Неприкаянный
Наша жизнь с годами становится все комфортнее...или скорее становилась.
Если у вас есть работа с хотя бы средним доходом, то вам уже не приходится выживать. Но если вам все же приходится выживать, то вы...ну держитесь там да.
Большинство из нас может позволить себе приятный досуг, например сходить в кафе, купить новую одежду, съездить за границу. А самые зажиточные даже могут позволить себе огурцы в Азбуке Вкуса:)
А если нужно быстро поднять себе настроение, то на расстоянии одного клика вас ожидают тысячи приятных мелочей на любой вкус и кошелёк(здесь могла быть ваша реклама). Однако иногда, в меланхолические минуты жизни, эти маленькие радости вдруг начинают казаться неважными. И словно бы они достались нам даром, понапрасну. И, в сущности, они для нас — как лекарство для здорового. И мы ловим себя тогда на странных мыслях: «Вот эта сытая, спокойная жизнь, которую я вижу вокруг себя, — с новыми ресторанами, импульсивными покупками, Колумбией мытой обработки с нотами чернослива и шоколада… Неужели вот это всё?»
Однообразное удовольствие от потребления перестаёт нас радовать, и нам хочется чего‑то большего — того, о чём мы когда‑то мечтали, или хотя бы просто чего‑то другого. В попытках понять, что нам не даёт покоя, мы часто обращаемся к классической литературе.
Считается, что литература — это кладезь мудрости, и в ней мы можем найти ответы на самые сложные вопросы, включая истинную цель и смысл нашего бытия. Однако, читая те самые мудрые книги, мы порой чувствуем, будто, несмотря на всю свою глубину, они не могут дать нам ответов на наши смутные вопросы.
Конечно, герои этих произведений тоже страдают, ищут смыслы. Однако все они при этом будто на своём месте. Посудите сами: герои, у которых особый путь, занимаются вещами не повседневными.
Иван Карамазов борется с Богом и пытается выяснить, что ему позволено в отсутствие веры. Базаров стремится разрушить до оснований старый мир, чтобы на его месте построить новый более справедливый... А Копенкин из романа «Чевенгур» широкой рукой сеет коммунизм верхом на коне со звучным именем «Пролетарская сила».
Герои же более приземлённые находят себя в земных делах — как, например, Наташа Ростова, родившая множество детей и нашедшая в этом счастье, или Левин в эпилоге «Анны Карениной», разрешивший внутренний кризис и обретший веру, — завершающий роман словами: «Вся моя жизнь, каждая минута её не только не бессмысленна, как было прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властью вложить в неё».
Хотелось бы, конечно, чтобы в реальном мире Толстой дописал за нас мудрый поучительный эпилог, но пока, как говорится, нет такой возможности. И мы, когда вырастаем, хоть и любим этих героев, но зачастую всё меньше чувствуем с ними связь. Ведь все они понимают, зачем были рождены на свет, или, во всяком случае, обязательно поймут к концу книги.
Их кризисы — это лишь небольшая остановка на пути, освещённом той или иной идеей. В нашей же с вами жизни, кажется, сам Толстой ногу сломит. Нас окружает совсем другой мир, в котором религия или социализм — не более чем малые капли в бескрайнем океане идей, которые уже мало на кого производят впечатление.
Едва ли мы поверили бы, как Левин, в несомненный смысл добра. Новая эпоха пост-правды уже приучила нас к иронии и скептицизму, к тому, что нет истины, а есть лишь множество интерпретаций реальности. И мы не стали бы бороться с религией во имя "прогресса", как Базаров, или сеять коммунизм, как Копенкин, потому что в последнее мы уже не верим, а первое вроде как уже и не требуется, хотя наш нынешний мир вряд ли удовлетворил бы Базарова.
От больших идей у нас остались лишь их осколки — множество маленьких нарративов. И в их нагромождении нам более одиноко и некомфортно, чем, пожалуй, когда‑либо. Куда нам теперь идти? На что опереться?
Простое счастье и обычная жизнь для нас едва ли доступны. Ведь нам активно продают необходимость бесконечного улучшения себя. А в интернете тысячи людей уже заработали больше денег и выучили больше языков. А ты вот опять прилёг на пять минут… Как не стыдно — мог бы за это время стать лучшей версией себя!
