Не подписал²
Латвия сидел в своём кабинете, приложив к носу пакет со льдом. Нос был свёрнут набок не критично, но заметно. Синяк расползался под глазами, как фиолетовая клякса на белой бумаге. Он поднял взгляд, когда Украина вошёл без стука, и в этом взгляде не было ничего хорошего.
— Пришёл извиняться? — процедил Латвия. — Или пришёл сказать, что твой псих снова что-то учудил?
Украина сел напротив, не спрашивая разрешения. Положил на стол тонкую папку.
— О чём? О том, как твой брат сломал мне нос на глазах у делегации? О том, как он назвал меня «прибалтийской шавкой»? О том, как он…
— Латвия. — Украина перебил его ровно, без эмоций. — Я знаю, что он сделал. Я пришёл не оправдываться.
Пауза. Латвия отнял лёд от лица и уставился на Украину тяжёлым, усталым взглядом.
— Затем, что если ты подашь заявление, — сказал Украина тихо, — начнётся разбирательство. А на разбирательстве всплывёт много всего. Не только про моего брата.
— Нет. Я тебе напоминаю. — Украина открыл папку и пододвинул к нему несколько листов. — Девяносто восьмой год. Марш ветеранов СС в Риге. Ты тогда сказал, что это «частная инициатива граждан». Две тысячи пятый. Закон о языке. Ты тогда закрыл глаза на то, что русскоязычные школы закрываются быстрее, чем положено. Две тысячи десятый. Ты лично подписал документ о…
— Хватит, — оборвал Латвия. Его голос дрогнул.
— Я не хочу это использовать, — продолжил Украина, не отводя взгляда. — Но если ты подашь заявление на моего брата, мне придётся защищаться. А защищаться я буду тем, что у меня есть. Ты понимаешь, о чём я.
Латвия молчал долго. Лёд в пакете растаял, вода капала на стол. Он смотрел на эти капли, потом на папку, потом на Украину.
— Твой брат ебанутый, — сказал он наконец, уже без злости, просто устало. — Ты в курсе?
— Он не просто ударил. Он смотрел на меня так, будто хотел убить. Не «ударить». Убить. Я видел такое раньше. В девяностых. Когда у вас тут резали друг друга за пару баксов.
— Шрамы на руках. Я видел, когда он размахивал кулаками. Старые. Много. — Латвия откинулся в кресле и посмотрел в потолок. — Сейчас шрамы… потом повесится.
— Он не повесится, — сказал Украина, но в голосе не было уверенности.
— Потому что он злой, — ответил Украина. — А злые не вешаются. Злые живут долго. Назло всем.
Латвия долго смотрел на него, потом вздохнул и придвинул папку обратно.
— Забирай. Я не буду подавать заявление. Но не потому, что ты меня прижал. А потому что я знаю, что такое разгребать за родственником. У меня самого такой был. — Он помолчал. — Только ты его к врачу отведи. Настоящему. Не к европейскому психологу, который будет спрашивать про детство и рисовать картинки. А к нормальному. Который таблетки выписывает.
— Не благодари. — Латвия снова приложил лёд к носу. — Просто держи его подальше от меня. И от Эстонии. И от Литвы. Мы все тут с нервами. Не хватало ещё, чтобы он кому-то глаз выбил.
Украина уже был у двери, когда Латвия окликнул его:
— Ты уверен, что он просто «злой»? — спросил Латвия. — Может, он не злой. Может, он сломанный. А это разные вещи.
Украина не ответил. Вышел и закрыл за собой дверь.
Дома Беларусь сидел на подоконнике, глядя в окно. Гипс сняли, но на руках остались следы тонкие белые шрамы, старые и новые, переплетенные, как карта железных дорог. Он обернулся, услышав шаги.
— Ну что? — спросил он безразлично. — Прибалт подал?
Беларусь усмехнулся криво, невесело.
Украина снял куртку, повесил на крючок. Прошёл на кухню, поставил чайник. За окном смеркалось. Беларусь остался на подоконнике неподвижный, как статуя.
— Ты почему руки режешь? — спросил Украина из кухни, не оборачиваясь.
Тишина. Долгая. Потом тихий, злой выдох.
— Такое. — Украина вышел из кухни с двумя чашками. Одну поставил на подоконник рядом с братом. — Ты живёшь в моём доме. Ешь мою еду. Я за тебя отвечаю. Значит, дело есть.
Беларусь взял чашку. Долго смотрел в неё. Потом сказал тихо, почти беззвучно:
— Мне иногда кажется, что я не должен был выжить. Что я должен был сдохнуть тогда. В девяносто первом. Вместе с ним. Но я выжил. И теперь не знаю, зачем.
Украина сел на пол, привалившись спиной к стене под подоконником. Так, чтобы не смотреть брату в лицо.
— Я тоже не знал, — сказал он. — Долго. Лет десять. Может, пятнадцать. А потом как-то... отпустило.
— Ничего. Просто время. Просто работа. Просто злость на тех, кто хотел, чтобы я сдох. — Он отпил из чашки. — И ещё то, что кто-то должен был остаться. Хотя бы один. Чтобы потом можно было сказать: «А мы всё равно выжили».
Беларусь молчал. Потом поставил чашку на подоконник, спрыгнул на пол и сел рядом с Украиной плечом к плечу, спиной к той же стене.
— Я тебя всё ещё ненавижу, — сказал он.
— Но, может, не так сильно, как раньше.
