Глава 31. Кто первым сорвется?
Мы летели с Питом в китайскую провинцию Юньнань, в город Куньмин.
Первое наше путешествие. Пусть по работе, пусть как будто мы просто «коллеги» — всё равно волнительно. Я радовался и ждал её с нетерпением. И даже эти моменты рядом с ним в самолёте.
Правда, наедине нам быть толком не удавалось.
С нами летел помощник Пита — Вин. По билетам он числился в экономе, но каждые десять минут появлялся у нас с очередными вопросами. Документы, цифры, списки... Он заметно нервничал и, похоже, до ужаса боялся облажаться.
Меня — да и Пита, если честно — это уже начинало раздражать. Мы сидели рядом, в бизнес-классе, надеясь провести полёт спокойной. Но с такой беготнёй о покое можно было забыть.
А я ведь хотел... Всего-то — взять Пита за руку, поцеловать в висок, сжать пальцы в его ладони. Особенно когда самолёт начинало трясти, и я замечал, как он бледнеет. Он ведь боится летать.
Но стоило мне только потянуться к нему — как тут же, словно чёрт из табакерки, появлялся Вин с очередной "очень важной" бумагой.
Я вообще-то думал, что в бизнес-класс из эконома пускать не должны, но оказалось — можно. И, судя по всему, даже слишком легко. Это надоело даже стюардессе: вежливо, но твёрдо она попросила его вернуться на место и пристегнуться. Он кивнул, ушёл... и через десять минут снова вернулся.
— Слушай, Пит, — пробурчал я, когда Вин в пятый раз подлетел к нам с какими-то бумажками, — он как-то... слишком старательный. Что, премия на кону?
— Ага. В конце февраля же. Вот и старается, — отозвался Пит, не отрывая взгляда от планшета. — И вообще, это он организовывал всю поездку: билеты, отель, транспорт. Всё. Переживает.
— Какой преданный сотрудник. — протянул я,— Ладно, лететь-то всего два с половиной часа. Потерплю.
— Ага, солнце моё, — прошептал Пит и посмотрел на меня так... ласково, почти с извинением. У меня сердце тут же сорвалось с места — и совсем не из-за турбулентности.
— Он правда ничего плохого не хочет.
— Я только боюсь, с его рвением... — хмыкнул я, глядя на Пита искоса, — к концу поездки он уже точно догадается, что мы вместе.
Не то чтобы меня это пугало. По большому счёту, мы скрывали всё только ради Пита. Он не любил слухов — особенно когда они касались его самого. Болезненно переносил сплетни, перешёптывания за спиной. Наследие юности.
Я не давил. Понимал. Кому надо — знали. Остальные... это не их дело.
Правда, я Питу не говорил, но в последнее время в офисе, особенно в кафетерии, уже начинали шептаться. Пока осторожно — на уровне догадок. Тихо. За спиной. Но Кхэм уже слышал пару раз. Но я пока решил ничего не говорить. Успею. Не сейчас.
— Я тоже этого боюсь, — тихо отозвался Пит и, бросив быстрый взгляд по сторонам, отложил планшет, и протянул мне руку.
Я тут же скинул с себя кофту, накрыл ею наши руки и сжал его ладонь под тканью. Он кивнул, и большим пальцем стал медленно гладить мою ладонь.
— Но, думаю, даже если он поймёт... — добавил Пит чуть тише, — будет держать язык за зубами.
Я в этом очень сомневался, но решил промолчать. Зачем портить ему настроение, и веру в людей?
— Круто, что мы едем вместе, — вдруг сказал он, явно решив сменить тему. Я улыбнулся.— И номера у нас будут рядом. Я проверял.
— Надеюсь, он не будет к нам приставать по вечерам, — хмыкнул я.
— У него обычный номер, — нахмурился Пит. — Мы не должны сильно пересекаться.
— Очень на это надеюсь, — пробормотал я, и, не удержавшись, наклонился и поцеловал его в щёку.
Пит вспыхнул, и тут же повернулся ко мне. Его взгляд стал серьёзным.
— Ферст... Это китайские авиалинии. Тут с этим стоит быть осторожным. Ты же знаешь — официально геев у них нет.
Мы оба рассмеялись — коротко, почти сухо. В этом смехе было больше иронии, чем веселья.
Десять лет назад в Таиланде было не сильно иначе. И Пит знал, что такое дискриминация — не по рассказам.
Пит одобрительно кивнул, но опустил взгляд и молча накинул мне на колени мою же кофту. Я приподнял бровь.
— Мышонок? — только и вымолвил я.
Пит ничего не сказал — только посмотрел на меня игриво, почти с вызовом.
