже не шевельнулся.
Вздохнув, Украина подошел ближе. На периферии сознания мелькнула привычная усталость, смешанная с глухим раздражением, но он заставил себя успокоиться. Падать в обморок от переутомления России сейчас было никак нельзя — ВОЗ и так наблюдал за ним под микроскопом, а США с Китаем только и ждали повода заявить, что Украина не справляется со своими обязанностями.
Решив не будить его пару минут, Украина принялся молча наводить порядок на заваленном столе. Он сдвинул в сторону стопку отчетов, поднял упавшую ручку, и вдруг его взгляд зацепился за край пластиковой упаковки, торчащей из-под папки.
Украина недовольно поморщился. По строгому закрытому протоколу ООН, Россия имел право принимать только то, что выдавал лично представитель ВОЗ. Буквально поштучно, под строжайшим контролем, сверяя каждую дозу. Никто в мире на законодательном уровне не имел права пичкать Россию сторонними препаратами — это было слишком опасно для его нестабильного государственного тела.
«Когда это ВОЗ начал выдавать лекарства целыми пачками?» — раздраженно подумал Украина, вытягивая коробку. — «Обычно они трясутся над каждой капсулой...»
Он повернул картонную упаковку к свету, и его сердце пропустило удар. А пальцы мгновенно заледенели.
На белом картоне не было никаких логотипов международных медицинских организаций. Вместо этого там красовался отчетливый, тисненый золотом двуглавый орел и эмблема «Единой России». Ниже шел какой-то мелкий шрифт, мешанина из аббревиатур оборонных ведомств и непонятных химических формул госзаказа. Местные, государственные таблетки. Из каких-то старых, засекреченных запасов прежней власти, о которых никто не должен был знать. Бог знает, где этот амнезийный дурак их вообще откопал. И сколько успел выпить.
Взгляд Украины метнулся к России. Лицо брата казалось неестественно бледным, даже для его альбинизма. На губах запеклась тонкая полоска крови — снова прикусил язык во сне своим непривычно острым клыком. Или это побочный эффект?
Папка с документами с грохотом полетела на пол.
— Россия! Россия, блядь, очнись! — Украина рванулся к креслу, хватая брата за плечи и с силой встряхивая.
Большое тело отозвалось тяжелой, ватной покорностью. Россия только глухо замычал, едва приоткрыв левый, красный от природы глаз. Взгляд был абсолютно затуманенным, зрачок расширен во всю радужку. Он явно не соображал, где находится и кто перед ним.
— Ты что сожрал?! Откуда это?! — кричал Украина, одной рукой пытаясь удержать заваливающегося брата, а другой лихорадочно вытаскивая из кармана телефон. Пальцы дрожали, не попадая по экрану. — Алло! Скорую мне сюда! Живо, блядь! Срочную бригаду реанимации в кабинет России! Да мне плевать на протоколы ООН, везите кого угодно, хоть военных медиков! Кому сказал, быстрее!
Он сбросил вызов и схватил пачку со стола, судорожно проверяя, сколько ячеек пусты. Внутри всё горело от подступающей паники и ярости.
Этот идиот, этот послушный, вежливый «чистый лист» чуть не угробил себя прямо у него под носом.
— Что это за дрянь?.. Что это, блять, такое? Экспериментальные стимуляторы старого режима? Наркотики? Попытка вернуть память? — Украина хрипел, почти задыхаясь, и снова затряс Россию, пытаясь удержать его в сознании до приезда врачей. — Не смей отключаться, слышишь меня?! Смотри на меня! Россия!
Россия лишь слабо, доверчиво прижался лбом к плечу Украины, тихо выдохнув:
— Тёплый... Старший, мне... странно...
А Украина держал его, чувствуя, как внутри всё рушится от дикого, первобытного страха за брата, которого он, как думал, когда-то ненавидел.
Врачи влетели в кабинет ровно в тот момент, когда Россия начал заваливаться набок. Украина удерживал его за плечи, чувствуя, как под тканью пиджака перекатываются жесткие, налитые свинцом мышцы. Россия не жалобно скулил — он глухо, утробно рычал, не осознавая себя от дикой боли, пока его сердце пыталось пробить грудную клетку.
— Реанимационный набор! Быстро! Фиксируйте его, он разнесет тут всё! — заорал бледный как стена главврач, оценив масштаб катастрофы.
Кабинет мгновенно заполнился криками и хаосом. Медики хватали Россию за руки, пытаясь уложить на кушетку, но тот вслепую, рефлекторно отбрасывал их от себя. Даже с намертво стертой памятью его тело помнило, как защищаться. Украина послушно отступил на шаг, но коробку с тисненым золотым орлом из рук так и не выпустил — сжал картон до хруста.
— Что с ним? Какое вещество?! — крикнул врач, накладывая манжету тонометра прямо поверх разорванного в потасовке рукава России.
— Вот, — Украина наотмашь швырнул пачку на стол. — Нашел у него. Это со старых складов «Единой России».
Врач мазнул взглядом по эмблеме, и его лицо перекосило от неподдельного страха перед тем, с чем им пришлось столкнуться:
— Твою мать... Это боевой психостимулятор спецназа. Из тех тяжелых наркотиков, что кололи и давали высшим чинам в разгар СВО. Эта дрянь заставляла организм работать на пределе, «правильно» и без сбоев, полностью блокируя усталость, страх и болевой порог. Для его нестабильного, едва восстанавливающегося государственного тела это... это доза, способная выжечь нервную систему к чертям. У него же мозг сейчас пустой, он не готов к такой нагрузке!
— ЧСС — сто шестьдесят! Давление критическое! — выкрикнул фельдшер, лихорадочно набирая антидот в шприц. — Он сейчас выдаст инфаркт!
У Украины в ушах оглушительно зазвенело.
Он ведь знал, что спецслужбы последние недели перерывали всю страну носом. Они зачищали любые остатки прежнего режима, ликвидировали тайные архивы, уничтожали опасные улики и склады с этой дрянью. Те, кто проводил зачистку, божились, что уничтожили абсолютно всё. Выжгли дотла.
«Откуда?!» — яростно стучало в висках у Украины. — «Где этот идиот её откопал?!»
Россия ведь почти не выходил один. Неужели во время какой-то короткой прогулки по коридорам власти его тяжелый, цепкий взгляд наткнулся на забытый, завалившийся за плинтус тайник? Нашел коробку со знакомым словом «Россия», ничего не понял своим обнуленным разумом, но подчинился какому-то глубинному, системному рефлексу из прошлого — «в условиях кризиса прими препарат» — и просто выпил. Выпил, даже не зная, что это яд.
— Готовим детоксикацию! Ставь катетер, живо! — командовал главврач, пока двое фельдшеров с трудом удерживали бьющегося в судорогах гиганта.
Россия на кушетке резко выгнулся. Черная повязка окончательно съехала, обнажая шрам на месте правого глаза. Его левый, красный от альбинизма глаз бешено вращался, наливаясь кровью. Тяжелые когтистые пальцы с хрустом вонзились в кожаную обивку кушетки, разрывая её в клочья. Боевая химия старого режима намертво сцепилась с его организмом, и Россия не сдавался — он яростно, ядовито боролся за выживание.
— Старший... — глухо, яростно вытолкнул он сквозь плотно сжатые зубы. Из прикушенного языка снова потекла темная струя крови. Россия слепо рванулся вперед, вытягивая руку и пытаясь найти в этом тумане боли единственную опору. — Там... внутри... горит всё...
Украина не выдержал. Наплевав на протесты врачей, он шагнул вплотную, перехватил эту рвущую всё на своем пути ладонь брата и намертво сжал её обеими руками.
— Я здесь. Слышишь меня? Я здесь! — жестко, сорванным голосом крикнул Украина, в упор смотря в этот безумный красный глаз. — Не смей отключаться! Держись за меня, тварь ты имперская! Ты огромная страна, тебя эта химия старых уродов не сломает! Слышишь меня, Россия?! Борись, блять!
Дверь кабинета с грохотом разлетелась от удара. На пороге стоял запыхавшийся Беларусь. Он замер, переводя дикий, ошарашенный взгляд с бьющегося в яростных судорогах России на Украину, который мертвой хваткой удерживал брата.
— Что... что тут произошло? — тяжело дыша, спросил Беларусь, медленно осознавая весь ужас ситуации.
Украина медленно повернул к нему голову. В его глазах, обычно полных смертельной усталости, сейчас горела такая ледяная, бешеная и властная ярость старшего брата, что у Беларуси по спине пробежали мурашки.
— Спецслужбы сказали, что зачистили всё, — тихо, но отчетливо, сдерживая клокочущий внутри гнев, произнес Украина. — Они пропустили эту блядскую боевую улику. И наш «чистый лист» её сожрал. Если он сейчас загнется... клянусь, Беларусь, я лично найду и уничтожу каждого, кто отвечал за эту гребаную зачистку.
Шесть часов ада закончились тем, что Россия спокойно сидел за столом в своей палате и методично уничтожал обед.
