«Зона интересов» — фильм о коварной обыденности зла

Спустя два года после премьеры в Каннах оскароносная работа британского режиссера Джонатана Глейзера попала в российский кинопрокат. И это большая радость — увидеть на экранах нецензурированный портрет общества, для которого война и уничтожение стали рутиной, незаметной даже на расстоянии вытянутой руки. Даже если этой вытянутой рукой и вершится смерть

В центре сюжета — богатая семья начальника концлагеря Аушвиц, чей роскошный дом вплотную примыкает к стенам лагерного комплекса. По одну сторону — светская жизнь, прислуга, роскошный двор с бассейном, огородом и ульями; по другую — система депривации и машина умерщвления.

Однако Глейзер не ставит задачей показать ужасающие внутренности лагерей смерти — вместо этого он играет с направлением медленного кино и концентрируется на до скучного банальной жизни состоятельной семьи: вот мать обедает с подругами, вот дети собираются в школу, вот сын играет с солдатиками, а отец принимает важных гостей и обсуждает, как повысить эффективность своего предприятия, роется в отчетах, беспокоится о переводе на другую должность и радуется повышению.

Единственное, что непрестанно напоминает о другой, соседней реальности — валящий из труб за стеной черный дым и заполняющие счастливое жизненное пространство звуки страданий и агонии. В контрапункте визуального и аудиального и заключена гениальность фильма. Этим приемом Глейзер обнажает удивительную способность человека сживаться со злом, не замечая ни его самого, ни того простого факта, что он сам — актор смертоносной машины.

Классика современной политической мысли, книга «Банальность зла» философини Ханны Арендт, работавшей корреспонденткой на судебном процессе над «архитектором Холокоста» Адольфом Эйхамном, заряжена схожим откровением. Арендт приходит к выводу, что Эйхман — не монстр-психопат и даже не сверхидейный последователь нацизма; его заботы заканчивались на желании расти по карьерной лестнице и соблюдать законы своей страны. Снова совершенно обыденные вещи.

Глейзер не только кинематографически осмысляет идеи Арендт, но и заявляет об их актуальности — всего одной сценой, которая мне кажется наиболее сильным местом всей картины. Под конец фильма он внезапно перемещает действие внутрь Аушвица — современного музейного комплекса, включающего в себя здания трех концлагерей Освенцима. И делает он это, чтобы вновь показать самую обыкновенную работу — на этот раз уборщиц, подметающих и моющих полы, протирающих стекла, за которыми — как за той самой стеной — собраны предметы быта и личные вещи узников.

Эти женщины относятся к своей работе с той же обыденностью, что и начальник концлагеря в выстроенном Глейзером мире, — сетуют на большое количество пыли и отстраненно выполняют свои задачи. То же место, тот же акт работы. Сопоставление, которое не содержит оценки, но констатирует: работа по конструированию зла на личном уровне мало чем отличается от самой заурядной деятельности. Сегодня мы до блеска выдраиваем музейные залы — завтра вновь водружаем флаги.

Подлинный ужас прячется там, где зло невозможно выхватить из реальности. Растворение его границ, врастание в повседневность Глейзер ошеломляюще точно выразил в «Зоне интересов» — и это тот случай, когда кино как вид искусства вновь демонстрирует уникальные возможности, недоступные ни литературе, ни театру.