Его ладонь медленно скользнула под ткань кофты — осторожно, но уверенно. Пальцы начали гладить внутреннюю сторону моего бедра, всё ближе к ширинке.
Я усмехнулся его наглости. Хочет дразнить?
Что ж... в эту игру умеют играть оба.
Я поднял руку и нажал на кнопку вызова стюардессы. Пит дёрнулся, тут же убрал свои шаловливые пальцы и уставился на меня хмуро:
Я только хмыкнул, как ни в чём не бывало. Подошла девушка в форме — вежливая, как и положено в бизнес-классе. Я посмотрел на неё самым безобидным, почти ангельским взглядом и произнёс:
— У вас нет одеяла? А то немного зябко стало.
Холодно, конечно, не было. Но зачем мелочиться — атмосфера требовала реквизита. Стюардесса кивнула, а Пит метнул в мою сторону недоумённый взгляд, в котором смешались подозрение и лёгкое восхищение. Через минуту девушка вернулась с серым пледом. Я поблагодарил и, как только она удалилась, медленно накинул его на колени Пита.
— Что? — спросил он, но уже начинал догадываться. Засмеялся, покачал головой и, не теряя времени, снова запустил ладонь под кофту — прямо к моим ногам.
Я в ответ засунул руку под плед — к его бедрам.
— Мышонок, как думаешь, кто из нас первый сорвётся?
— Ты, — без раздумий ответил он, наклонился ближе и лизнул меня в ухо.
У меня по коже пробежала дрожь.
— Вспомни, кто из нас утром перед вылетом в аэропорт кончил, — промурлыкал он, почти в самое ухо.
Я тихо засмеялся. Моя рука уже нащупала его ширинку и начала гладить её, медленно, вкрадчиво. Я повернулся к нему — наши глаза встретились. Его взгляд потемнел, как будто в нем разгоралась тихая буря. Наверное, мои глаза отражали то же самое.
Его пальцы продолжали изучать мою плоть через ткань, легко, но настойчиво.
— Мышонок... может, и ты, — прошептал я. — Но благодаря кому, а?
Я наклонился к нему, голос стал ниже.
— Я же знаю, что тебя заводит. И как сильно.
Его дыхание стало глубже, движения — настойчивее, как будто он растворялся в том, что происходило между нами. Я не прекращал — гладил его медленно, надавливая, чувствуя, как его тело отзывается.
Я придвинулся ближе, всего на пару сантиметров, и зашептал — едва касаясь губами его уха, низко, с хрипотцой, от которой сам едва держался:
— Мышонок, чувствуешь, как у меня всё становится тяжелее? Как мой член... который уже месяц не дает тебе покоя— твердеет? Он бы хотел войти в тебя.
Пит чуть повернулся ко мне, сидя вполоборота, и раздвинул ноги — не сильно, но достаточно. Просторные кресла бизнес-класса позволяли такую близость.
Моя ладонь скользнула ниже, к самому краю. К месту, где между его ягодицами начиналась ложбинка. Я надавил туда — через ткань, не сильно, но уверенно и пальцы словно провалились в мягкость.
— Вот здесь, да? — прошептал я в его ухо. — Именно сюда ты хочешь, чтобы я вошёл?
Он не ответил, только чуть шире раздвинул ноги. Я продолжал давить, водить пальцами по этой точке, медленно, с нажимом, будто пробуя на прочность. Плотная ткань мешала, но я знал, что он чувствует. Что там — под ней, под мной — сейчас становится горячо, влажно, нетерпеливо.
— Скажи, чего бы ты хотел прямо сейчас? — продолжал я, почти мурлыча. — Меня... у себя во рту? Или в своей узкой, ждущей дырочке?
Он тихо застонал, прикусил губу и чуть наклонился ко мне, будто сам не знал, как выдержать это.
Потом — сразу, почти инстинктивно — скрестил ноги.
Моя рука оказалась зажатой между его бёдрами — в тёплой, плотной ловушке, из которой я бы и не подумал выбираться.
Он повёл тазом — едва, почти машинально. Но мне хватило.
Дыхание сбилось, потом оборвалось совсем, а сердце застучало, как будто я бежал.
Мы в самолёте. Вокруг — люди. Стюардессы с тележками, чужие разговоры, мерцание ламп над креслами. Всё обычное. Обыденное.
Я почти дрочу своему парню. Через ткань брюк, прямо здесь, на высоте десяти тысяч метров.
И от одной этой мысли внутри вспыхнуло.
Член напрягся до боли — жёсткий, пульсирующий, живой. Хотящий.
Секунда — и я уже почти не контролировал себя.