Капельницы были сорваны и отброшены в сторону — как только детоксикационный раствор вымыл из крови ядовитый стимулятор, его чудовищный, аномальный организм просто взял и перезапустился. Белые волосы всё еще были влажными от пота, кожа отливала мертвенной бледностью альбинизма, но тяжелые челюсти двигались уверенно. Он подцепил вилкой очередной соленый огурец, с хрустом вонзил в него острые зубы и совершенно ровным, вежливым голосом произнес:
— Ну, кто же знал, что это не парацетамол.
Беларусь, стоявший у косяка двери со скрещенными на груди руками, практически физически чувствовал, как от сидящего рядом Украины волнами исходит тяжелый, удушливый жар. Украина не двигался. Он сидел на жестком стуле, уставившись в одну точку на скатерти, и от него перло такой дикой, концентрированной смесью ярости, первобытного страха и глухого, болезненного облегчения.
Организм этой имперской твари устоял. Снова. Выдержал дозу боевой химии, которая обычного человека превратила бы в овощ с выжженным мозгом.
Украина медленно, очень медленно поднял голову. Его пальцы, лежащие на коленях, сжались так, что костяшки побелели, а когти едва не прорвали ткань брюк.
— Парацетамол, — тихо, опасно сипло повторил Украина. В его голосе не было жалости — там звенела чистая, концентрированная злоба старшего брата, который только что чуть не поседел от ужаса. — Ты... идиот. Твой гребаный «парацетамол» шесть часов назад едва не отправил тебя на кладбище. Ты понимаешь, что если бы я не зашел, ты бы уже остывал в этом кресле?!
Россия замер с занесенной над тарелкой вилкой. Левый красный глаз посмотрел на Украину с мягким, честным недоумением. В этом взгляде не было ни капли прежней ядовитой упертости — только искреннее, детское желание соответствовать правилам.
— Но ведь не отправил, — спокойно ответил он, чуть наклонив голову. — Ты же пришел. И спас. Спасибо, старший.
От этого «спасибо», сказанного абсолютно бездумно и послушно, Украину передернуло, словно от удара током. Он резко встал, с грохотом отодвинув стул, и шагнул к выходу из палаты, потому что если бы он остался здесь еще на секунду — он бы точно не сдержался и ударил этого вежливого монстра.
Беларусь молча отступил, давая брату дорогу, и проводил его тяжелым, понимающим взглядом. Система контроля, которую они так тщательно выстраивали вокруг «чистого листа», только что едва не разлетелась в щепки из-за одной забытой коробки.
Украина действительно перерыл всё. Каждый чертов сантиметр в кабинете России был перевернут вверх дном. Он не доверил эту работу ни спецслужбам, ни помощникам ООН. Он заперся внутри один и методично, с ледяной яростью уничтожал идеальный порядок, который сам же пытался здесь выстроить.
Книжные шкафы были опустошены, тяжелые дубовые панели стен простуканы до мозолей на костях, а дорогой ковер безжалостно сорван с паркета. Украина искал источник. Он не верил в случайности. Если одна смертоносная пачка оказалась на столе, значит, где-то пряталось что-то еще.
В самом углу, за тяжелым, неподъемным сейфом старого образца, который не двигали, кажется, со времен СССР. Панель плинтуса там едва заметно отошла. Украина рванул ее на себя с такой силой, что дерево с треском лопнуло, обнажая глубокую нишу в кирпичной кладке.
Там, покрытая слоем вековой пыли, лежала армейская аптечка специального назначения — тяжелый, серый пластиковый кейс с сорванными пломбами. Внутри аккуратными рядами были уложены ампулы, шприц-тюбики и те самые злополучные блистеры с золотыми орлами. На внутренней стороне крышки от руки, размашистым, до боли знакомым почерком прежней, жесткой версии России была выведена короткая инструкция: «Принимать при критическом сбое системы в условиях изоляции. Обеспечивает автономность до 72 часов».
Это был личный, неприкосновенный запас на случай затяжного военного кризиса или попытки ликвидации. Настоящий наркотический склад боевой химии старого режима, заныканный так глубоко, что никакие поверхностные зачистки ООН до него просто не добрались.
Украина сидел на полу среди разгромленного кабинета, сжимая в руках этот серый кейс, и чувствовал, как к горлу снова подступает та самая удушливая тошнота. Россия не искал это намеренно. Он действительно просто наткнулся на тайник, когда, возможно, случайно уронил за сейф ручку, и выпил «таблетку от головы», послушно среагировав на штамп госведомства.
Дверь тихо скрипнула. На пороге появился Беларусь, окинул взглядом хаос и остановился на пластиковом кейсе в руках брата.
— Нашел-таки, — негромко сказал он. — И что теперь будешь делать, «старший брат»? Если об этом узнает ВОЗ или американцы, они у нас его заберут под предлогом международной безопасности.
Украина медленно поднялся с пола, намертво захлопнув крышку аптечки. В его глазах не было сомнений — только холодный, жесткий расчет человека, который больше не позволит обстоятельствам управлять собой.
— Никто ничего не узнает, — отрезал Украина, пряча кейс в свою сумку. — Для всех это был разовый несчастный случай. А этот тайник… я лично зачищу всю страну, если понадобится. Но больше он к наследию отца не прикоснется.
Украина не просто забрал этот кейс — он пошел с ним прямиком к тому, кто нес за это первоочередную ответственность.
Дверь переговорной комнаты, где временно разместили представителей российской стороны, распахнулась от мощного удара ноги. Украина вошел быстрым, тяжелым шагом, и, не говоря ни слова, с размаху швырнул тяжелый серый кейс прямо на середину длинного полированного стола. Пластик оглушительно бахнул по дереву, проехался вперед и сбил в сторону чью-то чашку с остывшим чаем.
Москва, сидевший во главе стола с неизменно безупречной, но сейчас смертельно уставшей осанкой, даже не вздрогнул. Он медленно опустил взгляд на покрытый вековой пылью кейс, на сорванные пломбы, а затем перевел свои холодные глаза на тяжело дышащего блондина.
В комнате мгновенно повисла такая оглушительная, звенящая тишина, что было слышно, как в коридоре тикают часы. Беларусь, зашедший следом, молча прислонился к косяку двери, скрестив руки на груди — он пришел просто посмотреть, как Украина будет рвать и метать.
— Это что? — ровно, почти без интонации спросил Москва, хотя по тому, как едва заметно дернулся уголок его губ, было понятно: он прекрасно узнал вещь.
— Это то, из-за чего твой «чистый лист» шесть часов бился в предсмертных судорогах, пока из него кровь во все стороны хлестала! — наотмашь, не сдерживая клокочущую ярость, выплюнул Украина. Он уперся обеими руками в стол, нависая над Москвой, и его глаза горели бешеным, диким огнем. — Ваши спецслужбы отчитались, что зачистили всё! Вы божились, что выжгли любое упоминание о боевой химии прежнего режима! А я нахожу этот наркотический склад в его собственном кабинете, заныканный прямо за сейфом времен СССР!
Москва молчал. Его холеное лицо оставалось непроницаемой маской, но пальцы, лежащие на столе, едва заметно сжались в кулаки.
— Он нашел это и выпил, думая, что это парацетамол! — продолжал наступать Украина, и его голос сорвался на опасный, хриплый сип. — У него мозг обнулен, он рефлексы из прошлого считывает, как младенец! Ты понимаешь, что если бы его организм не устоял, вы бы сегодня хоронили свою страну окончательно?! И всю твою хваленую зачистку ООН и американцы пустили бы по миру!
— Мы не знали про этот тайник, — тихо, но жестко ответил Москва, наконец поднимая взгляд на Украину. В глубине его глаз промелькнула редкая, глухая вспышка вины, смешанная с раздражением. — Это личный спецзапас... старой верхушки. Документы на него были уничтожены еще в первые дни смены власти.
— Мне плевать, что вы знали, а что нет! — отрезал Украина, резко выпрямляясь. — Статус старшего брата сейчас на мне. И ответственность за то, чтобы этот одноглазый идиот не склеил ласты от вашего имперского наследства — тоже на мне.
Он резко потянул замок своей сумки и достал оттуда заполненный бланк письменных гарантий, который ему подписал ООН, с силой припечатав его ладонью рядом с кейсом.
— Забирайте свою дрянь и утилизируйте так, чтобы даже пепла не осталось. И если я найду в этой проклятой стране хотя бы еще один завалявшийся блистер, хотя бы одну ампулу — я перекрою вам допуск к нему окончательно. Никаких посещений, никаких «как он себя чувствует». Выжгу всё сам. Вы меня поняли?
Москва долго, тяжело смотрел на документ, затем на кейс. Наконец, он медленно кивнул, признавая поражение перед этой ледяной, яростной волей:
— Поняли. Второго раза не повторится, Украина.
Украина круто развернулся и стремительно вышел вон, бросив напоследок Беларуси короткое: «Пошли». Ему нужно было вернуться в палату к России — проверить, не решил ли тот «закусить соленым огурцом» еще какую-нибудь найденную глупость.
