Памяти Марины Соколовской. Не вошедшее

1 апреля 2025 года в Екатеринбурге в возрасте 43 лет ушла из жизни Марина Соколовская — искусствовед, арт-критик, преподаватель Уральского федерального университета, руководитель экспозиционно-выставочного отдела Музея Бориса Ельцина, куратор многочисленных выставочных проектов в культурных институциях Екатеринбурга, Перми и других городов, активная участница культурной жизни Екатеринбурга и Урала с 2002 года.

Год спустя Марину вспоминают те, кто знал ее как коллегу, наставника и друга.

В этом материале собраны тексты, не вошедшие в статью «Марина Соколовская. Задающая вопросы» в издании Артгид.

Валентин Дьяконов, искусствовед, арт-критик, куратор

Немецкий философ Георг Зиммель говорил, что людей на планете всего человек пятнадцать, но кажется, что больше, потому что они быстро передвигаются. Марина Соколовская была для меня одной из этих пятнадцати. Екатеринбург — город сложный и многогранный, с многочисленными художественными эго и проектами, но Марина всегда находилась в особом статусе собеседницы, которая откликнется на любой вопрос с глубоко продуманным ответом. Мне удалось лишь раз поработать с ней, над спецпроектом к второй Индустриальной биеннале, где Марина помогла с материалами и встречами с архитекторами нового здания Екатеринбургского музея изобразительных искусств. Это был не просто сбор архивных фото и устной истории: на каждом этапе совместной работы Марина задавала фундаментальные вопросы о прошлом, которые меняли направление проекта.

Ее выставки в Библиотеке Белинского и работа в Ельцин Центре были заметны именно благодаря этому чутью на важные вопросы. Но «одной из пятнадцати» ее делает не профессионализм, а человечность. Она всегда находила время остановиться и окинуть окружающих трезвым, но теплым взглядом, и многие из нас знают, как это трудно — быть реалистом и не озлобиться. Не пытаясь возвыситься над современниками благодаря своим выдающимся талантам, Марина жила в состоянии проницательной симпатии к окружающим, отчетливо видя их слабости и позволяя им ошибаться. До определенного предела, разумеется: люди, которых советская сатира (а Марина была знатоком и ценителем карикатуры) называла «рвачами», быстро теряли ее уважение.

У нее была тяжелая жизнь, с болезнью, переживаниями о родственниках, чувствительностью к несправедливости, но сквозь любые неприятности Марину вела спокойная, теплая уверенность в окончательной ценности правильных и уместных слов (эти атрибуты не всегда совпадают у большинства людей, но Марина была удивительным исключением). И она всегда умела эти слова находить: переписки с ней, по любому поводу, люди берегут как фамильные драгоценности.

Надежда Плунгян, искусствовед, куратор

С Мариной Соколовской я познакомилась позже многих — в начале 2020-х. Я приезжала в Екатеринбург с презентацией своей книги, и Марина предложила мне лекцию в Ельцин Центре — в рамках выставки про детство девяностых годов, которую она тогда готовила. Разговоры были всегда предметными, хоть и нечастыми, и всегда вокруг перспектив поколения миллениалов, нашего общего интереса к советскому модернизму, исторических задач, которые надо решить. Она присылала замечательные старинные открытки по почте. Если бы не Марина, я бы и не подумала, что кому-то интересны лекции о постсоветских поколениях, а она смогла собрать большую аудиторию.

Довольно много говорили о смерти, о воображении, чувстве будущего и о времени в целом. Помню ее острую фразу — что в смерти есть освобождающее начало, которое позволяет не длить настоящее.

Марина была отчасти универсалистом, держала в голове огромный объем знаний, не совпадающих с моими. Беседы с ней оставляли оптимистичное впечатление — как будто в знакомом доме появляются все новые невиданные комнаты.

Последний мой разговор с Мариной был накануне моего приезда в Екатеринбург в марте прошлого года. Я готовила для ЕМИИ лекцию о советских монументалистах, а Марина ненадолго приехала в Москву. Тогда она занималась наследием Бориса Тальберга и переживала, что он мало исследуется, искала контакты единомышленников. Мы придумывали, по какому пути может пойти исследование региональных мозаик и фресок — с точки зрения музея или художественного образования. Коротко переписались, решили, что лучше встретимся на Урале. Марина назначила время мне встречу для прогулки и предлагала остановиться в ее новой квартире. Тот самый день и даже час оказался, к сожалению, днем похорон.