Пит это почувствовал. Усмехнулся. Его голос стал чуть ниже, почти звериным шёпотом:
— А ты бы что выбрал? Чтобы твой член сжали мои влажные губы... или моя маленькая попка?
— Пит, твою... — вырвалось у меня громче, чем хотелось.
Он ещё раз качнул бёдрами. Его рука, незаметно лежащая на моих штанах, делала со мной что-то невероятное — и я понял, что совсем на грани.
Потом — щелчок. Резко. Он схватил меня за запястье.
— Что, сдался? — выдохнул я, стараясь удержать голос ровным, хотя самому было уже горячо, тесно, невыносимо.
Рука Пита соскользнула с моих штанов. Он встал, всё ещё держа одеяло у себя на коленях, бросил на меня взгляд — полный притворного упрёка — и пробурчал:
И, не дожидаясь ответа, поспешил в туалет.
Я только рассмеялся ему в спину. Конечно, в моих штанах сейчас было всё пылало, но... чёрт возьми, оно того стоило.
Я взглянул на часы. Сколько ему нужно? Десять минут? Вряд ли больше. Он уже был почти на грани.
Хотя, блин, не стоило об этом думать. Потому что сразу в голове вспыхнула слишком яркая картинка: Пит, со спущенными штанами, в крошечном туалете, дрочит, закусив губу и прижимаясь лбом к двери...
Жар ударил в лицо, к щекам, к горлу. Я судорожно скрестил ноги и отвернулся к иллюминатору, силой заставляя себя думать о... серверах. Да, о серверах, о протоколах и контракте с китайской компанией. Сколько там было страниц? Сорок три?
Но когда Пит вернулся — с румянцем на щеках, с лукавой, до неприличия довольной улыбкой...
Я даже не дал ему толком сесть — вскочил и сам бросился в туалет.
Смеялся мне в спину. Громко. Совершенно не стесняясь.
Вернулся я, к своему стыду, слишком быстро.
С выражением «я знаю, что ты проиграл».
— Пять минут, — цокнул языком Пит. Как раз в этот момент подали еду. Он, будто ничего не произошло, открыл подставку, поставил поднос и принялся есть. Спокойно, буднично.
— Ты ещё быстрее, — буркнул я, усаживаясь на своё место.
Через минуту стюардесса принесла и мне поднос. Спросила, не хочу ли я выпивку. Я покачал головой и скосил взгляд на Пита. Он уже наливал себе в стакан из мини-бутылочки красного.
— Я думал, у тебя от перелётов голова болит.
— Ага, тяжёлая. Давление скачет — терпеть не могу, — подтвердил он, делая глоток.
— И зачем тогда пьёшь? — хмуро спросил я.
— А что? Как раз расслаблюсь. — Он улыбнулся и добавил, почти ласково: — Не хмурься ты так. Тут бокальчик всего. Не умру.
Я фыркнул, но не стал спорить. Хотя прекрасно знал: если потом у него разболится сильнее голова, страдать будет не только он, но и я. Потому что Пит в болезненном состоянии — это ходячая трогательная катастрофа. Ранимый, упрямый, до невозможности милый... и абсолютно невыносимый.
Каждый раз сердце сжимается, хочется укутать его в плед, принести чай, держать за руку и шептать что-то успокаивающее. Но Пит терпеть этого не может.
В итоге — я к нему с грелкой и пледом, а он фыркает, хмурится, надувает щёки и уходит в другую комнату.
Вот и сейчас он кинул на меня прищуренный взгляд и, с лёгким раздражением, сказал:
— Ферст, ты мне парень, а не родитель. Так что хватит так смотреть.
— Вот-вот. Парень, который за тебя переживает. Ты же сам только что жаловался, что голова тяжёлая.
— Уже нет, — усмехнулся он, подмигнул и добавил с самым невинным видом:
— Поход в туалет снял всё напряжение, а глоток вина — боль в голове.
В этот момент к нам снова подошёл Вин.
Давно не было — прямо соскучился, съязвил я про себя, откладывая вилку.
— Кхун Тамассат, я тут пересмотрел ещё раз документы и, кажется, на пятой странице ошибка...
Пит заскрипел зубами, но, как всегда, вежливо натянул улыбку и повернулся к нему:
— Вин, всё там правильно. Вернись, пожалуйста, на своё место.
Парень замер, как будто собирался что-то добавить. И вот тут у меня лопнуло терпение.
— Вин, — сказал я спокойно, но уже без всякой улыбки. — Это бизнес-класс, а не переговорка. Перестань бегать туда-сюда. Кхун Тамассат сейчас не работает — и ты тоже.
Так что закажи себе сок, включи сериал и сиди спокойно. Пока я не попросил экипаж пересадить тебя подальше. К туалетам.