В попытках разобраться в себе мы ударяемся в психотерапию, но часто это только делает нас ещё более одинокими. Мы могли бы найти опору и смысл в институте семьи и жить ради того, чтобы добывать семье пропитание. Или уже пойти, как Наташа Ростова, на кухню, где нам, например, самое место. Но и представления о традиционных семейных ролях рушатся на глазах, а на смену им не пришло ничего определённого.
И чтобы не думать слишком много об этой нашей неприкаянности, мы всё глубже уходим в рутину, покупаем больше вещей, стремимся сделать нашу жизнь комфортнее и, может, даже стремимся забыться, потому что «а что ещё остаётся?».
И получается, что нам не к чему обращаться к классической литературе. В самом деле, кто станет писать о проблемах человека, который ест в ресторане и ему грустно, что он не делает в жизни чего‑то большего, но чего он и сам назвать не сможет? Звучит как не очень смешной фельетон.
Но, к нашему счастью, был один автор, который, во многом обгоняя своё время, решил писать словно бы о нас с вами. Он решил разобраться, что творится в душе обычного человека, у которого вроде всё идёт неплохо, а между тем он несчастен, и ничто не может убедить его в обратном.
Этот автор ещё полтора века назад начал писать не о великом, а о малом: о радостях и скуке обычной жизни, о том, как человек путается, теряется, разочаровывается, перестаёт понимать, что было важно, забывает о том, что любил.
Как некоторые уже догадались, я говорю об Антоне Павловиче Чехове. Его часто критиковали при жизни и критикуют до сих пор, в особенности его пьесы, за безыдейность, за тоску и скуку, за то, что в них ничего не происходит.
В отличие от прочих авторов, он никого не звал в светлое будущее, не учил жизни, ведь на самом деле он сам, подобно своим героям, переживал кризис идей и смыслов. Но именно благодаря этому его произведения стали тем зеркалом, посмотрев в которое мы можем увидеть свою жизнь и все её трудности со стороны и разглядеть в нём не абстрактные проблемы, бывшие во все времена, а наши личные переживания, описанные с поразительной точностью.
В его героях мы видим себя — усталых и депрессивных, разочарованных и равнодушных — и пытаемся понять, как нам не потерять себя в водовороте "маленьких радостей" являющихся по факту опиумом для мещанина и как жить в мире, в котором похоже и не осталось больших идей...
Раз уж мы сравнили прозу Чехова с зеркалом, давайте сначала удостоверимся, что оно действительно способно отразить нас со всеми нашими проблемами, что за век с лишним оно не утратило своей отражательной способности. И первое, о чём вспоминаешь в связи с Чеховым, — это, конечно, его описание пошлости, мелочности интересов и стремлений людей.
Человек, страдающий от пошлости, отравляющей его жизнь, — один из самых часто повторяющихся образов у Чехова. Герой не замечает её сразу. Часто она не беспокоит его в первую треть или даже половину жизни. Но в один момент он словно пробуждается от глубокого сна и видит себя со стороны.
Вот, например, Гуров из рассказа «Дама с собачкой» — немолодой человек, пошляк и циник, который вдруг влюбляется по‑настоящему, да ещё и в замужнюю даму, и хочет, возможно, впервые в жизни поговорить с кем‑то откровенно, но не знает с кем. Он поначалу говорит абстрактно, чтобы никто не понял, но желание искренне поделиться тем, что на душе, никуда не уходит.
В итоге Гуров не выдерживает и пытается открыться знакомому. Тот задумывается было на секунду, словно всё понял, и даже окликает его: «Дмитрий Дмитриевич!» — но вместо слов участия изрекает: «А, да, ведь вы были правы: осетрина‑то с душком». И, услышав вдруг про эту осетрину, Гуров понимает, как на самом деле давно одинок, какие пустые и глупые его знакомые, какая, в сущности, пошлость — все эти рестораны и клубы, где бесконечно играют в карты. Сильное чувство дало Гурову возможность пробудиться, по‑новому взглянуть на свою жизнь.
И наверняка многие из нас оказывались хоть раз в подобной ситуации. Когда сидишь, например, в кафе со знакомыми и говоришь о какой‑нибудь чепухе — вроде новых заведений, покупок, инвестиций в криптовалюту и прочих малозначимых темах, — а внутри в это время у тебя происходит что‑то особенное, очень личное. Какую же смертную тоску наводят тогда эти поверхностные темы, как они раздражают своей мелкостью и тем, что отнимают время от действительно важных вещей...если они у тебя есть.
Но вы хорошо понимаете, что если позволите себе откровенность, заговорите о чём‑нибудь, так сказать, несъедобном, то вас или не поймут или скажут чтоб ты занялся делом а не философствованием пиздостраданием . И хочется просто сбежать куда‑нибудь — но уйти и бежать нельзя. Точно сидишь в сумасшедшем доме или в арестантских ротах…
Но, может быть, первая досада на этот мир у вас уже прошла, и пошлость вы уже воспринимаете лишь как одно из зол, с которым иногда приходится сталкиваться. Вас уже волнуют более серьёзные проблемы и идеи. Вы — романтик или идеалист, жаждущий большого и важного дела. И, казалось бы, если мир настолько несовершенен, то чего проще — найти, как его улучшить? А вот всё же: что ни попробуешь, иногда даже только подумаешь — а уже что‑то не то получается…
Что ж, у Чехова есть и для вас герои под стать. Они тоже неравнодушны к людям, особенно к чужому горю, и им хочется посвятить себя чему‑то большему, чем личный комфорт. Их положение позволило бы им прожить вполне беспечную жизнь, но им тошно вставать в двенадцать и пить кофе в постели. И, будучи честными и совестливыми, они хотят помогать тем, кому повезло меньше. К тому же, глядя на своё окружение, они тоже боятся опошлиться, перестать глубоко чувствовать, а хотят дать жизни высший смысл и ценность.
Идея эта благородная, загвоздка только в том, как эти романтические представления сочетаются с реальностью. Классический пример — это, конечно, пьеса «Три сестры». Скажем, младшая Ирина убеждена, что человек должен трудиться, работать в поте лица, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастья. Однако она не знает, над чем ей в существующих условиях трудиться.
Чтобы что‑то делать, она идёт работать на телеграф, а вместо счастья и труда ради общего блага чувствует лишь усталость и разочарование. Отправляя письмо плачущей крестьянке без адреса с пометкой «Саратов», она понимает, что не делает людей счастливее, а просто обслуживает их несчастье. В итоге она и вовсе бросает работу.
Похожие чувства мучают и художника из рассказа «Дом с мезонином». Он критикует деятельную Лиду, работающую в школе и помогающую крестьянам, за то, что она не меняет их жизнь, а создаёт лишь новые потребности, новый повод к труду. Это человек, считающий, что реально помочь кому‑то, да ещё и в одиночку, едва ли под силу, а единомышленников слишком мало, — и потому решает вовсе ничего не делать.
И очень похожую картину мы видим вокруг и сегодня. Польза, которую мы можем принести, не только недостаточна, но часто и вовсе сомнительна. Например, желая из лучших побуждений поработать волонтёром, мы не можем быть уверены, действительно ли мы делаем доброе дело или на самом деле помогаем богатым людям сэкономить и не платить кому‑нибудь зарплату. Ведь в какой‑то момент некоторые люди догадались, что на желании других делать добро можно неплохо заработать...сколько денег разворовывается срочноборщиками и гум.организациями от частников до государства...
Так, каждая компания‑работодатель сейчас обязательно громко заявляет о своей особой миссии, о том, что в их команде ты меняешь мир к лучшему, а не просто получаешь деньги, отдавая своё время. Но иронично и показательно, что именно в наше время сформировался феномен бредовой работы — так называемые bullshit jobs, когда сам работник не может убедительно объяснить себе, кому и для чего нужен его труд. Например, постоянное обновление приложений, о которых никто не просил, или бесконечная починка того, что не ломалось.
Так что, когда мы пытаемся найти удовлетворение своему благородному порыву, у нас порой просто опускаются руки. Так легко ошибиться в выборе, быть обманутым, использованным. Или, бросившись воодушевлённо трудиться, обнаружить через пару лет, что труд твой, на самом деле как у Ирины из «Трёх сестёр», — без поэзии и без мыслей.
«Ну хорошо, положим, помощь нуждающимся или общественно полезная работа для вас не в приоритете. В квесте по поиску смысла в жизни вы пошли другим путём. Вы решаете отдать себя служению искусству. Давайте тогда взглянем на чеховскую молодёжь, которая, не желая более прозябать в поместье со своими родственниками, уезжает от семьи учиться, становиться великими актёрами или музыкантами».