Вся эта тяжелая, удушающая ситуация заставляла Москву молча молчать в тряпочку и перед Киевом, и перед Украиной. Дело было даже не в уязвленном самолюбии — у него сейчас попросту не было ни сил, ни желания на прежнюю имперскую гордость. Организм столицы, как и вся государственная система, едва функционировал после тяжелейшего кризиса. Но что Москва продолжал делать с особым упорством — так это избегать оставаться наедине со своим старшим братом, Киевом, а теперь еще и Украина получил этот официальный, давящий титул от ООН.
Москва молча встал, тяжело опираясь руками о полированное дерево стола. В голове, очистившейся от первого шока, начали складываться логические цепочки.
Россия в его нынешнем состоянии «чистого листа» — вежливый, послушный, дезориентированный — не мог сам найти этот злополучный контейнер. Он не умел прятаться, не умел искать секретные шифры, он просто ждал указаний. Кто-то явно, намеренно подставлял Москву, подкинув или указав парню на этот тайник, чтобы спровоцировать международный скандал и лишить российскую сторону даже малейшего права голоса.
Глядя на серый пластиковый кейс, Москва негромко, но стальным тоном приказал своим помощникам:
— Уничтожить контейнер. Немедленно. Задокументировать ликвидацию до единой ампулы.
Хотя, если подумать холодным умом... чего вообще Украина ожидал от него в этой ситуации? Москва ведь не может до сих пор явиться в штаб-квартиру ООН со своими военными силами и лично обыскать кабинет России. Это было абсолютно не в его компетенции. Кабинет на международной территории обязаны были проверить и зачистить совершенно другие люди — службы безопасности ООН и ликвидационные комиссии.
Но Москва не стал оправдываться. Он промолчал. Украина сейчас действовал на разрывных, бешеных эмоциях, едва пережив шестичасовой кошмар в реанимации, и просто не подумал об этой очевидной детали.
«Ты не подумал, братец, — глядя на закрывшуюся за Украиной дверь, мрачно подумал Москва, и в его глазах впервые за долгое время блеснул опасный аналитический огонек. — На эмоциях ты обвинил меня. Но теперь, когда ты остынешь, ты тоже поймешь. Безопасность ООН дырявая. Или... кто-то изнутри помог этой пачке оказаться в руках России. И теперь об этом подумаю я».
Он медленно, преодолевая тупую боль в суставах, натянул строгий темно-синий костюм. Ткань легла привычно, но плечи казались непривычно тяжелыми. Подойдя к зеркалу, москвич открыл тюбик с плотным тональным кремом и принялся методично замазывать мертвенную бледность и глубокие, темные тени под глазами. Внутри всё еще горело после недавней революции, и каждое движение отзывалось адской болью во всем теле. Система перестраивалась наживую.
Закончив, он через силу улыбнулся своему отражению. Получилось жестко, натянуто.
— Ну и дрянь... — негромко выдохнул Москва, разглядывая этот фальшивый, глянцевый фасад.
Но делать было нечего. Ради своей страны, ради того, чтобы удержать ее от окончательного распада, пока Россия сидит в палате с чистым, обнуленным мозгом, Москва сделает что угодно. Абсолютно всё. Наступит на горло собственной гордости, подпишет любые унизительные протоколы и вытерпит любые крики.
Если с самого России международное сообщество сейчас градус напряжения немного сняло — его ведь официально признали жертвой, «чистым листом», который ни в чем не виноват, — то на Москву этот градус только поднялся. Мир не собирался прощать столицу. Его явно и открыто считали частью той самой старой, агрессивной системы, которая развязала войну и в итоге уничтожила самого Россию. Для дипломатов ООН, для США и Европы он был лицом прежнего режима.
Но Москве было глубоко плевать, что они там о нем думают. У него была цель.
Он застегнул запонки, поправил галстук и, выпрямив спину так, словно в нее вставили стальной штырь, вышел из комнаты. Наркотический кейс уже везли на ликвидацию, но в голове столицы вовсю крутились шестеренки. Раз зачистка ООН оказалась дырявой, раз кто-то посмел использовать остатки старой боевой химии против беззащитного России, значит, правила игры изменились. И Москва, несмотря на боль и международное давление, собирался найти этого кукловода первым.
Перенос фокуса на столицы делает эту политическую игру ещё более тонкой и опасной. В то время как сами страны адаптируются к новой реальности, именно их города-сердца ведут невидимую войну в кулуарах.
Москва шел по бесконечным, залитым холодным светом коридорам ООН так, словно под его ногами была не ковровая дорожка, а подиум. Идеальная осанка, безупречный разворот плеч, выверенный шаг. Тональный крем отлично скрывал мертвенный оттенок кожи, а жесткая, хищная полуулыбка, застывшая на губах, заставляла дипломатов из мелких комитетов торопливо вжиматься в стены при его приближении.
Никто из них не должен был заметить, что под дорогой тканью дорогого пиджака каждый сустав Москвы горел адским пламенем, а легкие при каждом вдохе словно заполнялись битым стеклом. Последствия недавней смены власти и разрушения старой системы до сих пор ломали его изнутри. Но Москва держал лицо до конца. Столица великой державы не имеет права хромать, особенно когда враги только и ждут ее падения.
У поворота к главному залу заседаний его уже ждали.
Вашингтон стоял, небрежно прислонившись к мраморной колонне и листая что-то в планшете. Американская столица выглядела раздражающе свежей, сытой и уверенной в себе. Услышав тяжелые, уверенные шаги москвича, он медленно поднял голову. На его лице отразилось разочарование — Вашингтон явно надеялся увидеть поверженного, сломленного противника, а не этот отутюженный кусок гранита.
— О, Москва, — Вашингтон картинно улыбнулся, отлипая от колонны и делая шаг навстречу. — Рад видеть тебя в строю. Я слышал, у вас там... в палате России произошел досадный инцидент с какими-то старыми медицинскими препаратами? ООН очень обеспокоен тем, что твоя внутренняя безопасность не способна контролировать даже личные вещи своего подопечного.
Москва остановился в двух шагах от него. Его улыбка не дрогнула ни на миллиметр, став лишь чуть более ледяной. Внутри него всё клокотало от ярости: Вашингтон узнал об инциденте слишком быстро. Будто сам приложил к этому руку.
— Твоя забота трогательна, Вашингтон, — ровно, с легким, едва уловимым московским акцентом произнес он. — Но не стоит проецировать свои внутренние проблемы на нас. Инцидент исчерпан. Препарат утилизирован службами безопасности. А вот то, что на международной территории ООН, которую охраняют твои хваленые специалисты, до сих пор находят неучтенные тайники... Вот это действительно повод для беспокойства. Может, вам обновить состав охраны? Стареете.
Глаза Вашингтона на секунду сузились. Бравада чуть померкла.
В этот же момент из боковой галереи мягкой, бесшумной походкой вышел Пекин. Китайская столица, как всегда, выглядел безукоризненно, двигаясь с той древней, неторопливой грацией, которая выдавала в нем игрока, мыслящего не днями, а веками. Его внимательный, темный взгляд скользнул по лицу Москвы, подмечая едва заметную дрожь в пальцах, которую москвич тут же спрятал, убрав руки в карманы.
— Господа, — негромко, но весомо прервал их Пекин. — Не стоит устраивать дискуссии в коридоре. Москва, у нас запланирована встреча по поводу новых логистических коридоров. Если твое... здоровье позволяет, нам пора пройти в кабинет.
— Мое здоровье в идеальном порядке, Пекин, — Москва перевел взгляд на союзника, давая понять, что видит его игру насквозь. — Я готов работать.
Он двинулся вперед, намеренно задев Вашингтона плечом — жестко, весомо, заставив американца сделать шаг назад. Москва знал: сейчас, в кабинете, начнется настоящий раунд. Пекин будет мягко давить, пытаясь забрать под себя остатки влияния, Вашингтон — душить санкциями и проверками ООН, а где-то в коридорах Киев уже начинает понимать, что дыра в безопасности находится прямо у него под носом.
Но Москва выдержит. Он заставит эту систему работать на себя, даже если для этого придется сжечь остатки собственных сил.
За закрытыми дверями кабинетов переговоры шли тяжело, но Москва держал лицо до самого конца, выжимая из себя остатки сил ради каждого пункта соглашений. Пекин вел игру тонко, Вашингтон — агрессивно, но москвич не уступил ни на дюйм.
Когда раунд закончился и столицы покинули зал, в полутемном коридоре ООН остался лишь один человек.
Киев стоял у окна, скрестив руки на груди. На его бледном лице читалась глубокая, свинцовая усталость. Он уже остыл от тех диких эмоций, которые притащил с собой Украина, и теперь, как мозг своей страны, анализировал ситуацию холодно и расчетливо. Киев прекрасно понимал: Россия не мог сам найти этот чертов кейс. Безопасность ООН была скомпрометирована, и в этой мутной воде кто-то третий пытался стравить их окончательно.
Услышав размеренный, подчеркнуто твердый шаг, Киев обернулся.
Москва шел один. Тональный крем все еще скрывал бледность, костюм сидел идеально, но Киев, слишком хорошо знавший брата, видел, какого титанического труда стоит Москве эта прямая спина и ровное дыхание.
— Нам нужно поговорить. Без Украины. И без ООН, — жестко, не требуя, а констатируя факт, произнес Киев, делая шаг навстречу младшему брату.
Москва даже не замедлил шаг. Его ледяной, пустой взгляд скользнул по Киеву, как по пустому месту, словно перед ним стояла прозрачная стеклянная стена. На губах москвича застыла все та же фальшивая, высокомерная полуулыбка, которую он надел еще утром перед зеркалом.
Он просто прошел мимо. Близко, едва не задев Киева плечом, обдав его шлейфом дорогого парфюма и запахом горького кофе.
— Москва, не паясничай, — в голосе Киева прорезался опасный металл, он развернулся вслед уходящему. — Ты прекрасно знаешь, что твой парень не сам нашел эту дрянь. Кто-то в этом здании водит нас за нос. Если мы не разберемся, в следующий раз его не откачают. Ты меня слышишь?
Младший брат продолжал идти по коридору. Внутри у Москвы все выло и разрывалось от адской боли, каждый шаг отдавался судорогами в позвоночнике, но он даже ухом не повел. Какое-то время назад он, возможно, развернулся бы и начал ядовито огрызаться, защищая остатки имперской гордости. Но не сейчас.
Сейчас у Москвы не было на это ни сил, ни, главное, желания. Оправдываться? Объяснять, что его компетенция не распространяется на охрану кабинетов ООН? Зачем? Пусть Киев думает, что хочет. Пусть Украина исходит яростью. Москва не собирался облегчать им задачу и делиться своими подозрениями. Он найдет виновного сам, своими методами.
Киев остановился, понимая, что его откровенно и глухо игнорируют. Он смотрел в спину удаляющемуся Москве — безупречно отутюженной, прямой и недосягаемой.
— Как был упрямой тварью, так и остался, — тихо, сквозь зубы бросил Киев, но в его глазах мелькнуло нечто похожее на мрачное уважение. Младший брат ломался, перестраивался наживую, но лицо держал до последнего вздоха.
Киев, конечно, не отступил. Развернувшись, он быстрыми, размашистыми шагами направился в сторону медицинского крыла. Ему нужно было срочно приструнить младшего брата, пока Москва на своей упрямой гордости не наделал глупостей, и лично проверить, как там Россия.
Киев до сих пор ни разу не заходил в палату к России — статус старшего брата официально забрал Украина, и именно он бегал вокруг «чистого листа». Теперь Киев мысленно костил себя последними словами за халатное отношение. Нужно было пойти самому. Надо было сразу, жестко спросить у России, как конкретно он нашёл эти таблетки, кто подсказал, где искать.
На секунду в голове Киева мелькнула скользкая, жуткая мысль: «А что, если никакого третьего участника нет? Что, если Москва сам?..»
Но Киев тут же с силой отбросил эту мысль. Кто в здравом уме станет убивать собственную страну? Да, для США и Китая пустой Россия — это лакомый кусок, но травить его боевыми психостимуляторами?.. А если они знали, что его аномальный организм выкарабкается, и это была лишь стратегическая проверка на прочность? Нет, риск слишком огромный. Ткань государственности — штука хрупкая, могли бы и убить. Кто станет так рисковать ради минутной провокации?
Киев остановился посреди коридора и тяжело потёр переносицу. Мысли путались, выстраиваясь в пугающие логические тупики. Безопасность ООН была дырявой, Москва уходил в глухую несознанку, а Украина действовал на чистых эмоциях.
План созрел быстро: сперва проведать этого проснувшегося «ребёнка» с белыми волосами, вытянуть из него всю правду, а уже потом… найти Москву и вытрясти из него остатки спеси.
Киев решительно толкнул тяжелую дверь медицинского блока.
Честно говоря, Киев не ожидал увидеть Россию в таком добром здравии. Он внутренне готовился к худшему: к бледной тени на больничной койке, к куче трубок и пищащим мониторам реанимации.
Вместо этого Россия спокойно сидел на постели и что-то читал, лениво перелистывая страницы здоровой рукой. Заметив вошедшего, он плавно повернул голову, и его левый, чистый красный глаз посмотрел на гостя с мягким любопытством.
— О, здравствуйте, Киев, — вежливо, без капли прежнего имперского веса отозвался блондин. — Вы редко ко мне заходите. Что-то хотели?
Киев мысленно хмыкнул. Ему стоило бы поучить парня правилам дипломатии и сказать, чтобы тот не был настолько прямолинейным в лоб. Хотя, с другой стороны, Киеву такая детская честность была только на руку. Пока что.
— Беспокоился за северных братьев, — Киев прошел вглубь палаты, пряча руки в карманы брюк и внимательно сканируя Россию взглядом. — Было интересно, как ты их нашел... Ну, те таблетки.
Россия тут же опустил голову, выглядя как абсолютно невинное дитя, которое поймали на мелкой шалости. Он неловко поправил съехавшую повязку на правом глазу.
— Прошу прощения. Они... они просто были в моем кабинете. И я... наверное, мне надо было сначала спросить, можно ли их брать...
— Як ти їх знайшов? — перебив его Киев, неосознанно переходя на родной язык. Его голос прозвучал чуть строже, заставив Россию вздрогнуть. — Сейф времен СССР не двигали десятилетиями. Панель за ним была прикручена намертво. Ты не мог просто случайно наткнуться на этот тайник, Россия. Кто тебе о нем рассказал?
Россия поднял на него свой единственный глаз, в котором теперь отразилась искренняя, глубокая растерянность. Было видно, что боевой стимулятор СВО все еще давал легкие побочные эффекты, заставляя его обнуленный мозг мучительно цепляться за обрывки воспоминаний последних суток.
Россия чуть замешкался. Чистый, напуганный ребёнок. Киев явно, на уровне первобытных инстинктов ощущал, что перед ним сидит дитя, которое просто боится, что кого-то из-за него накажут. Этот огромный альбинос с когтями и острыми зубами абсолютно не осознавал весь масштаб международной катастрофы. Он не хотел никого сдавать.
— Я... я спросил... одного человека из ООН, — тихо, виновато начал Россия, разглядывая свои простыни. — Когда ночью выходил из своего кабинета. Украина тогда спал, я не хотел его будить... На человеке была эмблема ООН. Я просто спросил, где могу получить медицинские таблетки от головы.
Киев замер, перестав тереть переносицу. Его взгляд намертво пригвоздил брата к подушкам.
— И что он? — жестко, едва сдерживая дыхание, спросил киевлянин.
— Он оторвался от своих документов, — Россия шмыгнул носом, левый глаз растерянно моргнул. — Сказал, чтобы я искал у себя в кабинете. Ибо их должны были занести строго по времени. Я ответил, что медперсонал ко мне вообще не заходил. А когда мы... мы оба вернулись в мой кабинет, на столе уже стояли эти таблетки. Он сразу ткнул меня в них пальцем. Сказал: «Вот видишь, смотри внимательно». Я и взял...
В палате воцарилась ледяная, звенящая тишина.
У Киева внутри всё перевернулось от глухой ярости. Значит, никакого тайника. Наркотический кейс «Единой России» действительно вытащили из-за сейфа, но сделал это кто-то из сотрудников самой системы ООН. Человек с эмблемой специально дождался, пока Россия выйдет, выставил боевой психостимулятор СВО прямо на рабочий стол, а потом разыграл перед амнезийным парнем спектакль, заставив его выпить яд.
Москва был прав. Это была чистая, спланированная подстава, чтобы окончательно уничтожить российскую сторону и дискредитировать Украину как старшего брата.
— Ты помнишь, как он выглядел? — Киев сделал шаг вперед, его голос вибрировал от опасного напряжения. — Рост, лицо, цвет волос? Какое у него было имя на бейдже?
Россия мучительно наморщил лоб, пытаясь заставить поврежденную химией память выдать хоть что-то, но лишь беспомощно покачал белой головой.
— Не помню... Там было темно в коридоре. Но... от него пахло чем-то сладким. И он очень странно улыбался.
Киев резко развернулся к двери. Логическая цепочка замкнулась. Теперь ему нужно было не просто приструнить Москву, а действовать с ним заодно. Ситуация вышла далеко за рамки семейных разборок — враг сидел прямо в главном аппарате ООН, и он координировал свои действия с кем-то из великих столиц.
Россия остался сидеть на кровати в пустой палате, растерянно моргая левым красным глазом. В голове всё ещё шумело от боевой химии старого режима, и он искренне пытался сообразить, всё ли сказал правильно. Вроде бы Украина — его строгий, но тёплый старший брат — ясно говорил, что Киеву и ему можно доверять и рассказывать всё как есть.
Тем временем Киев стремительно шёл по холодному коридору ООН, и внутри у него всё клокотало от ярости.
Этот чёртов тайник. Если таблетки не стояли на столе изначально, а их кто-то оперативно вытащил и подложил, значит, этот человек точно знал, где искать. Кто вообще мог знать секретные ходы и личные запасы прежней верхушки «Единой России»? Логика вела к одному-единственному источнику. Москва обязан был знать, чем занималась его прошлая власть.