Он открыл рот, но увидев мой взгляд, тут же его закрыл.
Развернулся и, ничего не сказав, ушёл в свой эконом.
— С самого начала надо было его осадить, — пробормотал я, снова берясь за еду.
Отрезал кусочек мяса, повернулся к Питу:
— Хочешь? — Он ел рыбу. Мы часто брали разное, а потом делились и решали, кто победил и заказал вкуснее.
Он кивнул. Я макнул мясо в соус и протянул ему. Пит съел прямо с моей вилки.
— Неплохо, — одобрительно кивнул он. — Но у моей рыбы соус интереснее. Попробуй.
Я открыл рот, и кусочек белой рыбы нырнул в него. Вкус был мягкий, с лёгкой кислинкой.
— Ага, что-то есть... — согласился я. — Так что, ничья?
Но Пит замотал головой, упрямо, решительно:
— Мы ещё десерты друг у друга не пробовали. После решим.
— Сомневаюсь, что твой фруктовый салат вкуснее моего шоколадного кекса, — хмыкнул я. — Я даже делиться не хочу.
Он рассмеялся, тут же подколол очередной кусок рыбы, сказав, что я ем слишком много лишнего и явно не самого полезного.
— Зато я всё быстро сжигаю. В спортзале... и на тебе.
Пит рассмеялся громче, с тем смехом, который я обожаю — хрипловатым, искренним. И тут же толкнул меня плечом:
Но голос у него был тёплый. Нежный. Такой, от которого внутри сразу становилось уютно, и тесно.
Мы стали болтать — о делах, о мелочах, поддразнивая друг друга.
Как обычная пара. Как двое, кто рядом... и не хотят это терять.
Мой Пит. Уже больше месяца — мой. А я до сих пор просыпаюсь, смотрю на него — и не верю.
Что он рядом. Что я могу любить его открыто. Что он целует меня перед сном и шепчет:
Что во сне тянется ко мне. Зарывается в мои руки. Такой маленький. Любимый.
И в такие моменты мне хочется только одного — держать крепче. Не отпускать. Никогда.
Вот и сейчас он что-то рассказывал — про маму, про отпуск, про семью...
А я смотрел и думал: а если это ненадолго?
Если однажды он устанет? Или когда он устанет?..
Но что это? Настоящее чувство? Или просто лёгкое увлечение, как дыхание — пришло и исчезло?
Моей любви хватит на нас двоих, — уговаривал я себя, и почти верил. Почти.
Лишь бы он продолжал смотреть на меня так.
Лишь бы по привычке или по любви — шептал: «Доброе утро».
И даже если не всё сердце... хотя бы его часть точно принадлежит мне.
Самолёт вздрогнул, я вырвался из своих мыслей. В салоне загорелся сигнал — турбулентность.
Пит даже не задумался. Просто отодвинул поднос, крепко сжал мою руку и, закрыв глаза, уткнулся в моё плечо.
— Блин, ненавижу это, — выдохнул он.
Трясло нас нехило. Я сжал его руку и стал тихо гладить его ладонь, стараясь успокоить. Он спрятал лицо в моё плечо.
— Фёрст, — прошептал он, — хорошо, что ты рядом. С тобой не так страшно.
Я не удержался — поцеловал его в висок.
— Всегда бери меня с собой, — усмехнулся я.
Пит тихо рассмеялся — глухо, с нервной хрипотцой.
— Ага. Ты же у нас мелкий такой. Прям миниатюрный.
— Мелкий ты, — улыбнулся я, — а я просто удобный.
Он повернул голову, посмотрел на меня с улыбкой.
— Для такого мелкого, как ты. Скрутишься в калачик, а я обниму — и нам обоим хорошо.
Пит засмеялся уже открыто, но в следующий момент самолёт снова встряхнуло, и он тут же опять прижался ко мне, зарывая лицо у мою шею. Я почувствовал, как его дыхание стало чуть быстрее, но не испуганное — просто живое.
— Спасибо, — сказал он, не поднимая головы, — за то, что ты со мной.
— Куда ж я денусь, — попытался я пошутить. — У нас места рядом.
Пит чуть отстранился, посмотрел на меня серьёзно и покачал головой.
— Не за это. А за то, что ты держишь мою руку, когда мне страшно. И даже когда не страшно.
Он снова уткнулся в меня, а я... перестал дышать.
Эти слова. Его тепло. Его пальцы, цепляющиеся за меня.
А я закрыл глаза — и на один миг, короткий, почти украденный, в замкнутом пространстве самолёта, в мягком его гуле... поверил, что его рука останется рядом с моей навсегда.
Тихо, почти неслышно, прошептал: