Завет...
Есть такой жанр — commencement speech: торжественная речь на вручении дипломов в каком-нибудь университете, обычно американском. Обычно на неё приглашают авторитетных людей, мнение которых было бы интересно послушать выпускникам. Уровень авторитетности приглашённого гостя, конечно же, зависит от возможностей университета. У университетов типа Гарварда или Стэнфорда возможности огромные, и они стремятся приглашать людей по-настоящему серьёзных. И вот — июнь 1978 года. Солженицын уже три года живёт в Штатах. И вот его приглашают в Гарвард прочесть, произнести этот самый «commencement speech». Солженицын, скажем так, — человек с амбициями пророка, и он соглашается выступить, потому что воспринимает эту трибуну , с которой можно выступить с программной речью: сказать не только выпускникам Гарварда и их родителям, но и в некотором смысле всему Западу что-то важное.
И как пророк Солженицын не даёт себе права написать и произнести комплиментарную речь — классический commencement speech, снабжённый шутками и банальными мудростями, чего, может быть, от него и ожидали. Что-то вроде... Хотя, скорее всего, от него ожидали некоего панегирика западному капиталистическому и демократическому проекту, однозначного осуждения восточной коммунистической деспотии и того, чтобы он ещё приправил всё это оптимистическими лозунгами об идеалах свободы, просвещения и гуманизма, о том, что эти идеалы уже побеждают и точно победят. И вот Солженицын этих ожиданий не оправдал. Он произнёс речь, прямо скажем, против шерсти. Это как минимум говорит о его публицистической смелости, а как максимум — о приверженности истине, несмотря ни на что.
Потому что, конечно же, куда больше сиюминутной пользы можно было извлечь именно из комплиментарной речи. То есть его стали бы, конечно же, больше приглашать выступать в другие университеты, приглашать читать лекции, он мог бы ещё больше печататься. И вот эти потенциальные бенефиты и этот потенциальный успех он презрел, что добавляет ценности его высказыванию. Собственно, приверженность ценностям определяется ценой, которую человек готов за них заплатить. И вот июнь, и — как-то очень даже символически — пошёл дождь, и все собравшиеся на лужайке раскрыли зонты. И Солженицын начал свою речь. Он говорил на русском, а текст был заранее переведён на английский. Заранее его перевела Ирина Иловайская-Альберти. Она была помощницей и секретарём Солженицына. И она же во время речи читала английский текст параллельно с русским текстом Солженицына. Интересный факт, о котором я уже вспоминал: Ирина Альберти, работая над переводом этого текста, говорила — тоже довольно пророчески: «Этого ему не простят». Вот что же он такое сказал, за что его и вправду не простили? Девиз вашего университета
— Veritas. Многие из вас уже узнали, а другие узнают в течение своей жизни, что правда нас оскорбляет, если мы не сосредоточены на её поиске. Но даже если она нас оскорбляет, мы знаем, что она всё ещё лежит. От этого вспыхивает монотонное согласие. И ещё: истина редко бывает сладкой, а почти всегда — горька. Этой горечи не избежать и в сегодняшней речи. Но я приношу её не как противник, а как друг.
Тут сразу возникает мысль: какое сильное начало речи — буквально by the book, по учебнику риторики. Смотрите, молодые люди, я ничего не придумываю. Я отталкиваюсь от ваших же принципов, от ваших же ценностей, от приверженности истине, которую декларировали основатели вашего же университета. То есть такой элегантный реверанс в самом начале: я не просто приехал, я подготовился, я знаю что-то про вас. И вот он одновременно делает комплимент — «Как замечательно, что вы цените истину, и я уважаю вас именно за это». Значит, нам есть о чём поговорить. И одновременно он как бы приглашает задуматься: а вы, нынешние студенты Гарварда, соответствуете ли этому высокому лозунгу «Veritas»? Солженицын этой будущей элите напоминает: истина ускользает, как только ослабеет напряжённость нашего взора, и оставляет нас в иллюзии, что мы продолжаем ей следовать. Вопрос немой, солженицынский: а вы, господа вершители будущего, следуете ли истине? Или находитесь в иллюзии, что следуете ей? И как вы вообще понимаете истину? Что это для вас?
Вся история западной мысли, в некотором смысле, — это спор Сократа с софистами. Напомню, что эти два явления — Сократ и софисты — появились примерно в одно время, на заре европейской цивилизации, когда человек стал активно размышлять о себе, о своём месте в мире и о структурах бытия. И вот один некрасивый бородатый человек в рваном рубище по имени Сократ открыл нам следующее. В структуре бытия, как в здании, есть фундаментальные основания.
И одно из этих фундаментальных оснований — истина. Увидеть её, может быть, и невозможно, как невозможно увидеть фундамент здания. Но она незримо присутствует в каждом элементе окружающей нас действительности: в математической формуле, в физическом законе, в биологическом ритме. Каждый элемент реальности не является истиной во всей полноте, но имеет истинную устойчивость, потому что в нём присутствует источник истины — истина сама по себе, истина как она есть.
Если в это здание реальности войдёт гость, а мы скажем ему «присаживайтесь», но при этом укажем ему на шкаф, гость смутится, ему станет не по себе. То есть здание реальности для него начнёт пошатываться, как при землетрясении. Если наш гость — человек, воспитанный Сократом, то он в каждом элементе этой чувственной реальности, в каждом элементе интерьера этого здания видит присутствие истины, её отблеск, отблеск истины. А отблеск света не может существовать без источника света. А значит, ещё раз: где-то в основе бытия лежит
Краеугольный камень, который невозможно сдвинуть никакому Гераклу. И этот камень — это абсолютная истина, истина сама по себе. И гость этот быстро возьмёт себя в руки и скажет: «Вы, господа, видимо, шутите. Шкаф — это шкаф, а кресло — это кресло». Потому что человек, воспитанный Сократом, понимает действительность, стремится понимать её во всей её полноте.
И вот одновременно с Сократом появляются софисты. И вот сейчас, ретроспективно, их одновременное появление с Сократом кажется очень естественным. Потому что вот этот сократовский путь честного, бескомпромиссного следования истине требует напряжения. Иногда — серьёзного напряжения, как мы помним из биографии Сократа. Как уже сказал Солженицын, истина мгновенно ускользает, как только ослабится напряжённость нашего взора. А напрягаться нам не очень хочется. Хочется найти более простой путь. И этот более простой путь есть.
Софисты говорят: в действительности никаких фундаментальных оснований, никакой полноты истины не существует. Если мы не видим никаких оснований, значит, их и нет. Мир — это хаос. А человек в этом хаосе сам может воспроизводить фантомные, временные, нужные только ему истины в своём сознании. И доказывать их истинность, если это нужно для его практической пользы. Доказывать в судебном процессе, доказывать в политической дискуссии, доказывать в философской дискуссии, в повседневной жизни. Как человек видит действительность, такова у него и истина. «Человек — мера всех вещей», — сказал софист Протагор. Что звучит очень красиво, очень соблазнительно. Буквально звучит как лозунг для первомайской демонстрации. Или как слоган ИКЕА. Но по сути это антисократовская предпосылка о том, что человек является источником истины. Человек является источником истины. Человек, который сегодня думает так, а завтра — по-другому. У которого сегодня такое настроение, а завтра разболелась голова. И настроение изменилось. Сегодня он повёл всех в бой, а завтра умер от стрелы в колено прервав его дорогу приключений...
И вот входит тот же гость в это здание действительности. И ему говорят: «Присаживайтесь», и показывают наш шкаф. И он говорит: «Это шкаф, а не кресло». «Но он идентифицирует себя как кресло», — отвечают ему. «И мы считаем, что это кресло». — Подождите, но абсолютная истина не находится внутри шкафа, и поэтому он не может менять истину по своему усмотрению. — Ещё как может, — отвечают ему. — Истинно. Мы исходим из того, что истина относительна, что фундаментальные основы бытия текучи. Мы уважаем право шкафа на самоопределение и уважаем право каждого из нас считать шкаф креслом, а кресло — шкафом. — Подождите, подождите, — говорит гость, — но это же чрезвычайно неудобно. — Наоборот, — радуется софист, — вы даже не представляете, как это легко и удобно.
Интересно, что Сократы обычно ходят поодиночке, а софисты — толпой. И очень трудно с ними спорить. На самом же деле истина не зависит от того, знаю ли я её или нет, нравится она мне или нет, верю я в неё или нет.
