Глава 6. Правильно ли я расслышал?
Последнее, что я помнил, — как закрыл глаза. На секунду. На вдох.
Тело больше не держало меня. Я будто провалился в темноту, тяжёлую, вязкую, без дна.
А дальше — вспышки. Обрывки слов. Шорохи. Кто-то звал меня. Женский голос. Резкий свет.
Позже, на следующий день, медсестра рассказала, как всё было.
Я рухнул на пол прямо возле палаты Пита. Без сознания. Как подкошенный.
Мама Пита — она как раз сидела рядом — первая подскочила ко мне. Как врач, она среагировала быстрее всех: уложила на бок, осмотрела, подозвала медиков. Пока они бежали, сама достала стетоскоп из сумки — да, она действительно носит его с собой, как в фильмах.
Сказала, что похоже на внутреннее кровотечение и полный упадок сил. Она оказалсь права. Меня отнесли обратно в отделение. Поставили капельницу.
Я очнулся только утром. Сначала не понял, где я.
Голова была тяжёлой, в ушах гудело. Я с трудом открыл глаза — будто веки налились бетоном.
Осмотрелся. Слева и справа — койки. На них какие-то незнакомые мужики, храпящие вразнобой.
Я опустил взгляд. Из моей руки торчала игла, зафиксированная белым пластырем. К ней был подсоединён тонкий шнур — капельница.
Попробовал приподняться на локтях — и тут же будто нож в голову вогнали. Боль резко полоснула виски, и я с глухим стоном снова рухнул обратно на подушку.
Поднял свободную руку и прикрыл глаза.
И тут в голове вспыхнуло: переписка. Поиски. Драка. Больница.
Сжав зубы, я медленно повернулся на бок, стараясь не задеть проколотую руку. Осмотрел тумбочку рядом с кроватью.
И сразу — другая мысль: мои родители. Их кто-нибудь предупредил? Или они уже обзванивают морги?..
В глазах всё ещё туман, но я заставил зрение сфокусироваться.
Телефон. Вот он. Лежит на краю тумбочки, как раз с той стороны, где у меня торчит эта проклятая капельница.
Я снова попытался приподняться — миллиметр за миллиметром.
Дышал тяжело, прерывисто. Голова раскалывалась, живот ныл — как напоминание о каждом ударе, полученном накануне.
Я остановился, выдохнул. До тумбочки всё ещё было далеко.
Решил пойти другим путём — быстро, резко. Может, так будет легче.
Задержал дыхание, протянул правую руку и повернулся в сторону тумбочки.
Чёрт, как же болит. Каждая мышца, каждый сантиметр тела — как будто побит досмерти.
— Ты что делаешь, нонг? — послышатся голос.
Я тут же рухнул обратно на подушку и прикрыл глаза.
Сердце колотилось, будто я пробежал стометровку, а не просто пытался дотянуться до телефона.
— Тебе телефон подать? — снова раздался этот мягкий, женский голос.
Я открыл глаза, попытался сфокусироваться. Передо мной стояла мама Пита. Она улыбалась — устало, но спокойно — и была в белом халате. Она работает в этой больнице?..
Я еле заметно кивнул. Говорить всё ещё не было сил. Она подошла к тумбочке, молча взяла телефон и протянула мне.
— Мы сообщили твоим родителям. Твоя мама приезжала ночью, а под утро уехала на работу, — сказала она, будто прочитала мои мысли. — Хорошо, что ты успел оставить свои контакты… ещё до того, как грохнулся в обморок.
Я снова кивнул, открыл телефон … и тут же закрыл. Телефон был разряжен в ноль. Толку — никакого.
Рука бессильно упала на матрас.
Я повернул голову к ней. Она что-то проверяла на капельнице, потом подошла ближе.
— Разрешишь мне тебя осмотреть? — спросила она с лёгкой улыбкой. Ни капли напряжения. Ни следа паники. Даже не выглядела как мать, чей сын вчера едва не погиб. Профессиональная привычка, за которое скрывается её истиные чувства?
Я сглотнул. Собрался. И медленно дотронулся до её руки — ту, что уже тянулась ко мне.
— Как… — в горле пересохло, голос не слушался. Я закашлялся.
— Ты хочешь пить? — мягко спросила она. Я тут же энергично закивал.
Она ушла, но быстро вернулась со стаканом воды и трубочкой. Молча подошла, аккуратно приподняла мне голову и помогла сделать глоток.