Украина ничего не ответил. Просто сидел и смотрел в потолок. За окном шёл дождь и в этом дожде не было ничего особенного. Просто ещё один вечер в городе, где два государства пытались не убить друг друга. И пока у них получалось.
—————
США сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и разглядывал Украину с тем особым, ленивым интересом, который всегда предвещал неприятный разговор. Украинец приехал сам неожиданно, без предупреждения, без свиты. Просто появился на пороге, злой и уставший, и потребовал встречи.
— Твой бешеный слишком уж интересуется делами России, — начал США без предисловий. — У нас был договор. Крым твой, но ты не лезешь к России. А теперь твой подопечный рушит мою репутацию. Он пытался выйти на прямую связь. Дважды. Через каналы, которые ему использовать нельзя.
— Он не ребёнок, — отрезал США. — Он твой брат, и он прекрасно понимает, что делает. Вопрос в том, понимаешь ли ты, что это создаёт проблемы для меня.
— Ты сам не можешь организовать им встречу? — спросил он глухо. — Чтобы Бел успокоился. Хотя бы раз. Пусть поговорят. Нормально.
— Ещё чего. Твоему братцу не до этого. У него... — он сделал паузу, обдумывая формулировку, — обязанности.
Украина подозрительно поднял бровь.
— Настолько занят, что не может уделить внимание брату?
США посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Потом откинулся в кресле и сказал почти лениво:
— Ну, я точно не знаю... — США пожал плечами, но в его глазах мелькнула знакомая искра. — Но Россия говорил, что хочет снять статус братства с Беларуси. Чтобы он был просто соседом. А не братом с ненужными обязанностями.
Кровь отхлынула от его лица так быстро, что он покачнулся. Пальцы вцепились в подлокотник кресла. Несколько секунд он просто сидел, глядя в одну точку, и дышал коротко, часто, как будто ему не хватало воздуха. США даже привстал, раздумывая, не вызвать ли врача, но Украинец уже поднял голову.
— Ты врёшь, — выдохнул он. Голос дрожал, но не от слабости от ярости. — Ты хоть понимаешь, что ты несёшь?! Ты понимаешь, что это значит?!
США откинулся обратно в кресло и спокойно, почти ласково произнёс:
— Я передаю то, что слышал. Может, он пошутил. Может, нет. Но если это правда... — он сделал паузу, — то твой младший брат сейчас в очень странном положении. Пытается достучаться до того, кто, возможно, уже не считает его братом.
Украина встал. Резко, опрокинув стул. Он смотрел на США так, будто хотел ударить, но вместо этого развернулся и пошёл к двери.
— Украина, — окликнул его США.
Тот остановился, не оборачиваясь.
— Домой. — Голос был глухой, как из-под земли. — Надо поговорить с братом. Пока он не сделал ещё одну глупость.
Украина обернулся. Его лицо было бледным, но глаза сухими и злыми.
Он вышел. Дверь хлопнула так, что задребезжали стёкла в рамах.
США остался сидеть, глядя на закрытую дверь. Через минуту он хмыкнул и потянулся за телефоном.
— Вашингтон. Зайди. — Пауза. — Он клюнул. Кажется, у нас будут интересные новости из Киева.
Он положил трубку и улыбнулся медленно, хищно. Игра продолжалась.
Вашингтон вошёл быстро, без стука, с папкой под мышкой и выражением человека, который только что пробежал три этажа по лестнице. Он закрыл за собой дверь и сразу уставился на США.
— Кажется, он был не в восторге.
— Мягко сказано, — хмыкнул США. — Я думал, он в окно выйдет. Или в меня чем-нибудь тяжёлым.
Вашингтон сел в кресло напротив, раскрыл папку, но смотреть в неё не стал. Просто держал на коленях, как щит.
— Беларусь сейчас... в подвешенном состоянии, — сказал США, потирая подбородок. — Пришлось как-то ткнуть его к Украине, чтобы он отъебался от России. Но он, сука, не хочет. К Украине не идёт, к России рвётся, а Россия…
— Россия не в том состоянии, чтобы решать семейные проблемы. Вопрос Крыма и так дался ему тяжело. И то мы сами решили он даже не участвовал по-настоящему. Просто подписал то, что ему положили на стол.
— Это да. Тут не территории. Тут братство. Это другое. Это… — он подбирал слово, — статус. Символ. Обязательства. Можно ли без России снять статус братства с Украины с него-то мы это практически получили, и с Беларуси? Как думаешь?
США откинулся в кресле. Долго молчал, глядя в потолок.
— Формально можно, — сказал он наконец. — Бумаги можно оформить без него. Мы уже проделали это с Украиной де-факто он давно не брат, а просто сосед. Но де-юре… — Он покачал головой. — Братство это не только бумага. Это память. Это общая история. Это то, что нельзя переписать указом. Даже нашим.
— То есть юридически — реально, — уточнил Вашингтон. — А фактически нет.
— Фактически нет, — согласился США. — Если мы снимем статус с Беларуси без России, это будет выглядеть как похищение. Или как оккупация. Или как попытка расчленить то, что осталось. Европа взвоет. Китай нахмурится. Беларусь… — Он усмехнулся. — Беларусь сам себе голову откусит, но не признает, что кто-то, кроме России, имеет право решать его судьбу.
— Тогда зачем ты сказал Украине, что Россия хочет снять братство?
США поднял на него глаза. В них не было ни стыда, ни сомнения. Только холодный, ясный расчёт.
