Глава 8. Пошли в столовую?
Прошла неделя с тех пор, как Пит очнулся. Ему стало лучше. Он дольше оставался в сознании, иногда даже находил силы говорить. С трудом, задыхаясь — но всё-таки говорил.
Оказалось, одно из лёгких повреждено, поэтому он дышал через трубку. Его мама сказала, что он выкарабкается. Правда, в тот момент она смотрела не на меня, а на дверь палаты, где лежал Пит. Но я ей поверил. Просто… не мог иначе.
Если не верить — сойдёшь с ума. А я и так медленно сходил. От тревоги. От боли. От мыслей.
Нужно было верить — в слова, в людей, в любую надежду.
Сомневаюсь. Они же несовершеннолетние. Но я в это верю.
Надеюсь, что да. До дрожи в ногах, до бессонницы по ночам.
Лишь бы мне самому стало хоть чуть-чуть легче. Лишь бы Питу стало лучше.
Я приходил каждый день. Меня пускали не всегда — то процедуры, то ухудшение состояния.
Тогда я просто сидел в коридоре и ждал его родителей. Если приходил отец Пита, мы молча кивали друг другу. Он хмурился, говорил пару дежурных слов о состоянии сына — и я уходил.
Если же приходила мама Пита, всё было иначе.
Мы с ней… Я не назвал бы это дружбой. Скорее — чем-то, что возникает между двумя людьми, которых связывает общее горе. Нас сблизила тревога.
Иногда мы сидели в коридоре и тихо разговаривали. Иногда она приглашала меня в больничное кафе — заказывала лимонад и рассказывала о Пите: какой он замечательный, как он не хотел переезжать в этот город, но пришлось — отец получил повышение и их перевели в эту дыру. И как она теперь об этом жалеет.
Я вставлял редкие реплики, кивал. Больше не требовалось. И мне больше не нужно было.
Просто сидеть рядом с кем-то, кто, возможно, единственный в этом мире переживает за Пита сильнее, чем я.
Кому не надо ничего объяснять. Кто нуждался просто в присутствии — как и я.
Я старался не думать, что будет дальше.
Сегодня Пит был в сознании целых три часа. Вчера — только два. Я радовался этому, как ребенок. Не думал, сколько он продержится завтра. Не думал, что будет, когда его выпишут. Что будет со мной.
Решусь ли я тогда подойти к нему — не как друг? Раз теперь Кхэм больше не между нами. Или всё ещё между?
С Кхэмом мы больше не разговаривали.
В школе стояла странная тишина — будто воздух стал плотнее. Все ходили вокруг нас на цыпочках, даже дышали, казалось, осторожно. Никто не заговаривал.
Они шептались, косились, но тут же отводили взгляд. Плевать. Скоро выпуск — и я буду видеть этих людей только случайно, на улицах. Как чужих. Как серую пыль.
Его парень… если мужчину лет двадцати пяти можно так называть — учитель кхун Винчай, выглядел тоже бледным, потерянным.
В первый день я за ними наблюдал — не чтобы понять, а просто чтобы отвлечь себя от злости и тревоги.
Не заметил между ними ничего. Может, правда расстались. А может, просто хорошо играют.
Потом — стало всё равно. Это их история. Их вина. Их отношения. И их любовь — которая, по касательной, уничтожила чужую жизнь.
Сколько шрамов останется внутри.
Какие слова этих уродов он будет слышать, когда будет засыпать.
Сегодня занятия закончились на час раньше — учитель географии не пришёл.
Я сразу рванул в больницу, даже не заглядывая домой.
Автобус — потом почти бегом до огромного серого здания.
На ресепшене назвал своё имя. Мама Пита заранее договорилась, чтобы мне и Кхэму оформили специальный пропуск на посещения.
Кхэм тоже мог сегодня прийти. Он приходил почти каждый день.
Я старался с ним не пересекаться — мне казалось, он как будто крадёт у меня минуты рядом с Питом. Моменты, которые должны принадлежать только нам с ним.
Я поднялся на лифте на пятый этаж.
Кивнул знакомой медсестре. Санитару — тоже. Они уже знали меня в лицо.
— Пит сегодня в отличной форме, — улыбнулся кхун Санчат, санитар. — И вроде не спит. Поспеши.