Вся эта ситуация дико раздражала киевлянина. Один брат — Россия — обнулился до состояния невинного дитя и ничего не помнил, а второй — Москва — упрямо молчал как партизан, нагло игнорировал его в коридорах и строил из себя недосягаемую каменную глыбу.
«Ну уж нет, хватит», — зло подумал Киев, сжимая кулаки так, что затрещали кожаные перчатки.
Ему было абсолютно плевать на международную репутацию, на протоколы ООН и на то, что скажут Вашингтон с Пекином. Если младший добровольно не хочет открывать рот и идти на контакт, Киев лично схватит Москву за шкирку и потащит в закрытый кабинет на жёсткий мужской разговор. Москвич сам виноват, что довёл ситуацию до этой точки своей неуместной гордостью. Из-за его игры в молчанку Россия чуть не отдал концы прямо в штаб-квартире.
Киев круто завернул за угол, направляясь прямиком к дипломатическому крылу, где Москва пытался держать лицо перед остальными столицами.
На счастье Москвы, в этот момент он стоял в коридоре совершенно один. Облокотившись о холодную стену, он судорожно запивал очередную таблетку водой из пластикового стаканчика, пытаясь унять адскую боль в теле после революции. Из-за шума в ушах и жуткой усталости он не сразу заметил стремительно приближающиеся тяжелые шаги.
Чужая, огромная рука схватила его за шкирку и воротник костюма, словно плешивого котёнка, напрочь ломая весь безупречный фасад.
Москва от неожиданности жестоко подавился водой. Стаканчик выпал из пальцев, расплескав содержимое по дорогому паркету. Москвич согнулся, заходясь в хриплом кашле, пока плотный тональный крем на его лице шел пятнами от прихлынувшей к коже крови.
— Ты... ты какого хрена творишь?! — не выдержал он и возмущённо прошипел сквозь кашель, пытаясь вырваться из мертвой хватки, но пальцы старшего держали намертво.
— О, наконец-то меня заметил. Ну пошли, есть разговор, младший брат, — Киеву было плевать на церемонии. В его голосе звенел опасный металл, а в глазах горело упрямое желание докопаться до истины.
Киев потащил его за собой по коридору с такой дикой, непреклонной силой, что Москва, всё еще кашляя и едва перебирая ногами, просто вынужден был последовать за ним. Внутри у москвича всё закипало от бешеной, взрывоопасной смеси эмоций: уязвленная гордость, ярость от такого публичного унижения и глухой страх, что его физическую слабость сейчас увидят посторонние.
— Отпусти меня, придурок, я сам идти могу! — злобно шипел Москва, пытаясь поправить растерзанный воротник пиджака, пока Киев волок его в сторону пустых закрытых кабинетов.
Киев пинком открыл дверь первой попавшейся щитовой или архивной комнаты, зашвырнул младшего брата внутрь и с грохотом захлопнул дверь, отрезая их от всего мира.
От смеси дикого унижения и наглого нарушения личных границ Москва прямо кипел от злости. Его безупречный, замазанный тональным кремом фасад трещал по швам.
— Кто тебе давал право превышать полномочия?! — сорвался на шипение москвич, едва восстановив дыхание. Он тяжело опёрся о стеллаж с архивными папками, а его глаза горели такой бешеной яростью, что, казалось, могли прожечь в старшем брате дыру.
Киев лишь коротко хмыкнул, оставаясь стоять у закрытой двери. Он скрестил руки на груди, монументальный, спокойный и абсолютно непробиваемый для чужих истерик.
— Кто бы мне это говорил, мисс Вселенная, — ядовито парировал киевлянин, окинув младшего брата долгим, оценивающим взглядом. — Чья бы корова мычала про полномочия и личные границы.
Москва недовольно фыркнул. Понимая, что драться сейчас бессмысленно — тело после недавней революции до сих пор адски ломило, а суставы отзывались тупой болью, — он демонстративно отвернулся. Выпрямив спину, москвич брезгливо отряхнул лацканы дорогого пиджака и поправил сбившийся галстук, что-то недовольно и злобно бубня себе под нос. Он отчаянно пытался восстановить хотя бы жалкие остатки своего достоинства перед этим несносным блондином.
— Хватит строить из себя оскорблённую невинность, — оборвал его бубнёж Киев, и его голос мгновенно растерял всю иронию, став пугающе серьёзным. — Ты прекрасно понимаешь, почему ты здесь. Дело не в твоих амбициях и не в моей репутации. Дело в России.
Москва замер, перестав поправлять манжеты. Его взгляд снова метнулся к Киеву — холодный, настороженный, но уже без прежней слепой ярости.
— Я только что от него, — тише, но весомее добавил Киев, делая шаг вглубь тесной комнатушки. — Твой «чистый лист» пришёл в себя. И он рассказал, как у него на столе появилась та боевая дрянь спецназа. Логика ООН тут ни при чём, Москва. В этом здании крыса. И она знает про твои старые тайники Единой России больше, чем должна.
Голос Москвы неожиданно резко изменился, став серьёзным, холодным и деловым. От прежней раздражённости и попыток спасти униженное достоинство не осталось и следа — сейчас перед Киевом стояла столица огромной державы, мыслящая четко и жёстко.
— Даже я не знаю о скрытых запасах «Единой России», — отчеканил москвич, и его взгляд замер на лице старшего брата. — Он пичкал своими препаратами как барыга в последние месяцы. Ты хочешь сказать, что у этого старика тут, в самом аппарате ООН, остались свои люди?
Москва сделал глубокий вдох, который дался ему с видимым трудом, но осанку он больше не терял.
— Внутри страны никого из старой верхушки не осталось, — тихо, но весомо продолжил он, качнув головой. — Новая власть буквально силой вытравила всех крыс, подчистила все ведомства. Там сейчас настолько серьёзный надзор и паранойя, что на въезде и выезде проверяют даже меня. Каждый документ, каждый шаг. Из России эту дрянь привезти не могли. Значит, этот кейс лежал здесь, в Нью-Йорке, задолго до обнуления. И ждал своего часа.
Киев молчал, переваривая услышанное. Отрицать логику младшего брата было бессмысленно. Если внутренняя чистка в Москве была настолько тотальной, что под подозрение попал сам столичный город, то канал поставки или активации тайника находился прямо под носом у международной безопасности. Кто-то из тех, кто имел беспрепятственный доступ к кабинетам, вытащил старую заначку прежнего режима и подложил её России.
— Человек с эмблемой ООН, — негромко произнес Киев, отходя от двери. — Россия сказал, что встретил его ночью в коридоре. Этот ублюдок не просто знал про тайник. Он лично принёс таблетки на стол и заставил мелкого их выпить. И от него пахло чем-то сладким.
Москва прищурился, в его глазах вспыхнул опасный, аналитический блеск. Фасад «мисс Вселенной» окончательно сброшен. Теперь они оба понимали: им придётся действовать сообща, если они хотят защитить этот пустой, беззащитный «чистый лист» от тех, кто пытается переписать его историю чужой кровью.
— Чем-то сладким? — Москва тяжело опёрся обеими руками об архивную столешницу.
Его взгляд на секунду остекленел, а под плотным слоем тонального крема снова проступила мертвенная бледность. Москвич медленно закрыл глаза и опустил голову, уставившись в пол. В нём боролось огромное, почти непреодолимое желание промолчать, скрыть это, оставить внутри своей истерзанной системы. Но делать было абсолютно нечего — на кону стояла жизнь России.
— Чем-то сладким… пахли только очень сильные вещества, — только и мог Москва выдавить из себя глухим, едва узнаваемым шёпотом. — Я чувствовал точно такой же запах от РФ в…
Он запнулся, шумно сглотнув вставший в горле ком. Подробности дальше он рассказывать не стал, намертво сжав челюсти, но Киев и без слов всё понял по одной лишь названной дате.
Комната погрузилась в удушающую, гробовую тишину. Москва стоял, едва дыша от накативших воспоминаний о том безумном, страшном годе, когда прежняя верхушка плотно подсадила Россию на боевые психостимуляторы спецназа, чтобы заставить его работать на пределе в разгар СВО.
— Кто бы это ни был, — Москва резко открыл глаза, и в его левом зрачке блеснула холодная, зловещая догадка, — он сам сейчас находится под действием этих сильнейших веществ. Обычный человек в аппарате ООН не стал бы пахнуть этой дрянью. Наш диверсант сидит на этой химии. И он безумен.
Киев медленно отступил от стола, чувствуя, как по спине пробежал ощутимый мороз. Если исполнитель сам принимает эти наркотики старого режима, значит, в здании ООН орудует фанатик прежней системы, готовый пойти на любой суицидальный шаг, лишь бы вернуть прежнего, агрессивного Россию.
Киев перерыл абсолютно всё. Он часами проверял записи с камер наблюдения, поднимал медицинские книжки персонала и личные дела каждого сотрудника ООН. Вашингтон без лишних споров давал ему полный доступ к архивам, но при этом держался в стороне — он «ненавязчиво» крутился поблизости, регулярно интересуясь, как далеко продвинулся Киев. Столица Украины отвечал ему лишь короткими, холодными фразами, не собираясь делиться деталями расследования.