Она существует отдельно от меня. Моя задача — найти соответствие между моим интеллектом и объектом. Тогда я реалист. Тогда я воспринимаю реальность адекватно и придерживаюсь истины. Если я говорю про кошку «это собака», то между моим интеллектом и предметом, как он есть, не найдено соответствия. Я заблуждаюсь. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я, например, могу посадить кошку на цепь и ожидать, что она будет охранять дом.
Конечно, самые большие трудности в вопросе истины возникают в момент взаимодействия между человеком и другим человеком. Между двумя субъектами возникает напряжение. Один говорит одно, а другой — другое. И самый лёгкий, опять же, выход — признать, что оба правы. Закончить спор умиротворяющей фразой: «Ну, у каждого своя правда». И если вы заметите, в основном сегодняшние споры заканчиваются этим. «У каждого своя правда». Потому что кажется, что правда может быть моя, и она же может быть чья-то ещё. Что правд столько, сколько людей. Что правда субъективна. Субъективная правда имеет право на жизнь. Безусловно. Но только как субъективная правда. Я не могу жить без кофе. Это моя субъективная правда. Утверждать на основе этой своей субъективной правды, что все люди не могут жить без кофе, я бы не стал. Однако же люди не могут жить без воды. Вот это утверждение является объективно истинным. Истинность этого утверждения не зависит от того, знаю ли я, что людям для жизни необходима вода, или не знаю, верю ли я в это утверждение или не верю, и от того, нравится оно мне или не нравится.
Свою речь Солженицын назвал «Расколотый мир». Она так под этим названием и вошла в историю. И Солженицын начинает с видимого всем раскола. И да, очевидно, есть раскол между западным, так называемым капиталистическим миром, и восточным, так называемым социалистическим лагерем. Но поскольку Солженицын читает лекцию в Гарварде, а не в Московском университете, то он говорит: позвольте мне сосредоточиться на некоторых чертах современного Запада, как я их вижу.
Современный западный мир, государство Запада построено на очень красивом принципе. Звучит он таким образом: люди обладают неотчуждаемыми правами на жизнь, свободу и счастье. А правительство, созданное из согласия людей, в идеале служит людям, чтобы люди реализовывали эти права. Проблема в том, замечает Солженицын, что в этом замечательном принципе два понятия стали со временем пониматься неправильно, а один основополагающий фундамент был вообще вынесен за скобки. Два неверно понятых понятия — это свобода и счастье.
Начнём со свободы. Свобода разрушительная и свобода ответственная. Свобода разрушительная. Общество оказалось слабо защищено от бездны человеческого падения, например, от злоупотребления свободой для морального насилия над юношей, вроде фильмов с порнографией, преступностью и безбожием. Все они попали в область свободы и теоретически противоположны правилам, молодым людям не смотреть или не принимать. Жизнь, организованная легалистски, так и показала свою невозможность защитить себя от разъедающего зла. Что же говорить о тёмных просторах падшего существа?
Современное понимание свободы — это выбор без ограничений. То есть реальность представляет собой некое ресторанное меню. Я могу выбрать всё, что мне по душе. А если кто-то ограничивает меня в выборе, забирает меню и говорит мне, что я буду есть, значит, моя свобода ограничивается. Звучит всё это очень логично. Но просто это не полное понимание свободы. А неполное понимание чего бы то ни было скорее и надёжнее приводит к заблуждению, чем даже полное непонимание. Раз уж я начал с ресторанной метафоры, то вот. Свобода в этом неполном её понимании — это аппетит. Я свободен использовать все возможности, всё меню, чтобы удовлетворить свой аппетит. Но тут же и засада. Если мной управляет аппетит, каприз, «хочу здесь и сейчас», так же, как животным управляет инстинкт, то на самом деле никакой свободы тут нет. Я завишу от своего аппетита. Я его раб. В экстремальном своём воплощении человек, движимый свободой как аппетитом, придёт в ресторан и понадкусывает всё, включая официантку. И только приличия могут его остановить. А в конечном счёте и они не могут, потому что инстинкт сильнее приличия.