— Затем, что мне нужно было его встряхнуть. Он слишком долго сидел тихо. Слишком долго делал вид, что всё под контролем. А его брат тем временем лезет к России и портит мне игру. Теперь Украина знает, что почва уходит из-под ног. Он поедет домой. Он будет думать. Он будет искать выход. И, может быть, может быть, он наконец займётся своим Беларусью. Не для меня. Для себя. Потому что если Россия действительно откажется от братства, Беларусь останется один. А один он не выживет.
Вашингтон смотрел на него долго.
— Может быть, — сказал США. — А может, и нет. Россия действительно говорил что-то такое. Не мне. При мне. Одну фразу, в бреду. Я её запомнил.
Он замолчал. Вашингтон закрыл папку.
— И что ты будешь делать, если Украина попросит нас о помощи? Если попросит снять статус с Беларуси официально?
— Россия узнает. Рано или поздно. — США поднялся и подошёл к окну. За стеклом шёл снег. — И тогда будет интересно. Либо он смирится, либо начнёт кусаться. Я готов к обоим вариантам.
Вашингтон встал, забрал папку и направился к двери.
Украина шёл по коридору быстрым, чеканным шагом, на ходу открывая приложение такси. Пальцы дрожали не от страха, от злости. Он сам не заметил, как начал печатать адрес аэропорта. Без помощников, без охраны, без американских машин и американских водителей. Он не хотел, чтобы хоть что-то в этом городе принадлежало США.
Мысль пульсировала в голове, как набат. Сто процентов врёт. Чтобы вызвать реакцию. Очередная игра. Кто же сомневался. США не умеет говорить правду, если правда не работает на его интересы. Он смешивает ложь с полуправдой, факты с намёками, и всегда – всегда оставляет себе путь для отступления. «Я передаю то, что слышал». «Может, он пошутил». Классика.
Украина вспомнил слова ЕС. Те самые, сказанные вполголоса, в кулуарах, когда никто не слышал: «Не верь ни одному его слову без доказательств. Очевидный совет. Но самый правильный».
Он тогда кивнул. Запомнил. Старался следовать. Но сейчас…
Он остановился посреди коридора. Люди обходили его, не обращая внимания. Он стоял и смотрел в стену, и в голове всплывал тот разговор. Последний разговор с Россией. Голос, который он не слышал уже много лет.
Он тогда орал в трубку. Не говорил орал. Так, что, наверное, было слышно на весь кабинет. Так, что секретари за дверью вздрагивали.
— ЧТОБЫ ТВОЁ ПРОРОССИЙСКОЕ ДВИЖЕНИЕ НЕ БЫЛО НА МОИХ ГРАНИЦАХ! КРЫМ МОЙ И ТОЧКА! — он почти задыхался. — И ЧТОБЫ ОБНУЛИЛИ СТАТУС НАШЕГО БРАТСТВА. ТЫ МНЕ НАХУЙ НЕ НУЖЕН СО СВОЕЙ ЗАБОТОЙ. ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛ?
Тогда он думал, что это сила. Что он наконец говорит то, что должен был сказать давно. Что он рвёт последнюю нить, которая тянула его назад, в прошлое, в Советский Союз, в детство, в кухню с чайником и снегом за окном.
Россия молчал. Долго. Так долго, что Украина уже хотел бросить трубку. А потом заговорил. Тихо. Устало. Как человек, который давно перестал спорить, потому что понял: это бессмысленно.
— Я пришлю документы отказа на юридической основе. Крым твой. Людей я отправил, бумаги подписал. Жди к обеду. Отправил ещё и отмену статуса братства, если ты хотел.
Пауза. Украина слышал только дыхание в трубке. А потом Россия добавил чужим, ровным, пустым голосом:
— До свидания, Украина. Было приятно знать вас в одном составе СССР.
Украина стоял в коридоре и чувствовал, как холод пробирается под пальто. Тогда, в тот день, он не придал значения этой последней фразе. Ну сказал и сказал. Устал, наверное. Или обиделся. Плевать. Он получил то, что хотел: Крым, отмену братства, свободу.
А теперь… теперь слова США о Беларуси вдруг легли на это воспоминание, как ключ в замок.
Может, Россия не «согласился» на отмену братства. Может, он ждал этого. Может, тот звонок был для него не ударом, а облегчением. Освобождением от обязанностей, которые он больше не мог нести. От брата, который его ненавидел. От брата, который орал на него в трубку. От брата, который хотел только Крым и чтобы «пророссийское движение не было на границах».
Украина медленно выдохнул и прислонился спиной к холодной стене.
Он сам попросил. Тогда. В том разговоре. Он сам потребовал обнулить статус. И Россия – Россия, который всегда спорил, всегда тянул, всегда находил причину не отпускать, просто взял и согласился. Без боя. Без торга. Без попытки удержать.
Как будто ждал. Как будто тоже хотел.
— Сука, — прошептал Украина в пустоту. И сам не понял, к кому это относится. К США, который снова играет. К России, который, может быть, уже тогда сдался. Или к себе, который только сейчас начал понимать, что получил не свободу, а пустоту.
Телефон в руке завибрировал. Такси подъехало. Он оторвался от стены, посмотрел на экран, потом на длинный коридор, ведущий к выходу. Где-то там, за океаном, Беларусь ждал его дома. Злой, сломанный, выбеленный, со шрамами на руках и вопросами, на которые Украина не знал ответов.