Вчера, когда я приходил, он спал. Даже его маму не застал.
А сегодня… Сегодня, может быть, повезёт.
Поблагодарил и бросился к концу коридора — к его палате.
На полпути вдруг притормозил, мотнул головой и резко свернул в туалет.
Огромное зеркало. Я остановился перед ним.
Плеснул холодной водой на разгорячённое от волнения лицо, вытерся бумажными полотенцами. Подошёл ближе, вгляделся в своё отражение.
Поправил школьный пиджак. Галстук. Смешно. Пит, скорее всего, и не заметит… но вдруг?
Хотелось выглядеть нормально. Лучше, чем обычно.
Я тоже высокий. Ну, почти. Но для Пита — высокий точно.
Плечи широкие — наследие рабочих предков, кости плотные, осанка гордая. Черты лица… может, и не киношные, но крепкие, настоящие.
Нос — чуть широкий, да. Но губы — полные, выразительные, «красивые» — так говорили девушки.
Подбородок резкий, немного вперёд — упрямый. И ямочка. Маленькая, на левой щеке. Всего одна. И я улыбнулся — она тут же сверкнула в зеркале, как сигнал: «живой, настоящий».
Провёл рукой по волосам — чёрные, короткие, стригусь всегда просто. Может, стоит слегка отрастить, как у Кхэма?
Снова нахмурился. Нет. Зачем? Я такой, какой есть. И это… нормально.
Вышел. До дверей оставалось всего пару шагов. Перед тем как войти, я постучал — осторожно, почти неслышно. Ответа не последовало, но я всё равно нажал на ручку и медленно открыл дверь.
Разочарование накрыло мгновенно: Пит спал. Опять. Черт.
Я задержался на пороге, глядя на его неравномерное дыхание, на трубки, уходящие в его ноздри. Сердце сжалось. Ноги сами повели вперёд.
Он был здесь, передо мной. Такой хрупкий, будто из стекла. Такой изломанный, весь в синяках, но в то же время — такой сильный. Невероятно сильный. Смелый.
Кто ещё, падая лицом в грязь под ударами, всё ещё думает не о себе? Кто, еле дыша, может попытаться защитить другого?
Храбрый зайчонок. Мой малыш… Да, ты не мой. Но можно сейчас, хоть на мгновение, — в моих мыслях ты будешь моим?
Я протянул руку. Замер. Не решаясь.
Я видел это тысячу раз — как Кхэм делал это. Всегда хотел сделать сам. Осмелюсь?
Рука потянулась дальше, к его волосам. Они лежали на лбу, чуть влажные на концах, закручивались мягкими волнами. Выглядело… мило. Тепло. Я невольно улыбнулся. Не устоял — и дотронулся.
Шёлковые, густые. Под пальцами — гладкая, чистая кожа. Я легонько убрал прядь в сторону, и в кончиках пальцев будто кольнуло током. Сердце застучало: бум, бум, быстрее..
Я смотрел на него — зачарованный. На высокий лоб. На тёмные, тяжёлые волосы. На дыхание, всё ещё неуверенное, но живое.
Пит спал. И я осмелел ещё сильнее: провёл ладонью по его голове, запустил пальцы глубже, медленно, почти благоговейно.
Густые. Тяжёлые. Чёрные, как смоль.
Я вздрогнул. Резко отдёрнул руку. Пит поморщился — я, кажется, дёрнул его за волосы.
— Извини, — пробормотал я тут же.
Он медленно приподнялся, сел поудобнее, и я, почти машинально, подложил ему подушку под спину. Он даже не удивился — просто слегка кивнул. Протянул руку, потер макушку.
— Зачем ты дотрагивался? — спросил он с лёгким раздражением. Я тут же почувствовал, как уши вспыхнули.
— У тебя было… что-то в волосах. Я пытался убрать, — пробормотал я, выбрав самую глупую отговорку на свете.
Он нахмурился, недоверчиво посмотрел.
Мы оба замолчали — неловко, будто искали, за что зацепиться.
— Как… — начали одновременно и тут же рассмеялись. Пит закашлялся и сразу поморщился.
— Тебе больно? — встрепенулся я. — Позвать кого-то?