Но пока Киев копался в бумажках, он упустил главное. Он должен был сразу понять, что его младший брат не станет сидеть сложа руки. Москва пошёл искать убийцу сам, без его помощи.
И он его нашёл. Прямо сейчас, в одном из заброшенных, глухих секторов технического крыла ООН.
Москва судорожно зажимал рукой глубокую, сочащуюся кровью рану на боку и тяжело, со свистом дышал. Ткань дорогого синего костюма намокла и потемнела. Всё тело адски горело. Это, блять, был не человек. Обычный человек, даже натренированный охранник, просто физически не способен нанести ранение такой разрушительной, аномальной силы. Это была какая-то ведомственная система, ожившее наследие прошлого, накачанное той самой сладкой боевой химией СВО до полного безумия.
Москвич, стиснув зубы, чуть отполз назад по холодному полу, пачкая паркет кровью.
Перед ним, дёргаясь от нервного тика, стоял тот самый фанатик. Его зрачки были расширены, изо рта шла пена, и он что-то бессвязно, быстро трещал — какие-то старые лозунги, обрывки приказов прежней «Единой России» и требования «вернуть истинного Императора».
Москва только устало и горько простонал, привалившись спиной к стене. В голове крутилась одна яростная, злая мысль: «Тупая, блять, безопасность ООН со своими пацифистскими запретами на ношение оружия!» Самого Москвича на входе обыскали до трусов, отобрав всё, а у этого поехавшего террориста в руках был боевой клинок.
Фанатик сделал шаг вперёд, сладостно улыбаясь и занося оружие для финального удара. Москва приготовился драться голыми руками, понимая, что это может быть его последний раунд ради спасения России.
Ситуация критическая, Москва ранен и загнан в угол.
Киев вздрогнул, резко обернувшись и увидев Россию прямо у двери архивного кабинета. Тот передвигался пугающе бесшумно, словно огромный хищник, несмотря на свои габариты.
— Россия, сейчас же вернись в палату... — начал было Киев, пытаясь вернуть жесткий тон старшего брата, но блондин его перебил.
Голос России был неестественно глухим, низким и каким-то потусторонним. Из-за упавшей на лицо густой белой челки и съехавшей повязки выражения лица «мальца» практически не было видно. Но от его массивной фигуры веяло такой осязаемой, первобытной системной тревогой, что у Киева внутри всё сжалось.
— Где Москва? — отчетливо, без единой детской интонации спросил Россия.
Связь между страной и столицей сработала мгновенно и без всякой памяти. В ту секунду, когда Москва в техническом крыле захлебывался собственной кровью, зажимая глубокую рану, Россия в своей палате физически ощутил, как его собственное государственное тело пробивает резкая, фантомная боль. Его обнуленный разум не понимал причин, но рефлексы сработали четко: сердце его главного города останавливалось, и «чистый лист» пришел в движение.
Киев мгновенно перевел взгляд на экраны мониторов, судорожно ища сектор, который он еще не успел проверить. В голове набатом забила мысль: пока он копался в медкнижках под «ненавязчивым» присмотром Вашингтона, упрямый младший брат пошел ловить безумного диверсанта в одиночку. И, судя по состоянию России, Москва эту схватку проигрывал.
Ситуация накалена до предела: Москва ранен, а Россия готов разнести ООН, чтобы найти свою столицу.
Этот тон не имел ничего общего с неловкими, детскими расспросами «котёнка», к которым все успели привыкнуть за последние дни. Это был прямой, жесткий приказной тон, отголосок той самой колоссальной системной мощи, которая веками держала огромную территорию.
Киев даже не стал спорить. Все его инстинкты взвыли об опасности. Он резко повернулся к пульту управления камерами и с силой ударил по клавиатуре, переключая вызовы на закрытые технические сектора цокольного этажа. Экран моргнул один раз, второй — и на третьем мониторе, в полутемном коридоре архива, они увидели это.
Москва лежал на полу, спиной к стене, судорожно зажимая глубокую рану на боку, из которой сквозь пальцы толчками вытекала темная государственная кровь. А над ним, безумно скалясь и дергаясь от передозировки сладкой боевой химии, заносил тяжелый армейский клинок фанатик в форме сотрудника безопасности ООН.
— Твою мать, цокольный этаж, архивный сектор «С»! — выкрикнул Киев, выдергивая из кобуры табельное оружие, наплевать на все запреты и протоколы.
Как только точка нахождения Москвы была озвучена, «чистый лист» сорвался с места. Он двигался с такой чудовищной, неестественной скоростью, что Киев едва успевал за ним. Белые волосы альбиноса развевались, а когтистые пальцы на ходу сдирали с лица ставшую ненужной повязку, обнажая пустую глазницу со шрамом. Связь страны со своей раненой столицей выжгла в нем остатки амнезийной мягкости — сейчас им двигал чистый, первобытный рефлекс защиты своего сердца.
Они влетели на техническую лестницу. Киев тяжело дышал, перепрыгивая через три ступеньки, а впереди него безмолвной, карающей бурей несся Россия, готовый разорвать любого, кто посмел прикоснуться к Москве.
Россия с треском, с корнем вырвал из стены толстую металлическую трубу, сминая крепежи и выдирая куски штукатурки вместе с проводкой. Фанатик не успел даже завершить замах — тяжелый кусок железа со свистом рассек воздух и с глухим, костяным хрустом обрушился прямо на его череп.
Удар был такой чудовищной силы, что голову террориста буквально вмяло в плечи, превращая ее в кровавое месиво. Но Россия не остановился. В его единственном, налившемся кровью глазу горело такое первобытное, яростное безумие, перед которым бледнели любые стимуляторы СВО. Он продолжал методично, с глухим рычанием опускать трубу раз за разом, превращая тело фанатика под собой в сплошную кашу из костей, плоти и разорванной формы ООН.
— Не смей приближаться к моей столице, дрянь, — глухо, страшно прорычал Россия, и этот голос вибрировал от мощи ядерной сверхдержавы, напрочь смывая образ послушного «котёнка».
Киев, влетевший в архивный сектор следом, замер на пороге. Он крепко сжимал пистолет, но оружие ему не понадобилось. Вокруг летели брызги крови, тяжелое железо глухо билось о бетон, а посреди этого ада стоял огромный, тяжело дышащий альбинос с окровавленными белыми волосами. Связь со столицей выжгла амнезию, вернув на место самого опасного хищника в мире.
Киев быстро перевел взгляд на стену. Москва лежал без сознания, его рука бессильно соскользнула с раны на боку, а лицо под слоем тонального крема стало совсем серым. Кровь продолжала толчками хлестать на пол.
— Россия, хватит! Угомонись, блять, он мертв! — крикнул Киев, не рискуя подходить вплотную к безумному брату. — Москве нужна помощь! Если ты сейчас не остановишься, твоя столица просто сдохнет от потери крови!
Слово «столица» сработало как предохранитель. Россия замер, тяжело вздымая грудь. Железная труба с глухим стуком выпала из его когтистых, испачканных в крови пальцев. Он медленно повернул голову к Москве, и его левый красный глаз сузился. Забыв про Киева и про растерзанного фанатика, Россия рванулся к стене, тяжело опустился на колени прямо в лужу крови и осторожно, с пугающей собственнической нежностью прижал бесчувственное, израненное тело Москвы к своей широкой груди.
— Держись... — хрипло выдохнул Россия, закрывая рану москвича своей огромной ладонью. — Слышишь? Я не отдам тебя. Больше никто не посмеет.
Ситуация принимает невероятный оборот — Россия вернул силу, чтобы спасти Москву, а в коридорах ООН лежит труп диверсанта.
Россия с диким треском вырвал из стены тяжелую металлическую трубу, с мясом выдирая бетонные крепления и искрящую проводку. Фанатик не успел даже завершить свой замах — толстый кусок железа со свистом рассек воздух и с глухим, ужасающим хрустом обрушился прямо на его череп.
Голову террориста буквально вмяло в плечи, но Россия не остановился. В его единственном, налившемся кровью глазу горело такое первобытное, ядовитое системное безумие, перед которым бледнели любые стимуляторы. Он продолжал методично, с глухим утробным рычанием опускать трубу раз за разом, превращая то, что секунду назад было человеком, в сплошную кашу из костей, плоти и разорванной формы ООН.
Вся амнезийная мягкость, вся навязанная вежливость «котёнка» были выжжены подчистую одной лишь угрозой его сердцу.
Россия опомнился только от резкого, командного голоса Киева, который эхом разнесся по бетонному полутехническому сектору. Альбинос замер, тяжело и хрипло вздымая грудь. Окровавленный кусок трубы с глухим стуком вывалился из его пальцев. Россия даже не посмотрел под ноги — он был с головы до ног перепачкан чужой кровью, возможно, даже кусками чужих органов, но его это абсолютно никак не смущало. Для хищника такого масштаба это была лишь грязь после удачной охоты.
Он бросился к стене, где лежал Москва. Тяжело упав на колени прямо в расползающуюся лужу крови, Россия с пугающей, собственнической бережностью подхватил израненное, обмякшее тело своей столицы.
Москва был без сознания. Его лицо под размазанным тональным кремом отливало смертельной серостью, а из глубокой раны на боку толчками выплескивалась жизнь.