Он убрал телефон в карман и пошёл к выходу. Быстрее, чем шёл до этого. Потому что теперь ему было куда торопиться.
И потому что теперь ему было что сказать брату.
Украина вошёл в квартиру и прислонился спиной к двери. Глаза закрылись сами собой. Он так устал, что даже злость куда-то делась осталась только тупая, ноющая пустота где-то под рёбрами. Россия. Опять Россия. Даже здесь, за тысячи километров, даже не появляясь лично, он умудрялся создавать проблемы. Как будто мало было Крыма, мало было Беларуси, мало было всего этого цирка с опекой.
Он сбросил ботинки, прошёл вглубь квартиры. Тихо. Слишком тихо. Он остановился, прислушался. Ни шагов, ни шороха, ни музыки из комнаты брата.
Он подошёл к комнате Беларуси, толкнул дверь. Пусто. Кровать заправлена опять по-военному, углы подоткнуты. На подоконнике остывшая чашка чая. Окно закрыто. Вещи на месте. Значит, не сбежал. Значит, где-то здесь.
Украина уже разворачивался, чтобы идти искать, когда столкнулся с ним в коридоре. Беларусь выходил из ванной, с мокрыми волосами, в одних штанах, с полотенцем на шее. От него пахло мылом и чем-то ещё вроде хлорки.
— Полегче, блядь, — буркнул Беларусь, отступая на полшага.
Украина выдохнул. Долго. Прерывисто. Как человек, который секунду назад думал, что у него остановилось сердце.
— Ну и видок у тебя. — Беларусь окинул его взглядом с головы до ног. — США тебя в зад имел, или что-то в этом роде?
Украина тяжело выдохнул. Он уже готовился обзванивать людей, придумывать оправдания, искать Беларусь по всему городу если тот снова решил полезть к России. Но брат был здесь. Дома. Мокрый, злой, но живой.
Беларусь тем временем натянул футболку и прошёл на кухню. Украина потащился за ним.
— Так что с видом у тебя? — бросил Беларусь через плечо, открывая холодильник.
Украина сел за стол. Снял очки, потёр глаза.
— Россия хочет отказаться от... тебя. Статуса брата.
Беларусь замер с пакетом молока в руке. Потом медленно обернулся. Посмотрел на Украину. И закатил глаза так демонстративно, что даже стены, кажется, вздохнули.
— Ты вообще там видел Россию? — Беларусь поставил молоко на стол и скрестил руки на груди. — Если Россия тебе лично это не сказал он врёт.
— Россия отказался от статуса брата со мной, — глухо напомнил Украина.
— Пффф. — Беларусь отмахнулся, как от назойливой мухи. — Ты сам требовал его. Как истеричка. Мне напомнить, как ты себя вёл? Орал, как будто тебе пятнадцать и у тебя отобрали любимую игрушку. «Крым мой, братство в топку, ты мне не нужен»
Украина открыл рот, чтобы возразить, но Беларусь не дал.
— И что-то я не помню, чтобы подписывал эту отмену. — Он наклонил голову набок, и на его лице появилась кривая, ехидная усмешка. — Ой. Кажется, у Киева затерялась эта бумажка. Бывает. Бумаги теряются. Особенно когда их никто не подписывал.
— Так что не еби мне мозги этой хуйней. — Беларусь взял со стола яблоко и откусил с хрустом. — Мы не в американском драм-сериале. Тут тебе не «все против всех», тут просто жизнь. Скучная, серая, иногда холодная. Но не настолько, чтобы я поверил в сказки дяди Сэма.
Он прожевал, проглотил и кивнул в сторону коридора.
— Иди помойся. От тебя воняет.
Украина сидел, глядя на него снизу вверх. Внутри что-то медленно, неохотно отпускало. Беларусь был прав. Во всём. США врал или, что хуже, говорил полуправду. Россия ничего не подписывал. Бумаги нет. А значит, паниковать не о чем. По крайней мере, пока.
— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Но если ты ещё раз попытаешься связаться с Россией в обход...
— Тогда что? — Беларусь приподнял бровь. — Запрёшь меня? Посадишь под арест? Скажешь США, чтобы они меня забрали?
Украина прошёл мимо него к ванной. У двери обернулся.
— Тогда я сам тебя придушу. И это будет чисто семейное дело. Без американцев.
Беларусь хмыкнул и откусил ещё яблока.
Дверь ванной закрылась. Беларусь остался на кухне один. Он доел яблоко и бросил огрызок в мусорку. Промахнулся. Поднял и бросил снова. Попал.
— Идиот, — сказал он в пустоту.
А Украина сидел на полу в ванной, привалившись спиной к холодной стиральной машине, и смотрел в стену. Вода в кране давно перестала бежать, но он всё не вставал. Просто сидел. В голове крутилась одна и та же мысль, настойчивая, как зубная боль.
Он сам не заметил, как произнёс это вслух. Шёпотом, в пустоту. Но это было правдой. Неприятной, колючей, но правдой. Беларусь младший, взбалмошный, с выбеленными волосами и шрамами на руках оказался умнее. Или, по крайней мере, проще. И это было хуже всего.
Украина вспомнил, как брат стоял на кухне, с яблоком в руке, и говорил с той прямолинейной уверенностью, которую он так хорошо знал. Так говорил Россия. Так говорил СССР, когда был ещё жив. Просто, жёстко, без полутонов. Не сказал напрямую значит, нет. Ты сам просил как резаный тебе дали, и то ты зассал и не подписал.