— Не надо. Просто когда смеюсь — живот напрягается, и от этого больно. А когда кашляю — лёгкие. В общем, я весь, как ты видишь… сплошная боль, и страдания.
Он попытался пошутить. Получилось не особенно, но я всё равно улыбнулся — через силу, но искренне.
— Ты сплошной бинт, — поддержал я его тон.
— Они у тебя везде? — усмехнулся я и скосил взгляд на его пах, приподнимая бровь.
Обычно я не шутил с ним так. Но это было до. До драки, до всего, что случилось. Тогда ревность, ощущение, что он никогда не будет моим, мешали вести себя с ним… просто. По-настоящему.
— Ферст, — протянул Пит и покраснел. Даже сквозь не до конца сошедшие синяки я заметил, как заливаются краской его щёки. Он отвёл взгляд, спрятался за длинными ресницами. — Ну что ты спрашиваешь такое?
— А что? — я пожал плечами, едва заметно наклонив голову. — Я прихожу сюда каждый день и ни разу не видел, чтобы ты ходил в туалет.
— А может, я терплю, пока ты уйдёшь? — буркнул он, уставившись в одеяло, которое уже давно теребил пальцами.
Я усмехнулся, наклонился чуть ближе, наблюдая, как он прячет лицо.
Какой же ты милый… Какой же ты…
Я оборвал мысль, будто споткнулся о неё внутри себя.
— А сейчас ты терпишь? — спросил я, не унимаясь, чуть наклонившись вперёд и прищурившись, как будто хотел его расколоть.
— Ой, остань, Ферст, — фыркнул он, но без злости. Голос его задрожал от смущения. — А если да? Уйдёшь, чтобы я смог сходить в туалет?
— Нет, — сказал я просто, без тени иронии. — Помогу тебе.
— Что?! — он резко поднял голову. Пальцы вцепились в одеяло, будто искали опору. Глаза расширились, и даже дыхание сбилось на секунду. — Ты мне… поможешь.. с туалетом?
— Ну, учитывая количество бинтов и твоё состояние, помощь тебе точно не помешает, — пожал плечами я, как будто это самая обыденная вещь в мире.
Он не отвёл взгляд. Застыл, будто не знал, как реагировать. Только губы чуть приоткрылись.
— Ты бы… действительно помог? — спросил он тише. В голосе — недоверие, удивление и ещё что-то, чего он сам, кажется, не понимал.
Я улыбнулся краем губ. Почему он так удивлён? Разве это не очевидно?
— А что? Хочешь проверить? — с вызовом бросил я, приподняв бровь.
Он тут же замотал головой — быстро, резко, будто пытался отогнать саму мысль.
— Хватит уже, Ферст, — голос чуть дрогнул. Он снова уткнулся взглядом в одеяло. Щёки вспыхнули.
— Хорошо, хорошо, — подняв руки в жесте капитуляции. — Как скажешь.
Он кивнул одобрительно, явно доволен тем, что тему закрыли.
— Как дела в школе? — после короткой паузы спросил Пит, стараясь звучать уверенно.
— Та всё так же. Экзамены через полторы недели, всех трясёт…
Я знал, что это больная тема. Его мама уже сообщила: он всё пропустит, придётся пересдавать в следующем году. Банда Ома украла у него целый год. Год жизни.
— Тебе зато не надо зубрить и грызть ногти от волнения: сдашь или нет, — попытался я пошутить.
— А я бы и не против зубрить. Тут так скучно. Я уже все сериалы пересмотрел, — он кивнул на телевизор, висящий на стене напротив.
— Они все одинаковые. Он богатый, она бедная. По всем каналам.
— Так может, ты смотришь один и тот же сериал? — приподнял я бровь.
Он засмеялся — по-настоящему, чуть охрипло, с хрипотцой.
— Ага, и всё думаю: чего это сюжет знакомый? И почему актёры так похожи?— угол губ приподнялся , — Спасибо, Ферст, что бы я без тебя делал?
— Ходил бы в туалет… — не удержался я.
Мы вместе расхохотались, Пит держался за живот, но не прекращал смеяться.
— Извини, больше не буду, — тут же выдохнул я, заметив, как он скорчился от боли.
