О благом русском языке
I. Почему мы говорим о языке
Язык не украшение мысли — язык есть сама мысль в её явленном виде. Когда язык болен, больна и мысль. Когда язык лжив, лжива и речь. Канцелярит возвращается, только теперь он прикрывается англицизмами и корпоративным жаргоном. Эвфемизмы расцветают пышным цветом там, где нужна прямота. Слова теряют смысл, предложения теряют ясность, тексты теряют честность.
Позвольте предложить Вам взамен благой русский язык.
Благой русский — это не изобретение нового языка. Это возвращение к тому русскому литературному слову, каким оно было в начале двадцатого столетия, когда на нем писали Пирогов и Склифосовский, Булгаков и Флоренский, когда слова еще не утратили способности называть вещи своими именами, а речь сохраняла достоинство и меру.
Мы не призываем к архаизации ради архаизации. Мы призываем к очищению языка от наносного сора. Не назад в прошлое, а вперед — через возвращение к истокам чистоты и ясности речения.
II. Что случилось с русским языком
История болезни нашего языка начинается не в семнадцатом году — она начинается позже, в двадцатые и тридцатые годы, когда советская бюрократия стала создавать особый язык, на котором можно было скрывать правду, не прибегая к прямой лжи. Сей язык называли по-разному: канцелярит, новояз, совдепский жаргон. Суть оставалась одна: слова теряли конкретность, предложения теряли субъектность, тексты теряли ответственность.
«Осуществление мероприятий в целях обеспечения повышения качества оказания услуг» — в сей фразе двадцать слов, но нет ни одного действия, ни одного действующего лица, ни одного конкретного результата. Это не описание реальности — это её затемнение, сокрытие, умышленное запутывание.
Советский канцелярит был создан для того, чтобы говорить, ничего не говоря. Чтобы писать отчеты, в коих нельзя найти виновного. Чтобы отдавать приказы, кои можно истолковать как угодно. Язык стал орудием не общения, а управления. Не прояснения, а запутывания. Не служения истине, а её сокрытия.
После девяносто первого года казалось, что язык освободится от оков. Вместо сего он заболел новыми недугами. К советским канцеляризмам добавились англицизмы без разбора: «менеджмент», «тимбилдинг», «дедлайн», «фидбэк». Не потому, что русских слов нет (они есть: управление, сплочение коллектива, срок, отклик), а потому, что заимствование кажется более современным, более престижным, более «продвинутым».
Одновременно язык стал инфантильным. «Проблемка», «вопросик», «давайте пообщаемся» — уменьшительные суффиксы проникли туда, где им не место. Серьезные вещи стали называться несерьезными словами. Достоинство ушло из языка, словно вода из треснувшего сосуда.
Сегодня мы наблюдаем странный гибрид: советский канцелярит, приправленный англицизмами и политый сиропом инфантильности. «Давайте проактивно займемся оптимизацией наших процессиков» — это не карикатура, увы, это реальность нынешнего корпоративного языка.
Благой русский — это лекарство от сей болезни. Не панацея, быть может, но верное средство для тех, кто хочет мыслить ясно и говорить прямо.
III. Почему начало двадцатого столетия
Мы выбираем точкой отсчета период с восьмидесятых годов девятнадцатого века по семнадцатый год двадцатого. Это время, когда русский литературный язык достиг зрелости, но еще не был искажен политической бурей и бюрократическим потопом.
Посмотрим на медицинские тексты того времени. Николай Иванович Пирогов пишет в «Началах общей военно-полевой хирургии»: «Я считаю за нужное предварить читателя, что он не найдет в моем сочинении систематического изложения военно-полевой хирургии». Ясность, простота, прямота. Нет канцеляризмов, нет уклончивости. Человек говорит с читателем, а не прячется за словами, как за ширмой.
Михаил Афанасьевич Булгаков описывает операцию в «Записках юного врача»: «Я взял скальпель и сделал разрез». Не «было произведено оперативное вмешательство посредством осуществления разреза». Просто: взял и сделал. Подлежащее, сказуемое, дополнение. Синтаксис, который невозможно запутать, каким бы старанием ни обладал запутывающий.
Владимир Иванович Вернадский пишет о науке: «Научная мысль есть создание живого человеческого организма». Метафизическая глубина в простых словах. Не нужно нагромождать термины, дабы казаться серьезным. Серьезность — в мысли, а не в словесном убранстве.