И ведь правда. Вся эта история с отменой братства он сам её начал. Он орал в трубку, требовал, угрожал. Россия молчал, а потом сказал: «Пришлю документы». И прислал. А Украина взял эти документы, посмотрел на них и… не подписал. Отложил. Забыл. Потерял.
Он сам не знал. Может, потому что в тот момент, когда бумаги легли на стол, стало страшно. Потому что подпись под отменой братства это не просто формальность. Это конец. Последняя точка. И поставить её оказалось тяжелее, чем он думал.
А Россия, наверное, ждал. Сидел там, у себя, смотрел на подписанные с его стороны бумаги и ждал, когда Украина поставит свою подпись. Или не поставит. Может, ему было всё равно. Может, он уже тогда понял, что Украина не подпишет. Что он просто кричит, как истеричка, а на самом деле не готов.
Беларусь это понял сразу. С первого взгляда. Без документов, без разговоров, без всей этой дипломатической мишуры. Просто посмотрел на перепуганного Украину и сказал: «Не еби мне мозги». И был прав.
Украина закрыл глаза и стукнулся затылком о стиральную машину. Раз. Другой. Больно. Но не настолько, чтобы перестать думать.
Россия и Беларусь. Эти двое при всей их разнице, при всём их прошлом, при всех обидах думали одинаково. Просто и жёстко. Если враг – бей. Если брат – терпи. Если сказал – делай. Если не подписал – значит, не считается. Никаких сомнений. Никаких метаний. Никаких «а может, он имел в виду другое».
Украина так не мог. Он всегда сомневался. Всегда искал второй смысл. Всегда боялся, что его обманывают. И в итоге обманывал сам себя.
Он встал. Посмотрел в зеркало. Оттуда на него смотрел уставший, осунувшийся человек с кругами под глазами и слишком серьёзным лицом для своих лет.
— Идиот, — сказал он своему отражению. И вышел из ванной.
В коридоре было тихо. Свет в комнате Беларуси не горел. Значит, лёг спать. Или делает вид, что спит. В любом случае не его проблема. По крайней мере, сегодня.
Украина прошёл на кухню, налил себе воды, выпил залпом. Потом сел за стол, взял телефон и открыл сообщения. Пальцы сами нашли нужный контакт не Россия, нет. Он не настолько сошёл с ума. Просто заметка. Список дел. Там, среди пунктов, было и это: «Разобраться со статусом братства».
Он долго смотрел на эту строчку. Потом стёр её. И добавил новую: «Не паниковать раньше времени».
Потом подумал и дописал: «Слушать Беларусь. Иногда он прав».
Телефон лёг на стол. Украина откинулся на спинку стула и уставился в потолок.
Украина сидел за столом, перебирая бумаги. В кабинете было тихо, только шелест страниц и редкие щелчки мышки. Он пытался сосредоточиться на деле очередной проект соглашения, очередная попытка выбить финансирование, очередной компромисс с ЕС. Но мысли упорно съезжали на Беларусь.
Он представил, как предлагает это брату. Как объясняет, что это шанс, что это стабильность, что это будущее. И как Беларусь смотрит на него своими светлыми, злыми глазами и говорит…
Голос из коридора был громким и демонстративно русским. Украина поморщился. Беларусь специально говорил на русском со всеми – с охраной, с секретарями, с кем угодно. Знал, что это всех бесит. Знал, что это создаёт проблемы. И делал. Назло.
Иногда он коверкал украинский нарочно, издевательски, так, что у Украины дёргался глаз. Как этому долбоёбу объяснить, что так нельзя? Что они не в России, что здесь другие правила, что язык это не просто слова, это политика?
Дверь распахнулась. Беларусь вошёл вразвалочку, с наглой ухмылкой, за ним двое охранников с растерянными лицами.
— Извините, сэр... Он сам, — сказал один на французском. — Мы пытались...
— Всё хорошо. Это мой подопечный. Можете идти.
Охрана вышла. Беларусь показал им вслед язык длинный, розовый, издевательский и уселся в кресло напротив, закинув ногу на ногу.
— Я тебе что сказал про поведение? — Украина отложил бумаги и посмотрел на брата.
— Они русский всё равно не понимают. Я их уведомил, что «иди нахуй» это «здравствуйте» с русского. — Беларусь ухмыльнулся. — Образование, братик. Расширяй их кругозор.
— Они не настолько тупые, чтобы поверить в это.
— А я не настолько тупой, чтобы проверять. Ладно, проехали. Что ты хотел?
— Что я хотел? Это ты пришёл ко мне в кабинет. В чужой стране. Без предупреждения.
— А что? Я должен шляться по барам? — Беларусь изобразил оскорблённую невинность. — Я пришёл навестить своего любимого братика. Это запрещено?
Украина вздохнул. Он знал этот тон. Этот тон означал, что сейчас будет просьба. Или требование. Или что-то среднее.
Беларусь чуть прищурился. Ухмылка стала шире, но в глазах мелькнуло что-то другое не то уважение, не то раздражение от того, что его раскусили так быстро.
— Ага. Иран с Китаем редко дают денег. Я теперь не рычаг.
— Что...? Они тебе деньги давали?
— Ты настолько врос в свой кабинет? — Беларусь откинулся в кресле и посмотрел на него как на идиота. — Они хотели через меня что-то сделать. Но не получилось. Я не помню, короче. Россия внимание отнял от нас. Удобно, правда, Украина? Ты же поэтому в ЕС. А я не у Китая.