Лекцию в ЕМИИ я посвятила ее памяти. Надо сказать, на поминках я встретила сегодняшних друзей, с которыми, может быть, без Марины меня бы жизнь не свела. Считаю это последним от нее подарком.

Марина была очень внимательным человеком, с хорошей памятью, умно и без спешки соединяла людей между собой. Она многое успела сделать. Это знание дает силы оставаться с ней в диалоге, действовать в том же поле, не снижая уровень.

Лида Канашова, друг и сценарист

Мы познакомились с Мариной, когда я еще училась на журфаке в УрГУ. Я была инициатором нашей дружбы: в буквальном смысле добивалась Марины — брала у нее интервью для университетской газеты, писала ей письма и статьи о выставках для журнала «ZAART», где она была редактором рубрики, предлагала себя в качестве ее Санчо Пансы — сумконосца (у Марины всегда были сумки и сумочки, а в них — книги, какие-то бумаги, блокноты, иногда произведения художников, что-то, что нужно было отдать или передать дальше).

Марина — сразу и навсегда — поразила меня оригинальностью мышления, свежестью, пружиной любопытства к жизни: так, как она, никто не думал, не видел, не писал на всей планете.

С ней можно было отправляться в любые путешествия-разговоры — от творожных сырков и работы коммунальных служб до музейной политики и истории России. Не было ни секунды скучно, а главное — я никогда не могла угадать следующий ход беседы, куда она нас приведёт. Разговор с Мариной по ощущениям напоминал переживание поэзии или настоящего кино — когда монтаж слов или кадров вдруг открывает больше, чем ты ожидал, и тебя буквально подбрасывает от восторга.

Рядом с Мариной лично со мной (думаю, не только со мной) происходило одно изменение, которое можно было замерить: я лучше и точнее выражала мысли, а мои устные фразы становились длиннее.

Я училась у Марины интересу ко всем проявлениям жизни, почти детской распахнутости миру, умению слышать людей и не быть равнодушной. Я постоянно наблюдала за ней: как она спрашивает и внимательно слушает, реагирует и очень живо переживает сказанное собеседником. Или как, оказываясь в новом месте, стремится понять его — ходит по улицам, ищет музеи, кафе, памятники. Да, она точно уставала физически, стирала ноги до крови, но не уставала жить — и смотреть на жизнь.

Еще Марина, безусловно, была творцом — одаренным и как художник, и как писатель. Я знаю, что многие художники предлагали ей делать собственные проекты, фотографировать. А я очень хотела, чтобы она писала сценарии. И мы начинали работать: она придумывала удивительные истории для анимационного сериала — необычные, глубокие и очень смешные.

Я всегда обсуждала с ней идеи фильмов и книг, сценарии и кино. В каждой моей работе есть часть Марины — ее мыслей или ее помощи; она — человек, который всегда мог увидеть то, что я пытаюсь сделать, и наилучшим образом дополнить меня.

Марина вдохновляла меня, учила (сама того не зная) и давала чувство связи — не только нашей связи с ней, но связи с Екатеринбургом, культурой, художественной средой и людьми.

Ее отсутствие ощущается как полное исчезновение той реальности, которая была. И сейчас есть какая-то другая реальность и какая-то другая я. Гораздо беднее.

Дмитрий Москвин, руководитель Центра авторских экскурсий и культурных практик «Екбгуляем», исследователь истории и культуры Урала

Марина удивлялась. Часто ее изумление вызывали, казалось, привычные обыденные явления. Она не понимала, зачем и как смотреть кино. Почему люди загадывают желания под бой новогодних курантов. Она уверяла, что ничего не понимает в политических процессах и не может запомнить имена политиков и должностных лиц. Когда мы ездили в обсерваторию на Кавказе, казалось, что она впервые видит звезды. Никогда нельзя было понять наверняка, где она искренна в этом удивлении, а где это некоторая провокация, чтобы начать диалог и попытаться докопаться до сути.

Марина удивляла. Она всё время что-то исследовала и читала, открывая аспекты повседневности, о которых обычно не задумываешься. Она могла читать книги с утра до утра, поражая жаждой разобраться. Бралась за темы, которые казались далекими от ее предыдущих интересов. Так, в 2013 году мы впервые занялись темой ленинианы в современных контекстах города и искусства, сделали несколько выставок и опубликовали тексты по результатам исследований. И в дальнейшем Марина постоянно держала в голове этот сюжет, сосредоточив внимание на образе Ленина в советском детстве.