Центр вашей демократии и культуры остаётся без электричества только несколько часов. И вдруг круги американских граждан начинают грабить и разрушать. Значит, толщина плёнки цивилизации очень тонка. Социальная система довольно нестабильна и нездорова. Свобода не может быть производной наших чувств и инстинктов. Они мгновенно овладевают нами, и мы становимся их рабами. И тут не пахнет никакой свободой. Это всё равно что считать себя свободным на том основании, что ты свободно сам выбрал колоться героином. Да, в первый раз ты сделал это свободно, но дальше действуешь уже не ты, а героин. Свобода закончилась.
Источником свободы в нас, людях, в структуре нашего естества является наша воля. Свобода — это когда я могу усилием воли что-то выбрать, а что-то не выбрать. И воля в этом смысле тоже аппетит, только аппетит рациональный. Аппетит, ограниченный разумом. А рациональный аппетит к чему? К благу. Потому что воля стремится по природе своей выбирать то, что ведёт человека в сторону его человеческого блага. Выбор в сторону от блага — это, скорее всего, просчёт разума. Что интеллект мой считает благом для меня, к тому воля стремится. Таким образом, моя свобода — это производная моей воли, стремящейся к моему благу.
И вот под благом, а под благом мы подразумеваем счастье. А счастье — это второе не до конца понятое понятие из принципа, с которого мы начали. Напомню принцип: правительство служит человеку с тем, чтобы человек имел свободу и стремился к счастью. Что не так со счастьем? Современное понимание счастья — это субъективное благополучие, чувство комфорта, чувство глубокого удовлетворения. Счастье — это когда я чувствую себя хорошо. Ну или счастье — это отсутствие несчастья. Оно, счастье, во-первых, приходящее, а во-вторых, субъективно. Вас устраивает приходящность и субъективность счастья? Да, скажет сегодня большинство. Как так? Почему? Как это может вас устраивать? И ответ — потому что у каждого своё счастье. Заметьте, этот вот «у каждого своё» появляется второй раз. Первый раз это «у каждого своё» появилось в части про Сократа и софистов. Тогда мы говорили, что у каждого человека своя правда. Теперь человек уже не только сам является источником истины, но и сам является источником своего счастья.
Но так же, как и в случае с истиной, здоровое понимание счастья такое: в реальности в тех или иных элементах присутствует отблеск высшего блага. Отблеск высшего счастья. В утренней чашке кофе, в беседе с друзьями, в приличной сумме на банковском счете, в качественном медицинском обслуживании. Но это отблески источника высшего блага, абсолютного блага, блага самого по себе, который существует отдельно от человека, который является вторым фундаментальным основанием реальности. Потому что на одном основании особо не усидишь. Но не усидишь и на двух тоже. Минимально необходимое количество ножек у табурета, чтобы он был устойчивым, — три. И третье основание — абсолютная красота, отблески которой мы видим повсеместно, в окружающем мире, но источник этого света — это абсолютная красота. Красота, как она есть, красота сама по себе. Истина, благо, красота. Для Сократа и сократовской традиции философии — это три абсолютных, незыблемых, фундаментальных основания реальности. Без них реальность трещит по швам. Потому что Сократ — реалист. Платон — реалист. Аристотель — реалист. Фома Аквинский — реалист. Хороший философ всегда реалист. И христианство, кстати, тоже является реализмом, потому что исходит из этой же предпосылки, из этих же фундаментальных оснований. Только сверхъестественный исторический опыт христианства, опыт жизни, учения, смерти, а главное, воскрешения Христа, подсказывает христианам со всей очевидностью, что источником этих трёх ножек табуретки является Бог. Бог является истиной, благом и красотой.
Ну вот, а софисты продолжают гнуть свою упрямую линию. Никаких трансцендентных фундаментов у реальности нету. Выйдите на улицу, посмотрите на дома, где вы видите у них фундамент. Реальность в том, что она построена на песке. Потому у каждого человека своя истина, у каждого человека своё счастье, у каждого своё понимание красоты. И этот подход к реальности катастрофический, потому что он отрицает реальность как таковую.