Оказывается, вода может быть такой вкусной.
Я отпил ещё. Прохлада наполнила рот, прошлась по горлу. Я провёл языком по зубам — вроде всё на месте. Ну, хоть они.
Пока она снимала с шеи стетоскоп, я попытался заговорить:
— Как… — снова пересохло, но на этот раз мне удалось закончить: — Как Пит?..
Она еле заметно вздрогнула. Сжала трубку стетоскопа чуть сильнее.
Я испугался. Сердце застучало чаще.
— Он приходил в себя пару часов назад, — тихо произнесла она. — А сейчас спит. У него много травм, но ничего смертельного. Благодаря тебе и твоему другу.
Я облегчённо выдохнул. Ему тяжело, но он выдержит. Его тело — выдержит.
Слова этих уродов… их смех — они же задели тебя, да, Пит? Ранили?
Я бы хотел верить, что нет. Что ты сильнее. Но я не уверен.
Насколько глубоки останутся эти шрамы?.. Те, что не видно.
— Мы не успели, — выдавил я. Голос был хриплым, сбивающимся. — Мы не должны были оставлять его одного в школе.
Могли представить. Могли догадаться, и догадывались.
Но верили, что люди не такие звери. Что всё обойдётся.
— А что со мной произошло? — выдавил я из себя с трудом.
— Ты вчера просто рухнул, как мешок, — мягко, почти с улыбкой, объяснила она. — В приёмном ты так упирался и суетился, что врачи не сразу заметили, насколько ты на самом деле в плохом состоянии. А у тебя, между прочим, было внутреннее кровотечение. Плюс сильнейший упадок сил.
— Ничего хорошего, — сказала она сдержанно. — Полежишь здесь пару дней. Мы тебя подлатаем.
— У нас нет страховки. Как капельница закончится — я поеду домой.
— Не говори глупости, — резко отрезала она, и даже нахмурилась. — Ты попал сюда через скорую. Ты рисковал собой ради Пита. Мы оформили тебе экстренную социальную помощь прямо на месте. Я оформила. Так что платить вам не придётся. Я, между прочим, здесь работаю.
Я уставился на неё. Внутри что-то сжалось — но на этот раз не от боли, а от… всего сразу. От благодарности. От смущения. От вины, с которой, похоже, теперь придётся жить. Мы с Кхэмом не уберегли Пита. Не смогли.
— Спасибо, — прошептал я одними губами. — Большое спасибо.
— А теперь, может, ты перестанешь болтать и дашь мне тебя осмотреть? — с лёгким упрёком сказала она, но голос её оставался мягким. Как будто ей тоже было неловко. Как будто ей хотелось перевести разговор на что-то менее тяжёлое.
— Ещё один вопрос, — я повернул к ней голову. — Полиция… Дело открыли?
Улыбка тут же исчезла с её лица. Глаза вспыхнули злостью.
— Да. Полиция уже всё зафиксировала. Против всех этих ублюдков открыто дело. Сейчас они валяются в другой больнице — истекают кровью. А что? — она сузила глаза. — Ты не собираешься давать показания?
Я сразу понял, что если сейчас скажу “нет”, она просто развернётся и уйдёт. Не как врач — как мать.
— Буду, — быстро ответил я. И даже заставил себя энергично кивнуть, хотя от этого в голове снова зазвенело.
— Спасибо, — только и сказала она. Одно слово. Но в нём было всё.
В больнице было до ужаса скучно. Почти всё время я либо спал, либо делал вид, что сплю — просто чтобы не думать о вчерашнем. Получалось так себе, даже скорее вообще не получалось. Мысли жили собственной жизнью в моей голове.
Мама заходила пару раз — принесла зарядку, учебники, еду. Благодарила врачей, ругалась со мной. Но по-настоящему — только один раз. Остальное время смотрела на меня так, будто не знала, кого жалеет — себя или меня.
Отец тоже появился. Между сменами. Надолго не задержался — ворвался, как буря, и выдал всё, что думал. Обматерил Пита, обозвал его сосунком, и меня заодно — за то, что я вообще в это влез. Сказал, что надо было держаться подальше. Я сжал кулаки. Сдержался. Еле-еле.