Так, пианистка Котик из рассказа «Ионыч» уезжает учиться в консерваторию, чтобы посвятить свою жизнь музыке. Так и Катя из «Скучной истории» уезжает с театральной труппой, свято веря, что театр — это сила, соединяющая в себе всё искусство, а актёры — это миссионеры.
Степень тщеславия для Чехова, кстати, не имеет значения. Он намеренно выписывает персонажей, искренне желающих посвятить себя творчеству. Ведь если бы он писал каких‑нибудь позёров, это было бы слишком просто. Но даже если их мечты светлые и возвышенные, это не значит, что они обязательно сбудутся.
В конце истории герои обычно возвращаются домой, совершенно разочарованные в своих талантах. «Теперь все барышни играют на рояле. Я тоже играла, как все. И ничего во мне не было особенного», — говорит Котик, вернувшись из консерватории. — «На свой счёт я уже не заблуждаюсь. И не буду при вас ни играть, ни говорить о музыке».
И эти несбывшиеся мечты лежат на плечах героев тяжёлым грузом, лишая их веры в себя и сил стремиться к чему‑то большему. И здесь Чехов тоже актуален как никогда.
Сколько молодых людей, очарованных искусством, строят свою, так сказать, идентичность на высоком предназначении художника и питают самые радужные надежды, но неизбежно разочаровываются, не получая желаемого...это прекрасно описал в своем романе "Мартин Иден" Джек Лондон.
Повсеместный культ личного успеха заставляет нас из кожи вон лезть, чтобы только не остаться маленьким, обычным человеком. И уже невозможно различить, творим мы по призванию или только из‑за этого страха жить как все.
И несмотря на пропаганду исключительности каждого из нас, нам всё‑таки ужасно трудно поверить в то, что этот успех возможен. В огромном мире интернета мы чувствуем себя меньше песчинок, постоянно наблюдаем за тысячами людей со всего мира, которые делают что‑то лучше нас, которых нам никогда не догнать. Да и представление о роли искусства не то, что было раньше. Теперь оно в первую очередь обязано уметь продавать себя, быть развлекательным и желательно умещаться в длину рилсов.
Кроме того, из некоего сакрального знания, раскрывающегося лишь перед тем, кто посвятил ему всего себя, искусство стало больше досугом, хобби. Таким его продают на всевозможных курсах, и теперь каждый считает необходимым рисовать, писать стихи или музыку. И попробуйте не почувствовать себя в такой ситуации лишь ещё одной барышней, играющей на пианино.
Что же, получается, рябь полутора веков всё‑таки не изменила главного. Мы очень даже можем разглядеть себя и своё поколение в персонажах Чехова — даже не по себе становится. Но много ли нам пользы лишь от этого?
Прелесть литературы ведь в том, что мы можем сделать больше. С её помощью мы можем заглянуть в будущее, заглянуть, так сказать, сегодня в завтрашний день, увидеть дальнейшую судьбу персонажа, а значит, узнать, что может ожидать в будущем и нас.
Давайте не будем упускать такой шанс и узнаем, как герои переживают потерю идеалов, как сосуществуют с обыденностью и пошлостью, осаждающими и их, и нас со всех сторон. И посмотрим, каким Чехов опишет путь своих героев. Найдут ли они всё‑таки место в жизни, подобно толстовским персонажам?
Увы, но, как и в жизни, у Чехова бывает всякое, но только не бывает всё хорошо. Чехов не ставит своей целью успокоить нас или приободрить. Он лишь тщательно, как хирург, переносит нашу жизнь на бумагу. Так что это может прозвучать тоскливо и скучно, но это не значит, что мы не можем извлечь из этого урок.
Большинство немолодых героев Чехова поддаётся однообразию дней и, в конце концов, позволяет пошлости и повседневности затянуть себя. Это произошло, например, с доктором Старцевым из известного рассказа «Ионыч». Некогда интересующийся, влюблённый человек с чутьём к пошлости и фальши, теперь он обзавёлся домами и имением, тройкой с бубенцами и так располнел, что ходит, откинув голову назад. Его не интересует уже ничего, кроме, разве что, вкусной еды и покупки ещё одного имения. И он даже позабыл, как звали его возлюбленную, и равнодушно спрашивает: «Это та, что на фортепиано играла?»