Он замолчал. В кабинете стало тихо. Только кондиционер гудел где-то под потолком.
Украина смотрел на брата и понимал, что тот только что сказал больше, чем за все предыдущие месяцы. Иран и Китай. Деньги. Попытки использовать его как рычаг. Против России? Против Запада? Или просто против всех сразу?
— Ты мне не сказал, — произнёс Украина медленно.
— А ты не спрашивал. Ты был занят. Бумажки, реформы, европейские друзья. — Беларусь пожал плечами. — Я не в обиде. Просто констатирую факт.
— А зачем тебе? — Беларусь наклонил голову набок. — Хочешь тоже использовать? Или хочешь защитить?
Украина не ответил. Потому что сам не знал.
— Это серьёзно, Беларусь, — Украина подался вперёд, опираясь локтями на стол. — У Ирана не самая лучшая репутация. А Китай просто ищет замену. Ты понимаешь, что это значит? Они не друзья. Они никогда не были друзьями. Они просто пользовались ситуацией…
— Да не парься, — Беларусь махнул рукой. — Они меня тронуть всё равно не могли. ООН после России так закон закрутила, что хрен теперь кто подойдёт к несовершеннолетнему без миллиона согласований. Я был неприкосновенен. Как музейный экспонат. Смотреть можно, трогать нельзя.
Он потянулся, хрустнув плечами, и добавил уже тише, почти без выражения:
— Жрать-то я хотел. А тебе было не до меня.
Украина замер от этого простого предложения у него внутри что-то сжалось.
— Что? — Тот посмотрел на него своими светлыми зелёными глазами. — Это правда. Я не в претензии. У тебя своя жизнь. Своя страна. Свои европейские друзья. Свои бумажки. Я не в обиде. Просто напоминаю, как оно было.
Он замолчал, потом вдруг усмехнулся и кивнул на бумаги на столе:
— Ты вообще чем занят? Опять договор какой-то? Или опять меня куда-то пристраиваешь?
— Нет, — отрезал Беларусь. — Даже не начинай. Я не пойду в ЕС. Я не буду их ручным медвежонком. Я не буду улыбаться этим... — он скривился, подбирая слово, — этим европейским лицам. Я не буду играть в их игры. У них там всё по правилам, а я не умею по правилам. Я умею только как Россия. Или никак.
— Россия тоже по правилам, — тихо сказал Украина.
— Россия по своим правилам, — поправил Беларусь. — Это другое. А ЕС это их правила. Я туда не хочу. И не пойду. Даже если ты меня за руку приведёшь. Даже если США лично попросит.
Он поднялся из кресла, прошёлся по кабинету, заглянул в окно.
— Я лучше в Минске буду. Или в Москве. Или где-нибудь ещё, но там, где мне не надо притворяться. А здесь... — он обвёл рукой кабинет, — здесь я чужой. Ты не понимаешь?
— Понимаю, — сказал Украина. И это было правдой. Он действительно понимал.
Беларусь обернулся, посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.
— Ну вот и хорошо. Значит, не будет больше этой темы. Дай денег. И я пойду. Не буду тебе мешать.
Украина молча открыл ящик стола, достал конверт, положил на стол. Беларусь взял, не считая, сунул во внутренний карман куртки.
— Спасибо, — сказал он. И это было, кажется, первое «спасибо» за всё время, которое он сказал без сарказма.
— Беларусь. — Украина окликнул его у двери. Тот обернулся. — Если тебе что-то нужно. Если они снова выйдут. Иран, Китай, кто угодно. Скажи мне. Не молчи.
— Ладно, — сказал он наконец. — Договорились.
И вышел, прикрыв за собой дверь.
Бар был прокуренным, шумным и дешёвым из тех, где не задают вопросов и не смотрят в глаза. Беларусь сидел в углу, с бутылкой пива и пепельницей, полной окурков. Сербия появился в дверях, стряхнул дождь с куртки и, увидев его, расплылся в ухмылке.
— Тварь, уже без меня бухаешь. Я думал, ты меня кинул, белобрысый. — Сербия плюхнулся напротив, махнул бармену. — Чё, деньги появились? Братик дал? Ахаха.
— Завали ебало, — беззлобно огрызнулся Беларусь, отпивая пиво. — Куда он денется.
— Завидую тебе. Брат при деньгах.
— Ага. Ахуеть как. — Беларусь крутанул бутылку в пальцах, глядя на просвет. — Бросил потом совесть замучила. Пользуюсь, пока могу.
Сербия хмыкнул, закурил, выпустил дым в потолок. Помолчали. Потом он чуть подался вперёд, понизив голос:
Беларусь замер. Пальцы сжали бутылку чуть сильнее.
— Я сказал не начинай. — Голос стал жёстче, но в нём слышалась не злость, а усталость. — Опять дерьмо. Одно и то же. Хватит.
Сербия откинулся на спинку, затянулся, глядя на него сквозь дым. Он знал этот тон. Поэтому не давил. Просто сидел рядом.
— Ладно, — сказал он наконец. — Проехали.
Беларусь кивнул. Отпил ещё. Пиво было горькое, холодное, и в горле оставался знакомый привкус как у всего в последнее время. Сербия вытащил сигарету из пачки, постучал ею по столу, прикурил от зажигалки, которую тут же убрал обратно в карман. Дым поплыл вверх, смешиваясь с общим табачным туманом бара.