— Ничего, — махнул рукой Пит, тяжело переводя дыхание. — Это всё равно лучше, чем сидеть и злиться на весь мир. Я и так от скуки уже на стену лезу… маринуюсь в собственной злости на этих уродов. И на Лину.
— Кхэм сказал тебе, что это она всё устроила?
— Да. Почти сразу. Но… что я ей сделал-то?
— Зависть, — пожал я плечами. — Этого уже достаточно.
— Мне? — он хмыкнул и качнул головой. — Завидовать? Я как был неудачником, так и остался.
— Это неправда, — я сразу посерьёзнел, посмотрел прямо ему в глаза. — У тебя полно качеств, которым можно позавидовать.
Он чуть склонил голову, усмехнулся с лёгким недоверием:
— Каких? Низкий рост? Заикание? Плохое зрение?
— Ум, — начал я спокойно, но без тени иронии. — Воспитанность. Хрупкость, которой и у девушек нет. Доброта… искренность…
Он посмотрел на меня, растерянно, как будто не понимал, о ком я сейчас говорю. Губы чуть приоткрылись, глаза — большие, без очков — округлились, и я с трудом удержался от лишних слов. О его ресницах. О нежных губах, таких маленьких, но таких соблазнительных. О том, как легко краснеют его щёки... как сейчас.
— Храбрость? — он скривил губы, усмехнулся уже горько. — Это издёвка? Я ни разу в школе никому не смог ответить. Даже Лину боялся.
Я качнул головой, медленно, с трудом выговаривая слова:
— В школе… да, может быть. Но тогда… в ту ночь, когда ты сидел в грязи, еле держаясь ровно, сбитый, истекающий кровью… ты выбрал не себя. Ты прикрыл его собой. Ты не побоялся.
Он вздрогнул. Закусил нижнюю губу — ту самую, на которой ещё виднелась маленькая ранка.
— И как ты?.. — голос его был еле слышен, будто он сам боялся ответа.
— Как я? — удивился я, вскинул бровь. — Причём тут я?
Он отвёл взгляд, сжал в пальцах край одеяла.
— Ты должен чувствовать себя обманутым… ну, мной. Им. Кхэмом.
Я фыркнул, даже засмеялся, но без веселья — нервно, резко.
— Почему даже сейчас ты думаешь о других, Пит? Почему не о себе? Это не мы лежим в больнице.
Он поднял на меня глаза. Медленно.
— Не обязательно лежать в больнице, чтобы страдать. Не обязательно быть с трубками, чтобы болело, — тихо сказал он.
Я замер. Хотел возразить. Открыть рот — и сказать, что всё не так, что мне и правда нормально.
Но Пит опередил. Мягко, без злости, но твёрдо:
— Ты поэтому и не приходишь с ним ко мне? — Он смотрел прямо, почти не мигая. — Потому что винишь его? Теперь вы даже не можете друг на друга взглянуть?
Я не сразу ответил. Смотрел на него, пытаясь понять, зачем он это спрашивает.
— Возможно, ты и прав. Но то, что я сделал… Это был мой способ хоть как-то отблагодарить его. За дружбу, за помощь в школе. За то, что я встретил его. И тебя. И просто… сделать выбор. Хоть раз. Свой.
— Так что… хватит терзаться этим. Кхэм и Дэй расстались. Я вижу, как он мучается.
Пит посмотрел прямо, спокойно. Потом чуть качнул головой.
— Что ты так за него переживаешь? — сорвалось. Ревность. Слова вышли резкими, колкими.
Я вздрогнул. Посмотрел на него внимательнее.
— Может, потому что я считаю тебя своим другом. Как и Кхэма.
А если я не хочу быть просто другом?
А если я хочу быть ближе — тем, кто держит тебя за руку, оберегает, и ради кого ты тоже был бы готов на многое?.
— А ты так не считаешь? — в голосе обида. Слабая, но настоящая.
— Нет, считаю тоже, — слишком тихо, чтобы было правдой, но и слишком громко, чтобы было ложью.
Пит отвёл взгляд. Руки снова стали мять край одеяла.
— И я тебе благодарен, — сказал он, не глядя, тихо, чуть запинаясь.
— За что? — я прищурился. — Если снова скажешь “за драку” — я уйду. Надоел уже со своими “спасибо”.