Давайте ещё раз вернёмся к принципу, на котором построено государство Запада. Люди обладают неотчуждаемыми правами на жизнь, свободу и счастье. А правительство, созданное по согласию людей, в идеале служит людям, чтобы люди реализовывали эти права. И вот в этом принципе вынесена за скобки основополагающая вещь. Я просто процитирую начало Декларации независимости США: «Мы исходим из одной самой очевидной истины, что люди созданы равными и наделены их Творцом определёнными неотчуждаемыми правами, к числу которых относится жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав людьми учреждаются уже правительства, которые черпают свои законные полномочия из согласия управляемых». Но всё же в ранних демократиях, так же и в американский период рождения, все права признавались за личностью лишь как за Божье творение, то есть свобода понималась личностью в полноте, при условии её постоянной религиозной ответственности. Таково было наследие тысячелетия. 200 или даже 50 лет назад в Америке было бы невозможно, чтобы человек мог быть одарён безвозвратной свободой только для удовлетворения его инстинктов или желаний.
Восстание государственных систем, отрицание этой реальности привело, как диагностирует Солженицын, к катастрофе гуманистического автономного безрелигиозного сознания. Человек был объявлен мерой всех вещей на земле. Где следует искать причины катастрофы? Смело довольно такое заявить в Гарварде, но Солженицын не боится. Причины — в самом мышлении человека нового времени. А мышление это сформировалось двумя эпохами с красивыми и возвышенными названиями: эпохой Возрождения и эпохой Просвещения. Это означает, что ошибка должна быть основой, основой самого основания человеческого мнения в последние века. Я имею в виду то мировоззрение, которое возобладало в начале Ренессанса и было оформлено в политической форме и которое ставит человека выше любой высшей силы. Это также можно назвать антропоцентризмом, с человеком, который является центром всего, что существует.
Возрождение было очевидно исторически неизбежным. Средние века были естественными, но они были неизбежны в отношении духовного. Но мы одновременно отвернулись от духовного и обратились ко всему материальному — с предвкушением и без внутреннего самоограничения. Эта новая способность мышления, которую навязало научное мировоззрение, не признала существования интенсивного зла в человеке и не видела ничего более высокого, чем достижение материальных благ. Это основало современную западную цивилизацию на опасном тренде, который ставит во главу угла человека и его материальные потребности. Всё, что не касается физического благополучия и накопления материальных благ, все другие человеческие требования и характеристики человека остались вне внимания государственных устройств и социальных систем. Как будто человеческая жизнь не имела никакого сверхъестественного измерения, которое давало бы доступ к злу, из которого в сегодняшние дни есть свободный и постоянный поток. Немедленная свобода не решает в любом случае все проблемы человеческого существования, а даже добавляет несколько новых.
Возрождение — прекрасная, хотя местами и ужасная эпоха, когда человек пришёл к умозаключению, что он, человек, является шедевром Бога. А у шедевров есть два соблазна. Первый — считать, что он сам способен на всё. И второй — забывать о том, что он кем-то создан. Ренессанс — это, как все знают, обращение к позапрошлой эпохе. Через голову средних веков к античности, к Аристотелю, к Платону и к Сократу. Но вместе с Сократом в голову человека Возрождения пролезают софисты. И постепенно человек Возрождения начинает верить, что он центр мироздания. И мироздание вращается просто вокруг него. А он является чем? Верно, он является мерой всех вещей. По Протагору. Лосев в книге «Эстетика возрождения» использует выражение «абсолютизация человека». Но человек, источник, ничего абсолютного быть не может. Абсолют — это есть нечто, что и вчера, и сегодня, и вовеки тоже, неизменное. И будучи неизменным, является абсолютной истиной, благом и красотой. И вот чтобы быть абсолютным, никто не мешал, человек постепенно выносит создателя за скобки. Соблазн этот известен со времён сотворения: «Будете как боги». И вот в эпоху Возрождения человек начинает этому соблазну сладко поддаваться.