— Не отдам, — глухо, страшно прорычал Россия, намертво прижимая бесчувственного москвича к своей широкой груди и закрывая его рану огромной, испачканной в чужой плоти ладонью. — Моё. Слышишь, Киев? Моё.
Киев стоял в паре шагов, крепко сжимая пистолет в опустившейся руке. Его мутило от открывшейся картины бойни, но мозг уже лихорадочно просчитывал последствия. Россия не просто вспомнил, как защищаться — он вернул себе пугающую боевую ауру империи, и теперь удерживал едва живого Москву так, словно готов был сожрать любого, кто сделает шаг навстречу.
Ситуация дошла до предела: фанатик уничтожен, Москва на грани смерти, а Россия впал в состояние яростной защиты.
Россия сидел на полу, всё ещё с ног до головы перепачканный чужой кровью и ошмётками плоти. Его это по-прежнему совершенно не волновало — огромный альбинос неподвижно возвышался посреди разгромленного архивного сектора. Но теперь Москва уже был в сознании.
Москвич полулежал, опираясь спиной на широкую грудь своей страны. Он был смертельно бледен, морщился от невыносимой боли в забинтованном боку, но его губы упрямо шевелились. Киев, стоявший чуть поодаль у полуразрушенной стены, по выражению лица младшего брата мог безошибочно сказать: Москва вовсю отчитывал Россию.
Даже едва дыша после глубокого ранения, столичный город ядовито и жёстко шипел на парня за то, что тот устроил эту бессмысленную, грязную бойню прямо в здании ООН, раскатав террориста в кашу и подставив их под жесточайший международный удар.
Россия на все эти приглушённые нотации только спокойно наклонил голову вбок. На его лице снова проступило то самое мягкое, честное выражение «чистого листа», а единственный левый глаз посмотрел на Москву с лёгким, детским недоумением. Он просто пожал своими широкими плечами и глухо, вежливо ответил:
— Но ведь ты жив. Я должен был тебя защитить.
У Москвы после этих слов просто не нашлось что сказать. Его прежняя гордость и столичная спесь разбились об эту пугающую, абсолютную преданность обнулённого гиганта. Москвич лишь тяжело, обречённо вздохнул, прикрыв глаза, и затих, позволяя России крепче сжимать себя в объятиях.
Киев, наблюдавший за этой картиной, прислонился спиной к бетонному косяку и тяжело, судорожно выдохнул. В голове набатом стучала одна-единственная, паническая мысль.
Боже. Как это сейчас объяснить Украине?
Украина прямо сейчас находился на важнейшем международном совещании с высшим руководством ООН, Китая и США, пытаясь удержать баланс сил. И именно ему Киев до этого дал твёрдую, нерушимую клятву, что лично присмотрит за Россией и Москвой, пока тот занят. А в итоге? Младший брат едва не погиб от рук безумного диверсанта, а «послушный котёнок» Россия за секунду превратился в первобытного монстра, расчленил трубу о чужую голову и теперь сидит в луже крови, намертво присвоив себе раненую столицу.
Дверь лифта в конце технического коридора глухо звякнула. Шаги приближались. Киеву нужно было срочно что-то решать с этой окровавленной сценой, пока их не застукала охрана ООН во главе с Вашингтоном.
Ситуация зашла в тупик, и Киеву пора действовать.
Шаги приближались со стороны лифта, и Киев чувствовал, как у него внутри всё сжимается от чистой, концентрированной паники. Он судорожно спрятал пистолет обратно под пиджак и сделал два шага вперёд, нависая над этой дикой, окровавленной парочкой.
— Так, живо встали! Оба! — шёпотом, но безумно яростно приказал Киев, хватая Москву под здоровую руку, чтобы помочь ему подняться. — Москва, зажми свой бок и не смей дохнуть у меня на глазах. Россия, брось эту хрень и спрячь когти, быстро!
Россия послушно встал, бережно удерживая Москву за талию и практически полностью перенося его тяжесть на себя. На его лице снова застыло то самое вежливое, непонимающее выражение лица, словно он не понимал, почему Киев так нервничает. Подумаешь, кровь. Подумаешь, органы на стенах. Главное — Москва дышит.
— Киев? Что здесь... — раздался резкий, звонкий голос со стороны входа.
Это был не Вашингтон. И не охрана.
На пороге технического сектора стоял Украина. Судя по его взъерошенным блондинистым волосам, расстёгнутому верхнему вороху рубашки и тяжело вздымающейся груди, он просто сбежал с этого важного совещания, почувствовав неладное по своей государственной связи.
Украина замер. Его взгляд медленно переместился с кровавого месива на полу, которое когда-то было сотрудником ООН, на перепачканного с головы до ног Россию, а затем — на раненого, бледного Москву, который едва держался на ногах, утыкаясь носом в плечо своей страны.
В архивной комнате повисла такая оглушительная тишина, что было слышно, как капает кровь с металлической трубы. Киев зажмурился, мысленно прощаясь со своей репутацией и готовясь к тому, что Украина сейчас просто разнесёт это крыло ООН на куски от ярости. Он ведь клялся присмотреть за ними.
Украина медленно перевёл взгляд на Киева. В его глазах, ещё секунду назад горевших политическим расчётом, сейчас отразился такой дикий, первобытный ужас и шок, что он даже не смог закричать.
— Вы... вы что, блять, тут устроили? — едва слышно, осипшим от подступившего к горлу комка голосом выдавил из себя Украина. Он сделал шаг назад, упираясь рукой в косяк двери, потому что у него самого от этой картины мелко задрожали колени. — Киев... я оставил тебя всего на час. Всего на один блядский час!
— Это не то, что ты думаешь, — быстро, на автомате попытался вставить Киев, хотя сам понимал, насколько жалко это звучит на фоне раскатанного в кашу трупа.
— Не то?! — Украина наконец сорвался на глухой, яростный шёпот, стремительно подлетая к ним и хватая Россию за предплечье. Его пальцы мгновенно испачкались в чужой крови. — Он весь в дерьме! В чужих кишках! Наш «чистый лист», который ещё утром соленые огурцы вилкой подцепить не мог! Россия, ты что сделал?!
Россия чуть наклонил голову, бережно прижимая к себе тихо простонавшего от боли Москву, и совершенно спокойно, вежливо ответил старшему брату:
— На Москву напали. Я защищал своё сердце, Украина. Ты ведь сам говорил, что я должен слушаться рефлексов.
Украина отшатнулся, шумно втянув ртом воздух. Он посмотрел на Москву — тот сквозь зубы тихо шипел, пытаясь то ли заставить Россию замолчать, то ли просто не потерять сознание окончательно. Фасад «мисс Вселенной» у младшего брата был разрушен полностью: тональный крем смыло потом и кровью, обнажая смертельную серость кожи.
— Так, — Украина резко взял себя в руки, и в его глазах вспыхнул холодный, жёсткий разум старшего брата, который выжил в условиях многолетней войны. — Киев, бери Москву. Ведём его через технический ход в мою личную комнату, минуя общие коридоры. Никаких официальных врачей ООН — они тут же доложат Вашингтону. Я сам заштопаю его рану, у меня есть армейская аптечка.
Он повернулся к России и сильно, весомо встряхнул его за плечо, заставляя посмотреть себе в глаза:
— А ты... котёнок хренов... идёшь со мной в душ. Буду отмывать тебя от этого кошмара, пока нас не застукал Пекин. Если кто-то увидит тебя в таком виде — нам всем конец. Двигайтесь, живо!
— А с трупом что делать? — совершенно невинно спросил Россия, наклонив голову набок с таким видом, будто они в спешке просто забыли помыть сковородку после ужина.
Украина, который уже разворачивался, чтобы тащить Москву, замер на месте, словно наткнулся на невидимую стену. Его плечи судорожно дернулись. Он медленно, очень медленно повернул голову назад. На его лице отразилась такая дикая, зловещая смесь изнеможения и желания совершить еще одно убийство, что Киев превентивно сделал шаг назад.
— С кем? — зловещим шёпотом переспросил Украина, у которого от этого «детского» вопроса окончательно начал дергаться левый глаз. — С тем кровавым пюре, которое ты оставил на полу?!
— Ну да, — Россия пожал плечами, бережно перехватывая бледного Москву поудобнее, чтобы тот не сползал. — Он лежит там. И мешает.
Москва, который до этого тихо хрипел, утыкаясь носом в плечо своей страны, нашел в себе силы слабо поднять голову. Окинув мутным взглядом то, что осталось от фанатика «Единой России», он поморщился и из последних сил выдавил:
— Идиот... Ты не мог... аккуратнее?.. Теперь это... хрен отмоешь...
— Заткнитесь оба, блять! Прекратите обсуждать это так, будто мы в мясной лавке! — Киев не выдержал и рявкнул, хватаясь за голову. Шок прошел, и теперь его мозг столичного аналитика лихорадочно искал выход из геополитического тупика. Если охрана Вашингтона найдет здесь останки своего сотрудника — пусть и поехавшего террориста, — ООН введет в сектор регулярные войска под предлогом «ликвидации неконтролируемой угрозы».