Он поднял голову и чуть улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Но тут же снова опустил взгляд.
— За это тоже… но и за другое, — он сглотнул. — За то, что не смотришь на меня с отвращением.
— Что? — я даже голос повысил. Что он сейчас сказал? Отвращение?.. К нему?..
Как я могу чувствовать к нему что-то кроме нежности… и любви?
Ну, иногда — раздражения. Самую малость. Когда он делает это своё “я в порядке”, лежа весь в бинтах.
— Ну… — он снова запнулся. Вдохнул. — Что ты не отвернулся от меня. От Кхэма. Когда узнал, что мы…
— Что вы что? — перебил я, чуть нахмурившись. Я уже начинал злиться. Он так плохо обо мне думает? Он правда думал, что я отвернусь, если узнаю, что он гей?
Пит криво усмехнулся, не глядя:
— Ты хочешь, чтобы я сказал это вслух? Ладно, скажу. За то, что ты не презираешь нас за то, что мы геи.
Это было на одном выдохе. Сразу. Быстро. Как будто боялся передумать.
— Я? — я даже шаг назад сделал, чтобы не вспылить. — Ты серьёзно?
Я… Я хотел бы сказать, что я тоже. Что я, может быть, не только не против — а сам… почти такой. Почти.
Но я не смог. Я был трусом. Просто нахмурился и выдавил сдерживая себя:
— Не говори глупостей. Как я могу тебя презирать — тебя! — только потому, что тебе нравятся парни? Это вообще не важно. Это твоё дело. Это личное.
— И вообще, я сейчас обижусь. За то, что ты подумал, будто я гомофоб.
— Ну… — замялся Пит, сглотнул. — Мы никогда об этом не говорили. А ты… такой крутой, весь такой уверенный в себе…
— А что, геи не могут быть крутыми? — усмехнулся я. — Ты крут.
Пит засмеялся — коротко, с недоверием.
— Спасибо, что пытаешься меня подбодрить, даже если это не правда. Я — крут? — Он снова усмехнулся и качнул головой.
— Конечно, — не раздумывая сказал я.
Он поднял на меня глаза. Внимательно. Недоверчиво. Будто проверял — серьёзно ли я. И, кажется, не поверил.
— Ладно, — бросил он чуть раздражённо, — хватит на сегодня жалости.
— Это не жалость, — буркнул я, нахмурившись.
Но он уже улёгся обратно, закрыл глаза.
Я кивнул. Ясно. Он хочет, чтобы я ушёл. Я что-то сказал лишнего… или наоборот, чего-то не сказал. Не то. Не так.
Я перевёл взгляд на тумбочку — бутылка пуста. Стакан с трубочкой — тоже. Сжал губы.
— А если потом захочешь? Кто принесёт? — покачал я головой, уже направляясь к двери.
— Я… — начал он, но я перебил:
Я вышел. Спустился вниз, купил бутылку воды в автомате. Вернулся. Не стал стучать — просто открыл дверь и зашёл.
— Привет, Фёрст, — у кровати стоял Кхэм.
Вздогнул, нахмурился, но не ответил. Даже не посмотрел в его сторону. Подошёл к тумбочке, налил воду в стакан, вставил трубочку. Поставил рядом с кроватью.
Я кивнул. Не глядя ни на кого, развернулся и вышел.
А потом, все последующие дни мне не шли из головы слова Пита — про дружбу.
О том, что он боялся: что я отвернусь, не приму.
Кхэм думал так же? Именно поэтому молчал? Даже не намекал.
Что это была за дружба, если он не мог мне довериться? Такая ли она была настоящая?
Я вспоминал, как Пит сказал, что сделал свой выбор ради себя. И ради нас.
И каждый раз спрашивал себя: а я на что был готов? Я бы сделал так же?
Кхэм страдал — и я это видел. Не так, как Пит. Не физически. Но всё же страдал. Может даже больше, сильнее. Он потерял всё.
Только раньше я хотел, чтобы он мучился. До дрожи. До бессонницы.
А теперь… теперь это не радовало. Это ничего не давало.
Только пустоту. Даже злость почти испарилась.
И если бы тогда он доверился мне — не случилось бы всё это?
Через неделю я просто подошёл к нему на перемене. Без лишних слов. Без пафоса.