В пандемийный 2020 год Марина занялась исследованием, как музейные институции России реагируют на тотальные запреты и ограничения привычной работы. Это была почти партизанская работа, которая, однако, позволила разглядеть системные сбои и выявить значимость глубоко субъективных установок и ценностных ориентаций музейных сотрудников.

Она часто говорила, что никого не знает, но при этом обладала самой обширной контактной базой из всех моих знакомых. Она всегда точно могла адресовать по любому вопросу, касающемуся искусства и культурных процессов. Она поддерживала общение с многочисленными художниками, стараясь не упускать возможность увидеть их новые работы и побывать в мастерской — месте, где жизнь и переживания магическим актом превращаются во что-то общезначимое и несокрушимое.Моё первое удивление удивительной Мариной случилось, кажется, в 2007 году, когда в коридоре университета она, совсем мне незнакомая, попросила номер издаваемого мною молодежного научного журнала для библиотеки Белинского. Она всегда старалась передать в библиотеки и архивы книги и разные артефакты, которые очень быстро теряются в повседневной суете и забываются по прошествии времени. Как будто бы свою миссию она ощущала в хранении этого времени — его свидетельств, повседневных практик, переживаний и жизненных позиций.

Ольга Морева, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник лаборатории книговедения Государственной публичной научно-технической библиотеки Сибирского отделения РАН

Марине шло ее имя — Морская. Она была как море, очень разной, но всегда и во всем глубокой... Она поражала бездонностью знаний и неисчерпаемостью идей, при наивности и детскости взгляда и отношения к быту, повседневности. Я проработала с ней в Белинке (Свердловская областная универсальная научная библиотека им. В. Г. Белинского) не так много – с 2011 года и до ее увольнения, но где бы я ни представлялась (научные форумы в столицах или конференции в регионе) и с кем бы ни говорила (представителями исторического сообщества, или с художниками, писателями и поэтами) о своем месте работы, мне сразу называли — Марину, как символ Белинки, как того, с кем библиотека ассоциировалась. Этот масштаб влияния и узнавания меня поражал и удивлял, но когда мое знание о Марине и о том, что она успела сделать и делала на моих глазах (речь не только и не столько о количестве, но именно о качестве и резонансах), мне стало понятно такое отношение.

С Мариной было очень интересно разговаривать, чего бы мы ни касались — будущей выставки, прошедшей конференции или вопросов личных — этот разговор превращался в увлекательное путешествие по волнам литературным, театральным, киношным и так до бесконечности. Путешествовать было очень увлекательно, следить и отзываться на Маринины ассоциации и отсылки было невероятно сложно (невозможно! сколько она знает? как оригинально мыслит и как просто умеет это передать!) и поэтому жутко притягательно!

Благодаря Марине я познакомилась с интересными людьми, а тех кого знала — узнала ближе. Вспомню только один случай. Марина пригласила меня прочесть лекцию о читательницах на уральских заводах в позднеимперский период России (моя тема — история чтения) в рамках «Фестиваля городской культуры», который проходил в Первоуральске 19 июля 2014 года. Непредсказуемое уральское лето было в тот год особенно дождливым, холодным, неласковым. Но в организацию было столько вложено сил и энергии, спикеры и слушатели так были заряжены на «прекрасное, доброе, вечное», что погода не пугала, а наоборот создавала ощущение, что согреть нас могут только книги, чтение и разговоры о них. Моим попутчиком из Екатеринбурга в Первоуральск и обратно, благодаря Марине, был Игорь Сахновский.

Уход Марины из Белинки я переживала как личную потерю (хотя мы продолжали общаться письмами и сообщениями, встречались на выставках и презентациях, но уже не стало долгих разговоров-обсуждений-путешествий) и как репутационный ущерб для библиотеки.

Ее интеллект и удивительный взгляд на мир людей и книг в полной мере проявлялся и в выставочной деятельности Ельцин Центра. Марина была книжным человеком. Книги продолжали ее вдохновлять и она использовала их в качестве экспонатов, связь с Белинкой продолжалась. Очень жаль, что ее идея о выставке книг репрессированных авторов на основе частной коллекции Алексея Федорченко и фондов Белинки не была реализована. Последнее сообщение я ей написала 31 марта 2025 года, ответа уже не получу...