То же происходит со многими второстепенными героями пьес — правда, происходит за кадром. Нам они предстают немолодыми бездельниками, любителями выпить, плоско пошутить, дуться в карты день напролёт. И лишь иногда что‑то в них шевельнётся. Они вдруг подумают: «Кое‑что знал 25 лет назад, а теперь ничего не помню. Может быть, я и не существую вовсе, а мне только кажется, что я хожу, ем, сплю». Но быстро они забывают об этом, возвращаясь к более‑менее беззаботному существованию.
Те же, кто не может смириться с отсутствием в их жизни подвига, находят ему достойную, как им кажется, замену. Влюбляются в несчастных и непонятых только для того, чтобы было кого спасать. Так выступает, например, девушка Саша из пьесы «Иванов». Чехов пишет о ней: «Едва Иванов пал духом, как девица тут как тут. Она этого только и ждала. Помилуйте, у неё такая святая, благородная задача! Она воскресит упавшего, поставит его на ноги, даст ему счастье. Любит она не Иванова, а эту задачу. А что сделать ещё, когда больше нечем выразить свою жажду особенной, сложной жизни, где нужно преодолевать и жертвовать?»
Все мы с вами знакомы с этим явлением в современности — мемы вроде «I can fix her» тому живое подтверждение.
Перспективу той перемены, что произошла с Ионычем и другими немолодыми героями, в себе чувствует и Иван Иванович из знаменитого рассказа «Крыжовник». Отдыхая в имении брата, он замечает, как, в сущности, беспечна его жизнь, как мало он стал думать о труде, о своём и чужом, как равнодушно, свысока начал рассуждать о преждевременном образовании для крестьян, даже о преждевременной отмене крепостного права. И он знал, в чём корень этого равнодушия: это утраченная молодость, с которой ушли силы что‑то менять.
Это проявляется даже в конфликте поколений, молодежь всегда бунтует - а старикам ближе консерватизм.
Это так прозаично, что даже удивляешься. В литературе обычно всё сложнее, а ведь на самом деле так и в жизни. Люди начинают стареть, уставать физически, уставать от нового. И в какой‑то момент становятся безразличны к тому, что в молодости волновало их и заботило. И то, что раньше вызывало негодование, теперь кажется залогом стабильности. Ведь если что‑то менять, то неизвестно ещё, что из этого выйдет.
Есть также перешагнувшие молодость люди, у которых не выходит стать равнодушными, но и изменить мир сил им уже не хватает.
Тогда мы наблюдаем один из самых узнаваемых типажей Чехова — тот самый неравнодушный идеалист, который, разочаровавшись в своих силах, становится мелочным, злобным, нервным. Ведь перемена, произошедшая в нём, оскорбляет его порядочность, и он чувствует себя вечно виноватым, но не понимает, в чём его вина.
Эти цитаты описывают главного героя пьесы «Иванов», но они применимы и к дяде Ване, и к Коврину из «Чёрного монаха», да и ко многим другим. Голос совести говорит этим героям: «Ты сдался, стал жить бессмысленной жизнью, от тебя нет больше пользы, а есть один только вред».
И, думаю, мы все встречали этих неплохих, но издёрганных, желчных людей, которые на замечание о хорошей погоде ответят, что в такую погоду хорошо повеситься, и которые уже едва ли кому‑то протянут руку помощи.
Так что у Чехова чаще всего два варианта: либо человек забывает о мечтах, идеалах и принципах, либо помнит о них, но уже не в силах им следовать. И хороший вопрос: какой из этих исходов хуже?
Да, вот так мы с вами попытались заглянуть в будущее. Вы, наверное, уже сейчас сидите, как в этом меме: «Спасибо, папаша». Если посмотреть, как обстоят дела у чеховских героев, картина складывается такая неутешительная, что хоть ложись и помирай.
И Чехов при этом не даёт нам ни ответов, ни советов. Ну почему так? Другие же писатели дают — во всяком случае, пытаются. Но если почитать дневники, письма Чехова, воспоминания о нём современников, то кажется, что он не включал никакой морали или ответов в свои произведения не только из деликатности, а потому что сам пребывал в таком же кризисе идей и идеалов, как его герои...впрочем как и тот кто пишет это эссе.