— Я слышал, Латвия забрал своё заявление, — сказал он, усмехаясь. — Хаха. Представляю его лицо. Пришёл такой весь из себя, нос свёрнут набок, думал, щас будет суд, справедливость, все дела. А потом раз, и забрал.
— Украина что-то сделал, — коротко ответил Беларусь, не вдаваясь в детали.
— Ахуеть. Я думал, тебя из обезьянника самому доставать придётся. — Сербия покачал головой, затягиваясь. — Серьёзно. Я уже прикидывал, через кого заходить, кого просить. Думал, придётся к русским лезть, а это сейчас... сам понимаешь.
— Спасибо, — сказал Беларусь. И это было искренне. — Но побереги свой зад.
— Ахаха! — Сербия расхохотался, откинувшись на спинку стула. — Моя задница и не такое видела! Если бы тебя эти европейские придурки заперли я бы горло им сгрыз. Всем. По очереди. Начиная с этого латыша с его сломанным носом.
— Верю, серб. Верю, — Беларусь чуть улыбнулся уголком губ, но по-настоящему.
Сербия затушил сигарету в пепельнице и посмотрел на него серьёзнее.
— Слушай. Ты это... если совсем прижмёт. Не молчи. Ты понял? Я не Украина. Я не буду тебя воспитывать, читать нотации, учить жизни. Я просто приеду и сломаю кому-нибудь нос. Или что-нибудь посерьёзнее. Ты меня знаешь.
Беларусь молчал. Смотрел на бутылку в руках. Потом кивнул.
— Ну вот. — Сербия махнул бармену, чтобы принёс ещё по одной. — А теперь давай пить. И не будем о грустном. Расскажи лучше как мучаешь европейскую украинку.
— Пусть не позорится, — фыркнул Беларусь. — Я его не просил меня опекать.
— А он тебя не просил ломать нос Латвии.
— Конечно, другое, — согласился Сербия. — Всё всегда другое, когда это ты.
Ночь была сырой и пьяной, как и они оба. Фонари расплывались жёлтыми пятнами, дорога качалась под ногами, и где-то далеко шумел ночной город равнодушный, чужой, занятый своими делами.
Сербия шёл, привалившись к Беларуси плечом. Его рука лежала на чужом плече, пальцы цеплялись за куртку, как у ребёнка, который боится потеряться в толпе. Он жмурился от фонарей, улыбался чему-то своему и прижимался к Беларуси, как кот под валерьянкой.
— Может, ко мне заглянешь? — пробормотал он куда-то в шею.
Беларусь усмехнулся, но не отстранился.
— Слышь! — Сербия вскинул голову, и его лицо стало почти обиженным. — Я про это вообще не думал! Я не такой!
— Докажи это в суде потом, — Беларусь покачал головой, но в голосе не было злости, только усталая ирония. — Я несовершеннолетний. Спалят, что я у тебя пьяный ночевал. И что ты потом докажешь? С твоей репутацией?
— Ну бля-я-я... — Сербия застонал и уронил голову ему на плечо. — Что за издевательство.
— Это не издевательство. Это профилактика.
— Тюрьмы. Для тебя. И нервного срыва. Для меня.
Сербия что-то пробурчал себе под нос не то проклятие, не то жалобу на несправедливость мира. Потом поднял голову и посмотрел на Беларусь пьяными, блестящими глазами.
— Я тебя не трону. Никогда. Ты же знаешь.
Беларусь долго молчал. Смотрел на него на этого большого, шумного, вечно проблемного балканца, который приехал бы за ним в любую точку мира, который готов был грызть горло европейцам, который сейчас висел на нём, как мешок с картошкой, и смотрел так, будто от ответа зависела его жизнь.
— Знаю, — сказал он наконец. Тихо. Без усмешки. — Поэтому и не иду. Не хочу, чтобы из-за меня у тебя были проблемы.
Сербия моргнул. Потом ещё раз. Потом выпрямился насколько мог и хлопнул его по плечу тяжёлой ладонью.
— Ладно. Тогда я тебя до дома провожу. И утром приду. С похмельем. И мы поедим что-нибудь. И ты мне расскажешь, как ты умудрился так всех достать, что даже Латвия заявление забрал.
Они пошли дальше по мокрому асфальту, под фонарями, мимо закрытых магазинов и спящих машин. Двое пьяных, уставших, никому не нужных существа.
Украина сидел на кухне с чашкой давно остывшего чая и смотрел в одну точку. Свет он не включал только уличный фонарь за окном бросал жёлтые полосы на стол. Телефон лежал рядом, экран тёмный. Он не звонил. Не писал. Просто ждал.
Когда замок в двери щёлкнул, он даже не обернулся. Услышал шаги в коридоре, потом в дверях кухни появился Беларусь — растрёпанный, с красными глазами, в куртке, от которой разило пивом и табаком.
Беларусь вздрогнул. Не ожидал, что брат ещё не спит. Но быстро взял себя в руки и пожал плечами.
— До трёх часов ночи? — Украина наконец обернулся. В его голосе не было злости, только усталость. — Комендантский час не слышал?
— Я же дома, — Беларусь кивнул в сторону своей комнаты. — В чём проблема?
— Проблема в том, что я не знал, где ты. Не знал, с кем. Не знал, жив ли ты вообще.
— Обязан. — Украина поднялся. — Пока ты живёшь у меня, ты обязан. Это не тюрьма, но и не проходной двор.