На второй день нагрянул Бум. Взволнованный, злой, взмыленный. С порога начал грозить, что найдёт этих ублюдков и «сломает им ноги и руки», как бы хорошо они ни прятались. Я его остановил. Сказал, что их уже и так прижали — и что если он хочет помочь, то пусть сделает хоть что-то дельное: не даст всплыть настоящей причине избиения. Пока Пит сам не решит, готов ли говорить.
Бум хмурился, бурчал, злился, но в итоге — кивнул.
— Значит, это правда? — спросил он. — Те слухи, что распускала та тёлка… Лина.
Я сглотнул, но выдержал его взгляд.
— Да. Но родителям Пита об этом не известно. И не нам решать, когда им узнать об этом.
Он долго молчал, потом только фыркнул и пробурчал:
— Гомик, не гомик… плевать. Но моего брата трогать — нельзя.
Я криво усмехнулся. Гомик. Всё ещё гомик.
Но промолчал. Если это поможет Питу — я переживу и это.
Он потрепал меня по волосам — и ушёл.
Голова уже не кружилась. Капельница помогла, как и горячая больничная еда. Безвкусная, жидкая, пресная — из-за ран на животе мне нельзя было ничего другого. Но после всего, что я пережил, даже она казалась желанной.
Я всё больше думал о Пите. Хотел увидеть его. Просто убедиться, что он… есть. Что он дышит.
Я знал, где он лежит. Несколько раз уже виделся его маму, она лично следила за моим состоянием, когда могла. Каждый раз спрашивал: как он? Каждый раз получал один и тот же ответ — всё сложно. Не очень.
Опустив ноги на холодный пол, я сел на край койки и огляделся в поисках обуви. Где мои кроссовки? Взгляд упал на пакет у тумбочки. Мама, наверное, принесла сменную одежду. Может, и тапочки там есть. До этого я ходил в кроссовках, но куда они запропостились?
Наклоняться было почти невозможно — живот ныл так, будто всё внутри превратилось в один сплошной синяк. Что, в общем-то, было недалеко от правды. Я тяжело дышал, стараясь не застонать, и потянулся к пакету.
— Тебе подать? — вдруг услышал я знакомый до мурашек голос.
Он стоял передо мной — первый раз за почти два дня. Я уставился на него. Синяк под глазом, рассечённая губа. Не сильно пострадал… физически. Но он выглядел по-другому. Побледневший. Уставший. Словно стал меньше. Будто ссутулился под тяжестью всего случившегося.
Ты так переживаешь за Пита? — хотел спросить я. Но вслух только буркнул:
Я снова потянулся — со сдавленным стоном, скривившись от боли. Кхэм покачал головой, молча подошёл, поднял пакет и достал оттуда тапочки. Поставил их передо мной.
Я махнул рукой — нет. Даже не поблагодарил. Он подошёл ближе, попытался подхватить меня под локоть, но я резко отдёрнулся. Он не настаивал.
Я медленно натянул тапочки, вцепился в стойку с капельницей, — и с усилием поднялся. Со скрипом в суставах, с болью в каждом движении.
— Отвести тебя к Питу? — тихо спросил он.
Я повернулся, встретился с ним взглядом. В его глазах не было ни злости, ни раскаяния, ни даже облегчения от того, что Пит выжил. Они казались выцветшими. Пустыми. Безжизненными, как мутное, темное стекло. Он смотрел на меня — и как будто сквозь меня.
Я его не простил. Я всё ещё считал его виноватым. Но в этом взгляде было что-то такое… как будто ему хуже, чем нам всем.
Мы двинулись по коридору. Молча. Шаг за шагом, медленно, почти синхронно. Он шёл рядом, подстраиваясь под мой тяжёлый, болезненный темп. Иногда я останавливался — отдышаться, перехватить стойку с капельницей. Он тоже останавливался. Не предлагал помощь, не спрашивал — просто ждал. Это было странно. Слишком тихо. Слишком спокойно.
Коридор казался бесконечным — белые стены, пустые скамейки, запах антисептика, редкие голоса за дверями. Монотонная тишина, в которой каждый шаг будто эхом отдавался в груди.
Я не знал, что скажу, когда увижу Пита. Не знал, как смогу на него смотреть. И что почувствую. Но знал — нужно идти.
Когда мы подошли к лифту, я посмотрел на Кхэма краем глаза. Он всё ещё был бледен, и в глазах по-прежнему не было жизни. Как будто он сам не здесь. Как будто всё, что в нём было настоящего, осталось там — на асфальте, рядом с Питом.
Лифт заскрипел. Мы вошли. Стояли рядом, не глядя друг на друга. Внутри гудело напряжение. Его можно было резать ножом.
Когда двери распахнулись, мы вышли, и Кхэм тихо сказал:
— Я знаю. — голос звучал раздражено.
Мы прошли по коридору — медленно, почти как в каком-то сне. И вот — белые двери. Обычные. С табличкой, которую я не стал читать.
Я замер. Сердце вдруг стало биться громче. Медленнее. Словно тело пыталось меня остановить.
Кхэм дотянулся до ручки — я не мог. Рука не поднялась. Он взглянул на меня — мимолётно, будто проверяя, справлюсь ли. Я кивнул.
Он нажал на ручку. Тяжёлую. Глухо щёлкнул замок.
Дверь медленно отворилась. Внутри было полутемно. Молчание. Только равномерный шум аппаратуры.
Пит лежал на койке, неподвижный. Закрытые глаза. Бинты. Трубки. Лицо — сплошной синяк. Даже шея — в следах от ударов. Его грудь еле заметно поднималась под больничной пижамой.
Я сглотнул. Стоял в дверях, боясь дышать. Боясь потревожить что-то важное, что-то, что вот-вот может исчезнуть, если я слишком громко выдохну.
Смотреть было страшно — не от отвращения, нет. От осознания. От понимания, через что он прошёл.
— Извини, — выдохнул он. Его голос был почти неслышным, надломленным. Он медленно потянулся и мягко коснулся волос Пита. Снова этот жест. Его жест. Как всегда — аккуратно, будто боясь ранить. Осторожно убрал прядь с лба.
— Извини… — повторил он ещё тише.
Я не подошёл. Не имел права. Остался у порога, на границе их тишины. Просто стоял и смотрел. На них. На него. На эту немую сцену — как на фрагмент чужой жизни, в которую мне нет хода.
Разрывалось от боли — и наполнялось странным, тёплым чувством. Потому что Пит… не один. Когда проснётся — он будет не один. Он не будет один, хотя бы в этом.
Кхэм обернулся ко мне. Его лицо всё ещё было бесцветным, но в глазах мелькнуло что-то — щемящее, едва уловимое.
— Думаю, нам лучше уйти, — тихо сказал он.
Мы развернулись и так же медленно, молча, вышли из палаты, закрыв за собой дверь.
Уже в коридоре он остановился, мельком взглянул на меня.
— Я не думал, что тебе так досталось, — тихо сказал он.
— Хочешь, приеду, заберу? — спросил он неуверенно.
— Брат заедет. У тебя и машины нет.
Он не спорил, просто кивнул — и мы медленно пошли обратно, шаг в шаг.
— Фёрст, — начал он, всё ещё не глядя на меня, — я не буду просить у тебя прощения. Я перед тобой ни в чём не виноват.
Я пожал плечами. Насколько это вообще можно было сделать в моём состоянии.
— А я и не жду от тебя ничего такого.
— Даже побитый, ты всё такой же ворчливый.
Я повернулся к нему и вскинул бровь.
— А мне что, шутки шутить? Анекдоты тебе рассказывать?
Он покачал головой и едва слышно засмеялся. Почти беззвучно.
— Ты обратно в палату? — зачем-то уточнил он. Будто это было не очевидно. В моём состоянии гулять по больнице было бы глупо.
Мы как раз подошли к двери. Он выдохнул, замялся. Казалось, хотел что-то сказать, но передумал. Только кивнул и по привычке похлопал меня по плечу.
Я вздрогнул и отпрянул. Его прикосновения… были не к месту. Не сейчас.
— Я приеду завтра, — сказал он.
Я нахмурился, но он уже обернулся, убедился, что я благополучно устроился на койке — и ушёл.
Я упал на подушку. Эти, казалось бы, жалкие сотни шагов вымотали меня до предела. Сил не осталось.
Я закрыл глаза — и почти сразу провалился в сон.
Меня выписали на следующий день.
Кхэм, как и грозился, приехал. Бум — тоже.
Бум косился на него с явным отвращением и даже отказался его подвести, хотя мы жили в соседних домах.
В другой день я бы, наверное, возмутился. Защитил бы Кхэма, сказал бы Буму, что он не прав.
Но не сегодня. Сегодня я был всё ещё слишком зол.
Кхэм не настаивал. Только, когда мы уже подошли к машине, попросил:
— Можно я зайду потом? Хочу с тобой поговорить.