Я и сам не знаю.
В письме своему другу и издателю Алексею Суворину Чехов признавался, что, в отличие от писателей прошлого, он и его современники пишут машинально, только подчиняясь тому давно заведённому порядку, по которому одни служат, другие торгуют, третьи пишут. У них нет ни идеи, ни цели — то есть того, что он сам считал важнейшим и неотъемлемым в литературе.
«Политики у нас нет», — писал Чехов. — «В революцию мы не верим. Бога нет. Привидений не боимся. А я лично даже смерти и слепоты не боюсь. Кто ничего не хочет, ни на что не надеется и ничего не боится, тот не может быть художником».
Поэтому в беседах с Буниным он настаивал, что его будут читать только семь лет, а потом забудут. Да и по произведениям Чехова явно видно, какие мысли его тяготили. Стоит только обратить внимание, с каким упорством он выводит разочарованных дворян, которые так умно и логично рассуждают об отсутствии во всём смысла, что многие даже считают, будто Чехов списал их с себя.
Мы понимаем, что переживания творца неизбежно проникают в мир его текстов. И чем чаще встречается тема, тем сильнее, скорее всего, она беспокоила автора. Ведь народная мудрость гласит: «У кого что болит, тот о том и говорит».
Чехов явно видел ущербность своего поколения — безыдейного, мещанского до мозга костей, заменившего все идеи прошлого «осетриной», — но понимал, что он и сам — "герой" своего времени.
В рассказе «Студент», который Чехов называл своим любимым, есть момент, где герой идёт через поле и думает, что точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иване Грозном, и при Петре. И что при них была точно такая же лютая бедность, голод, такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска. Что все эти ужасы были, есть и будут, и от того, что пройдёт ещё тысяча лет, жизнь не станет лучше. И это Чехов, конечно, тоже прекрасно понимал.
Так что же получается? Сегодня у нас совершенно унылое и безнадёжное эссе: вокруг безразличие и пошлость, искусство обречено, и через тысячу лет ничего не станет лучше… Расходимся.
Подождите, секундочку. Но вот вам не кажется, что здесь что‑то не сходится? Я вот несколько раз упомянула почти полтора века, отделяющие нас от Чехова. Кажется, это несколько больше, чем семь лет, которые он отводил своей популярности. А мы вот пишем о нем эссе и снимаем кино по его произведениям— и вроде бы переставать не собираемся.
Он утверждал, что живёт во время для искусства кислое и скучное, и сам «кисел и скучен», но писал всю жизнь и вкладывал в свои рассказы и пьесы все страдания о человеке и всю нежность к нему, на которую только был способен.
Его герои не устают говорить, что бедность и горе людей неискоренимы, и нам сложно не услышать в их словах голос автора. А Чехов, между тем, до конца дней работал врачом: лечил туберкулёзных больных, работал в эпидемию холеры, хотя это могло стоить ему жизни. Он строил школы и церкви, поднимал всех на уши, когда надо было организовать благотворительную помощь, спасал людей во время голода в Нижегородской области и в Казани. Он собственноручно провёл полную перепись ссыльных острова Сахалин и написал целую книгу об их жизни, чтобы люди знали и не забывали о месте невыносимых страданий.
Несмотря на всё, что Чехов писал и чем делился в дурном настроении, он никогда не позволял себе опускать руки, отвернуться от чужого горя. Человеческое достоинство, которое он ценил больше всего, подсказывало ему, что в этом было бы что‑то очень грустное и неправильное.
Можно долго перечислять, сколько всего сделал Чехов, да это и не нужно. Я думаю, вы уже поняли главное: действительная жизнь самого человека, держащего перед нами зеркало, — это то, во что нам стоит вглядываться, чтобы найти ответы на наши вопросы.
Поэтому, если иногда нас настигает уныние и бессилие от того, что мы не можем обрести свой путь, своё место, идею, давайте в такие минуты вспоминать Антона Павловича Чехова. Он тоже мог считать себя скучным и безыдейным, своё поколение — неспособным к великому искусству. Но всё же он никогда не опускал руки и делал всё, что мог. И сделал столько, что мы помним и ценим его и по сей день.
И если мы последуем его примеру, возможно, незаметно для самих себя, в этом мире без больших идей мы сможем сделать что‑то очень важное и ценное, малое и большое.