Беларусь смотрел на него, и в его пьяных глазах боролись две вещи: желание огрызнуться и что-то другое, менее привычное. Может, вина. Может, усталость. Может, благодарность, которую он не умел выражать.
— Я был с Сербией, — сказал он наконец. — В баре. Пили. Он проводил меня до дома. Всё.
Украина выдохнул. Медленно, через нос. Плечи чуть опустились.
— С Сербией, — повторил он. — Ладно.
— Ладно? — Беларусь прищурился. — Это всё? Никаких нотаций?
— Утром будут. Иди спать. Ты пьяный.
Беларусь хмыкнул криво, устало и пошёл к себе. У двери обернулся.
— Я не хотел, чтобы ты волновался. Просто... забыл. Что кто-то может волноваться.
Он закрыл дверь. Украина остался стоять в тёмной кухне, глядя на закрытую дверь. Потом сел обратно за стол.
Тот самый сон, который возвращался к нему чаще, чем хотелось бы. Сон, в котором всё ещё было на своих местах – не правильно, не счастливо, но цело. В котором никто ещё никуда не ушёл.
Он заходит в комнату старшего тихо, босиком, по холодному полу. Дверь скрипит, и этот звук кажется ему оглушительным. Внутри горит только настольная лампа, и в её жёлтом свете он видит их двоих.
Россия и Украина сидят над каким-то школьным проектом. Украина что-то рассказывает красноречиво, размахивая руками, с тем особым блеском в глазах, который появляется у него, когда он спорит или доказывает. Россия смеётся. Тихо, но искренне. Уже тогда у Украины был богатый словарный запас, особенно когда кто-то выводил его из себя.
Их отвлекает скрип двери. БССР стоит на пороге, протирая глаза кулаком. Волосы у него рыжие, взъерошенные. В одной руке одеяло. Любимое. То самое, с выцветшими узорами, которое он таскал за собой с тех пор, как научился ходить.
— Мне приснился страшный сон... — бормочет он, шмыгая носом. — Можно я тут... С вами посижу?
Глаза красные. Голос дрожит. Он маленький, совсем маленький, и в этой комнате с двумя старшими кажется ещё меньше.
Россия чуть расслабляется в лице. Отца дома нет они совершенно одни, не считая охраны за дверью. Можно не притворяться взрослым. Можно быть просто старшим братом.
Беларусь радостно подбегает и утыкается в его плечо. Россия подхватывает его, усаживает к себе на колени. Украина улыбается тепло, без привычной колючести.
— Что на этот раз снится? Опять бабайка?
— Нет... — Беларусь мотает головой, и его голос становится совсем тихим. — Мне снилось, что Россию забрали. Навсегда. Как тот злой друг папы...
Лицо Украины мгновенно становится серьёзным. Он подходит ближе, садится на корточки рядом, заглядывает младшему в глаза.
— Хей, ты чего? Не заберёт его никто. Он вон какой. Его никто не стерпит – вернут. Отец его никому не отдаст. К тому же.
Россия закатывает глаза, но кивает. Утыкается носом в макушку младшего, вдыхает запах детского шампуня и пыли от одеяла.
— Не думай о таких глупостях. Хорошо?
Беларусь кивает. Ему становится спокойно. Россия всегда так делает целует его в макушку или в щёку, когда думает, что он уже спит. А Беларусь всегда притворяется, что уснул быстрее, чем на самом деле. Чтобы это продолжалось. Чтобы чувствовать, что он кому-то нужен.
Россия всегда был нежным, когда отца или кого-то из посторонних не было рядом. Украина тоже переставал быть колючим. Они становились просто старшими. Просто братьями. Просто теми, кто защищает.
Украина аккуратно поправляет его рыжие волосы. Гладит по голове медленно, бережно, как будто боится сломать.
— Ты ж мой маленький, — шепчет он.
Старшие о чём-то говорят. О чём-то взрослом. Голоса их становятся тише, слова сложнее. Беларусь уже не разбирает. Он спит.
А утром он проснётся в своей комнате, в своей кровати. Один. Взрослый. С выбеленными волосами и шрамом на глазу. И сон растает, как дым. Но где-то глубоко, под слоями всего, что случилось потом, останется это тепло чужие руки, запах лампы, тихий смех и голос, который говорит: «Никто тебя не заберёт». Такие сны всегда были хреновые. Всегда. Беларусь знал это с детства просыпаешься, а лицо мокрое, и не сразу понимаешь, где ты. В СССР, в Минске, в квартире с высокими потолками? Или здесь, в чужом городе, в комнате, которую снял ему Украина, с окном на серую стену соседнего дома?
Он провёл под холодной водой минуту. Может, двадцать. Стоял, уперевшись ладонями в кафель, и позволял ледяным струям бить по затылку, по спине, по плечам. Вода смывала слёзы, смывала остатки сна, смывала тепло чужих рук, которого уже не было.
— Блядство, — выдохнул он в стену.
Когда он вышел на кухню, на столе уже был завтрак. Яичница, тосты, чай Украина постарался. Сам, наверное, встал пораньше, хотя вчера вернулся поздно и злился. Беларусь сел за стол, не глядя на брата. Взял вилку.
— Что-то не то приснилось? — спросил Украина осторожно.
Он сказал это резче, чем собирался. Но по-другому не умел. Если начать объяснять развалится. Если признать, что плакал, придётся признать, что ему всё ещё не всё равно. Украина не стал давить. Просто сел напротив со своей чашкой кофе. Молча. С какой-то нежностью глядя на брата.