Путь, пройденный от Возрождения, обогатил нас опытом, но мы утеряли то целое, высшее, когда-то полагавшее предел нашим страстям и нашей безответственности. Мы вложили слишком много надежды в политические и социальные реформы, только чтобы узнать, что мы были отрекшены от нашей самой дорогой хозяйственной жизни, нашей духовной жизни. На Востоке она уничтожена решениями и махинациями руководящей партии, а на Западе коммерческие интересы опутаны. Это настоящий кризис. Что мир расколот. Не то даже страшно, что мир расколот, а то, что у главных расколотых частей одна и та же болезнь. И вот тут понятно становится, что когда Солженицын говорит о расколотом мире, он, конечно, говорит не о расколе между капитализмом и коммунизмом, но между Востоком и Западом. Он говорит о расколе, который проходит в наших головах. И он говорит страшную вещь о том, что у капитализма и коммунизма, у либерализма и социализма есть одно общее начало. И начало это — сугубый материализм. Вот какой раскол имеет в виду Солженицын, когда называет свою речь «Расколотый мир». Не раскол между Западом и Востоком, капитализмом и социализмом. Не раскол, который находится где-то в районе Берлинской стены. А раскол внутри европейской цивилизации. Раскол внутри головы. У социализма, коммунизма, капитализма, либерализма один общий знаменатель, один прародитель. Европейский же материализм. Это внутри европейского материализма родились и коммунизм, и нацизм, и либерализм. И с этой точки зрения, кстати, две мировые войны XX века — это не битвы разных цивилизаций между собой. Это методичное саморазрушение европейской цивилизации. И оно продолжается. Катастрофа европейского безрелигиозного сознания.
Материализм — общий знаменатель и либерального проекта, и коммунистического проекта. У материализма, если на него посмотреть внимательно, три лица. Или, вернее, три тени. Первая — идеологическая, которая утверждает, что первично то, что материально, то, что можно потрогать. Духовные явления потрогать нельзя, значит, о них можно только рассуждать на досуге с иронической ухмылкой на лице. Сталин во время войны, известная история, на вопрос о Папе Римском и Ватикане с иронической ухмылкой спросил: «Папа, а сколько у него дивизий?» Вторая тень материализма — это экономический и исторический материализм. Экономические отношения играют первичную роль. Значение имеет то, что можно купить и продать. Нельзя купить и продать истину, благо, любовь, свободу. Ну, значит, они и не имеют определяющего значения. И главное — построить более лучшую экономическую систему. Всё противостояние разных экономических систем — это постоянное сравнивание ВВП. У кого больше ВВП, тот и прав. Ну и третья тень материализма — это уверенность в том, что обладание материальными благами может принести удовлетворение и счастье. Сосредоточенность, концентрация социальных структур с якобы научным подходом. Это типично для восхищения XVIII веком и марксизмом. Не случайно, что все словесные клятвы коммунизма вокруг человека с большой буквы, которые приносят счастье.
Как-то я разговаривал с одним испанским священником, между прочим, доктором физических наук и доктором философии. И мы разговаривали, как это ни странно, об экзорцизме, о том, что в людей иногда вселяются демоны, и об их изгнании. Складывается ощущение, говорю я этому священнику, что если читать Новый Завет, то вот эта одержимость демонами была довольно распространённым и повседневным явлением. То есть то и дело Иисус, то и дело апостолы изгоняют демонов из людей. Как будто это происходило на повседневной основе. И тогда скептический вопрос: а почему сейчас это не происходит на повседневной основе? Почему я не знаю ни одного такого случая? Почему ни в кого из моих знакомых, или в знакомых знакомых, или хотя бы даже в знакомых знакомых знакомых не вселялись демоны? Почему никому из них не вызывали скорую духовную помощь? Ну и я как бы ожидал ответов в духе: ну ты просто не знаешь, а вот были случаи, вот там-то это было, и там-то, и ещё там-то. Но священник этот задумался и ответил совершенно по-другому. «Дьявол, — сказал он, доктор физико-математических наук, напоминаю, — дьявол в какой-то момент после проб и ошибок выбрал идеальное оружие против человека, и это оружие — материализм. А если он выбрал это оружие, то в его интересах всячески поддерживать миф об отсутствии духовной реальности». То есть появление демонов было бы страшным, но всё-таки признаком этой реальности. И поэтому в какой-то момент эти случаи стали всё более и более редки.