Киев резко повернулся к Украине, чей взгляд уже стал холодным и расчетливым:
— Я займусь трупом. У меня есть доступ к техническим утилизаторам этого крыла. Запру здесь всё, объявлю сектор закрытым на карантин из-за «прорыва канализации» и за пару часов вывезу то, что от него осталось. Но вы должны исчезнуть отсюда прямо сейчас.
Украина коротко, жестко кивнул, принимая командование:
— Хорошо. Двигаемся. Россия, шагай за мной след в след и не вздумай к чему-то прикасаться своими грязными руками.
Они двинулись по темному, душному техническому коридору. Украина шел впереди, сканируя каждый угол, а сзади, тяжело и размеренно стуча армейскими ботинками, шел огромный, перепачканный в крови альбинос, бережно несущий на руках раненую столицу. Москва уже не ворчал — он окончательно отключился, его голова бессильно упала на широкую грудь России, а из-под наспех зажатого бока на пол изредка капали тяжелые рубиновые капли.
«Только бы успеть донести его до комнаты, пока он не истек кровью полностью», — думал Украина, судорожно сжимая в кармане ключи от своей личной резиденции.
Москва сидел на жестком стуле, бледный как полотно, но его спина по-прежнему оставалась идеально прямой. Тональный крем окончательно сошел, обнажая серый, изможденный оттенок кожи, а под рубашкой виднелась плотная, наспех наложенная Украины повязка, сквозь которую едва заметно проступало свежее рубиновое пятно. Он тяжело дышал, но его взгляд был холодным, цепким и абсолютно осознанным.
Рядом стоял Россия, которого наконец-то полностью отмыли. Его белые волосы, все еще влажные после душа, аккуратно спадали на лицо, а вместо окровавленной одежды на нем теперь были чистые, чуть великоватые вещи из запасов Киева. Черную повязку на правый глаз ему вернули на место.
Удивительно, но оба русских были совершенно спокойными.
В комнате Украины, где все еще пахло медицинским спиртом, йодом и чистой водой, повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. У Украины, который сидел напротив них с окровавленной иглой и хирургическими нитями в руках, мелко дрожали пальцы. Его самого до сих пор потряхивало от пережитого шока, ярости и дикого страха, а эти двое сидели так, словно ничего экстраординарного не произошло. Один едва выжил после дозы психостимуляторов СВО и только что разнес человеку голову металлической трубой, а второй с ножевым ранением в боку молча терпел швы без анестезии.
— Вы... вы вообще нормальные? — не выдержал Украина, глухо и устало выдохнув, откладывая инструменты на медицинский лоток. — Нас сейчас ищет половина аппарата ООН. Киев там внизу пытается избавиться от фарша в архиве, а вы сидите тут и даже бровью не ведете.
Москва медленно перевел взгляд на Украину, и его губы тронула слабая, едва заметная, но привычно высокомерная усмешка столичного города:
— А что ты предлагаешь? Паниковать? Это не конструктивно, братец. Главное, что диверсант ликвидирован, а канал... канал мы перекроем.
Россия лишь послушно наклонил голову вслед за словами Москвы, подтверждая его правоту. Он мягко, с пугающей защитной бережностью положил свою огромную ладонь на здоровое плечо Москвы, фиксируя его рядом с собой. Связь между ними окончательно укрепилась — теперь «чистый лист» ни на секунду не спускал глаз со своего раненого сердца.
Дверь комнаты тихо приоткрылась, и внутрь быстро скользнул Киев — уставший, с запахом хлорки от одежды, но с облегчением в глазах. Сектор был временно заблокирован, улики скрыты. Теперь столицам предстояло решить, как играть в эту партию дальше перед лицом Вашингтона и Пекина.
— Не знаю, я уже забыл о случившемся, — совершенно искренне и спокойно отозвался Россия, моргнув левым глазом. На его лице снова появилось это чистое, детское выражение, будто шестичасовая реанимация и кровавое месиво в архиве были просто мелким недоразумением, о котором не стоит и вспоминать.
Через секунду он чуть встрепенулся:
— Ой. Беларусь, наверное, нас ищет. Мы же ушли без предупреждения.
Украина тяжело посмотрел на брата, прижав пальцы к переносице. Внутри него всё ещё кипела дикая смесь эмоций, но холодный расчёт военного времени уже взял верх. Находиться здесь, в здании ООН, раненому Москве и перепачканному рефлексами СВО России больше было нельзя. Конструкция могла затрещать в любой момент, если Вашингтон или Пекин решат проверить «карантин» в техническом крыле.
— Собирай вещи, Москва, — жёстко, не терпящим возражений тоном скомандовал Украина, поднимаясь со стула и на ходу стягивая испачканные медицинские перчатки. — Нам нужно убираться отсюда прямо сейчас. Официально скажем, что тебя парламент вызвал срочно. На подписание какого-нибудь неотложного внутреннего пакета законов. Никто в ООН не посмеет оспаривать вызов столицы на государственном уровне.
Москва слабо кивнул, кривясь от боли в забинтованном боку, но покорно потянулся к своему пиджаку. Спорить сил не было, да и логику брата он признавал.
— Я сейчас срочно позвоню Санкт-Петербургу, — продолжал быстро говорить Украина, уже вытаскивая мобильный телефон и набивая номер. — Скажу, чтобы он лично встретил тебя у частного терминала, подготовил закрытый бокс и отвёз без лишнего шума в частную больницу под Питером. Подальше от Москвы, чтобы иностранные разведки не засекли подозрительную активность медицинских кортежей в столице. Питер парень надёжный, язык за зубами держать умеет, сделает всё чисто.
Киев, уставший и всё ещё пахнущий хлоркой, молча прислонился к стене и согласно кивнул:
— Хороший план. Я обеспечу коридор безопасности до машины. Главное, чтобы Россия шёл спокойно и не смотрел на прохожих так, словно готов оторвать им головы.
Россия на эти слова лишь послушно встал рядом с Москвой, аккуратно придерживая младшего брата за локоть и заглядывая ему в лицо с немой, пугающей преданностью огромного защитного механизма.
Эвакуация началась. Столицы уходили в тень, чтобы зализать раны и подготовиться к ответному удару по тем, кто посмел дырявить безопасность ООН.
История подходит к критическому моменту возвращения домой.
Звонок застал Санкт-Петербург в его излюбленное время — поздним вечером, когда город на Неве погружался в привычную холодную полутьму. Питер стоял у окна в своем кабинете с чашкой крепкого черного кофе и лениво просматривал отчеты по культурным фондам. Когда телефон на столе завибрировал, высветив шифр экстренной связи от Украины, он слегка приподнял бровь.
— Слушаю, — прохладным, безупречно вежливым тоном ответил Питер.
— Питер, без лишних вопросов, — голос Украины в трубке звучал глухо, быстро и пугающе серьезно. — Москва ранен. Тяжелое ножевое в бок. Мы везем его обратно закрытым спецбортом под предлогом срочного вызова в парламент. Организуй частный терминал, закрытый бокс и лучшую хирургическую бригаду в своей пригородной клинике. Все должно быть стерильно от чужих ушей и глаз. Никакой огласки.
В трубке повисла короткая, звенящая пауза.
В принципе, у Питера и Москвы всегда были свои, крайне специфические и сложные отношения. Вечный негласный спор за статус, легкое культурное высокомерие с одной стороны и властное, сытое давление — с другой. Они могли бесконечно колоть друг друга шпильками в мирное время, но государственная связь между двумя главными центрами страны была нерушимой. Если Москва слабел или истекал кровью — Питер чувствовал это фантомным холодом в собственных гранитных набережных.
Культурная столица медленно поставил чашку на стол. Его расслабленная поза мгновенно исчезла, уступив место ледяной, аристократической собранности.
— Насколько все серьезно? — тихо, с едва уловимым, опасным металлом в голосе спросил Питер. В его интонациях не было паники — только холодная готовность действовать. — Жизненно важные органы задеты?
— Швы я наложил, но он потерял много крови и едва держится на ногах, — отрезал Украина. — Главное, обеспечь доставку без кортежей и мигалок, чтобы иностранные шпионы в Пулково ничего не засекли. И еще... Россия едет с ним. Отмытый, спокойный, но... он только что превратил нападавшего в фарш металлической трубой. Присматривай за ними обоими.
Питер прикрыл глаза, на секунду представив эту картину, и глухо вздохнул. Младший брат, как всегда, умудрился вляпаться в самую гущу кулуарного ада, а огромный, обнуленный Россия снова включил режим безумного защитника.
— Всё будет сделано в лучшем виде, Украина, — спокойно и твердо ответил Питер. — Борт приму лично на закрытой полосе. Мои врачи уже выезжают в бокс. Пусть Москва только попробует отключиться по дороге — я ему этого до конца века припоминать буду.
Он сбросил вызов и резко повернулся к своим помощникам, отдавая короткие, жесткие приказы. Фасад отстраненного эстета был сброшен. Ради безопасности своего раненого, несносного брата и будущего их общей страны Питер собирался превратить свои пригороды в неприступную, глухую крепость.