— Зачем? — буркнул я, опершись рукой на дверцу.
— Мне надо. Просто поговорить.
— Чё с этим педиком говорить, — бросил брат, не оборачиваясь.
Я посмотрел на него, сжал пальцы на дверце — и всё же выдохнул.
— Хорошо. Приходи, — согласился я и сел в машину, не дожидаясь реакции.
Бум завёл мотор, и мы тронулись.
Знакомые пейзажи за окном: серые дома, облупленные стены, кривые балконы…
И над всем этим — яркое, слишком жёлтое солнце. Как насмешка.
Как будто день притворяется тёплым и спокойным, а внутри всё гудит.
Я тоже молчал. Смотрел в окно, откинув голову на подголовник.
— Пи, — тихо вымолвил я, не поворачиваясь к нему. Так было легче.
— Да, нонг? — спокойно ответил он.
— Не называй Кхэма и Пита педиками.
Я всё-таки повернул голову. Бум напряг пальцы на руле. Губы скривились от отвращения.
— Я же тебе уже говорил, у нас геев нет.
— Я тебе и не о нас. Я о них. Просто… не говори о них, если не можешь по-другому.
Он метнул в меня взгляд. Хотел что-то добавить— может, спросить напрямую — но только сильнее скривился.
— Пусть не путаются у меня под ногами.
— Думаю, это будет несложно организовать, — хмыкнул я.
А ты и своего брата назовёшь педиком, если узнаешь?
Если поймёшь, что я… Что я люблю Пита?
Тоже фыркнешь с таким же отвращением?
Без слов поднялись домой. Родителей не было — оба на работе.
Квартира встретила нас тишиной и полумраком, знакомым до боли.
— Тебе разогреть еду? — спросил Бум, направляясь сразу на кухню.
— Нет. Не голоден, — бросил я.
Взял пакеты и побрёл к себе. Только шагнул в коридор — раздался звонок в дверь.
Кхэм? Как он успел так быстро?
Я развернулся и, не задавая лишних вопросов, открыл.
Он ничего не сказал, просто вошёл.
— У меня мало времени, — буркнул я, глядя в сторону.
Кхэм вдруг усмехнулся — коротко, странно.
Я нахмурился, не поняв, но ничего не ответил. Развернулся и зашагал к себе в комнату.
— Бум! — крикнул я брату в сторону кухни. — Я с Кхэмом поговорю.
Он высунулся в коридор, смерил Кхэма долгим взглядом:
— Только дверь не закрывайте, — буркнул, хмуро.
Кхэм усмехнулся — глухо, с тем же оттенком усталости, что и всё в нём сейчас:
— Не изнасилую я твоего брата. Он не в моём вкусе.
Бум недовольно хмыкнул и исчез обратно, что-то бормоча о наглости нонгах.
— А может, ты в моем, — пробормотал я тише, не удержавшись от кривой улыбки, стараясь, чтобы Бум не услышал.
— Я уже знаю, кто в твоём вкусе, — ответил он просто.
И улыбка тут же исчезла с моего лица.
Я доковылял до кровати и сразу сел на край, сжав зубы от боли.
Кхэм молча закрыл за нами дверь и устроился в кресле у стола.
Мы какое-то время просто смотрели друг на друга. Я скрестил руки на груди — ждал. Выжидающе. Почти с раздражением.
Он — смотрел спокойно. Чересчур спокойно. Лицо ничего не выражало. Глаза — пустые. Без искры. Без эмоций.
— Ну? — я не выдержал первым. — О чём ты хотел поговорить?
В его взгляде что-то мелькнуло. Не просто усталость… Надом?
— Да… — выдавил он, глядя прямо на меня. — Я давно хотел сказать. Но не думал, что тебе вообще важно. Я не замечал.
— О чём ты, Кхэм? — перебил я резко.
— О том, что тебе нравится Пит. Он ведь нравится тебе?
— Ты ревнуешь? — усмехнулся я криво. — Не волнуйся, я тебе не соперник, — и мысленно добавил: к сожалению.
— А я тебе, — бросил он наконец.
— Что? — переспросил, не понимая его. — Не соперник? Ты о чём?
Он тяжело выдохнул. Запустил пальцы в волосы, будто пытаясь вытащить из себя эти слова:
— Мы с Питом не встречаемся. И… никогда не встречались.
— Что?! — почти выкрикнул я и резко встал.