Человек — мера всех вещей, говорят софисты. Человек в центре мироздания, говорят деятели Возрождения. Человек может своим разумом сделать себя счастливым, говорят деятели Просвещения. «Всё ради человека, всё для блага человека», — говорит коммунистическая пропаганда. «Ты этого достойна», — говорит реклама свободного рынка. «Всех объединяет одна дьявольская хитрость. Поставь сам себя на пьедестал. Стань своим собственным идолом. Ты прав. Как ты чувствуешь, так и правильно». У этих лозунгов один прародитель — «змей». С его лозунгом «Будете как боги». Дьявольская хитрость не в том, чтобы подсунуть нам ложную истину. Это было бы очень и очень глупо. Дьявольская хитрость в том, чтобы сказать: сколько людей, столько и истин.
...Только добровольное воспитание в самих себе светлого самоограничения возвышает людей над материальным потоком мира. Держаться сегодня за окостеневшие формулы эпохи Просвещения — ретроградно. Эта социальная догматика оставляет нас беспомощными. Если и минует нас военная гибель, то неизбежно наша жизнь не останется прежней, если не хочет погибнуть сама по себе. Нам не избежать. Мы не можем избавиться от пересмотра основных определений человеческой жизни и общества. Правда ли, что человек превосходит всё? Есть ли некий святой дух, превосходящий его? Верно ли, что жизнь человека и деятельность общества должны более всего определяться материальной экспансией? Допустимо ли развивать её в ущерб нашей целостной внутренней жизни? Если не к гибели, то к чему? Но и тем более не будет так, как в новейшее время, когда наша полнота расщеплена. Этот подъём подобен восхождению на следующую антропологическую ступень. И ни у кого на Земле не осталось другого выхода, как вверх. Придётся говорить банальности. Как в воду глядел. Как будто бы и не прошло 47 лет. Сегодня звучит актуально, как никогда.
Как тогда восприняли его речь? Ну, в общем-то, слова Иловайской-Альберти оказались пророческими. Они ему её не простили. Кто эти «они»? Ну, в Советском Союзе мало кто речь услышал. Её довольно быстро передали по «Радио Свобода». Но понятно, что широкие советские народные массы её не услышали. Но я думаю, что те, кто услышал, вполне возможно, были в недоумении. О каких-то слишком уж далёких от них материях говорил Солженицын. О чём это вообще? Где наши насущные проблемы? Потому что горизонт обзора в тоталитарных странах, даже в тоталитарных странах с глобалистскими претензиями, часто очень местечковый. Как в старой шутке Довлатова: «Какой-то он советский». — «Что вы, что вы, какой же он советский?» — «Ну, антисоветский, какая разница?» Но, в общем-то, не только благодаря этой речи, а благодаря всей своей вечно неудобной для всех позиции Солженицын не устраивал и не устраивает никого. Ни советских, ни антисоветских, ни правых, ни левых, ни путинских, ни антипутинских.
А вот в США реакция была мгновенной. Солженицын, в общем-то, был отменён задолго до того, как появилась культура отмены. Левая пресса, левая профессура, современные софисты, скептики и релятивисты обрушились на него довольно жестоко. Как он смеет критиковать Запад не за то, за что критикуем его мы? Как он смеет критиковать нас за отсутствие приверженности истине? Какой истине? За отсутствие мужества? Зачем нам мужество? Мы что, хотим воевать? За безответственность прессы. Ну, это уж слишком. За то, что мы не верим в высшую духовную силу. Да он что, свалился с Луны? Какая духовная сила? В общем, с таким рвением обрушились на речь Солженицына, что вспоминается Сократ и его судьба. Но я думаю, что Солженицын был рад. Если ты не устраиваешь толпу софистов, то больше шансов, что ты делаешь и говоришь что-то верное. Ведь у Солженицына, с чего мы начали, амбиция пророка. А место настоящего пророка — быть под перекрёстным огнём. Приходится соответствовать. Но не все, конечно, на этой лужайке в Гарварде скептики. Не все софисты. Не все релятивисты. Но общее настроение, как сказал бы Солженицын, «ветер века» именно такой. Истина. Что такое истина? У каждого она своя. Но я рекомендую, я очень рекомендую посмотреть вот это выступление американского философа Питера Крифта, где он вспоминает речь Солженицына, свидетелем которой в молодые годы он был. То есть он был на этой лужайке. Потому что, я думаю, это одна из лучших речей в истории цивилизации.