Сей язык обладал тремя качествами, кои мы хотим вернуть:
Первое — конкретность. Слова называли вещи. «Врач» вместо «медицинский работник». «Больной» вместо «пациент с патологией». «Смерть» вместо «летального исхода». Конкретное существительное сильнее абстрактного, живой глагол сильнее отглагольного существительного.
Второе — субъектность. У каждого действия был деятель. «Врач осмотрел больного» — ясно, кто действует, кто отвечает. Пассивный залог («больной был осмотрен») стирает ответственность, делает действие безличным, анонимным. Активный залог возвращает действию его хозяина.
Третье — ясность. Одна мысль — одно предложение. Сложные мысли требуют нескольких предложений, но не нагромождения придаточных. Читатель не должен читать фразу трижды, дабы понять, о чем речь.
Язык начала двадцатого столетия был современен (мы читаем тексты той эпохи без усилия), точен (слова значили то, что значили, а не то, что хотелось бы начальству) и достоин (серьезные вещи назывались серьезными словами).
Мы не хотим вернуть орфографию того времени — буквы суть условность письма, не сути языка. Мы хотим вернуть синтаксис, лексику, строй мысли.
IV. Три основания благого русского
Основание первое: конкретность против абстракции
Нынешний канцелярский язык боится конкретности, как черт ладана. Он предпочитает общие слова частным, абстрактные существительные конкретным, отглагольные обороты живым глаголам.
«Осуществление мероприятий по оптимизации процессов» — ничего не сказано. Что именно делается? Кто делает? С каким результатом? Пустота, прикрытая словами.
«Мы сокращаем время обследования с трех часов до одного» — сказано все. Деятель, действие, результат. Можно проверить, можно спросить с исполнителя.
Абстрактное слово удобно для того, кто не хочет отвечать. «Имели место недостатки в работе» — чьи недостатки? Какие именно? Кто виноват? Абстракция прячет виновных, словно туман прячет дорогу.
Конкретное слово неудобно, ибо оно обязывает. «Врач ошибся в диагнозе» — виноват врач, ошибка конкретна, можно спросить почему. Здесь не спрячешься, не уклонишься.
Благой русский требует конкретности везде, где она возможна. Не «специалист», а «хирург», «терапевт», «анестезиолог». Не «мероприятие», а «операция», «конференция», «обход». Не «проблематика», а конкретная проблема с именем и фамилией. Не «ряд авторов считает», а «Иванов, Петров и Сидоров считают» — пусть отвечают за свое мнение.
Абстракция допустима только там, где конкретика невозможна или излишня. Если мы говорим о принципе, а не о конкретном случае — абстрактное слово уместно. Но если за абстракцией можно разглядеть конкретное — мы обязаны его назвать. Это не прихоть стиля, это требование честности.
Основание второе: субъектность против безличности
Советский канцелярит создал язык без субъекта. «Было решено», «было сделано», «было принято к сведению» — кем? Неизвестно. Безличные конструкции снимают ответственность, как вода смывает следы на песке. Если неясно, кто решил, то непонятно, с кого спросить за неправильное решение.
Благой русский возвращает действию его хозяина. «Комиссия решила», «врач назначил», «мы сделали». Подлежащее в начале предложения, глагол в активном залоге, ответственность ясна, как день.
Это не значит, что страдательный залог запрещен вовсе. Он уместен там, где деятель неизвестен или неважен. «Здание построено в тысяча девятьсот пятом году» — кто строил, неважно для нынешнего разговора. «Рукопись найдена в архиве» — кем найдена, несущественно.
Но там, где деятель известен и важен, пассивная конструкция есть уклонение от правды. «Было принято решение о сокращении» — это ложь вежливости. Правда такова: «Директор решил сократить десять человек». Горько, но честно.
Благой русский требует: минимум семьдесят процентов предложений в активном залоге. Это не произвол — это статистика языка начала двадцатого столетия. Тогда так писали естественно, не задумываясь. Мы предлагаем вернуться к сему естественному порядку вещей.
Основание третье: ясность против запутанности
Нынешний академический и бюрократический текст полюбил сложность ради самой сложности. Длинные предложения с многослойными придаточными, причастные обороты внутри деепричастных, вводные конструкции одна в другой, словно матрешки. Автор такого текста словно бы боится, что его поймут слишком легко, а значит — сочтут недостаточно ученым.
Сложность не есть глубина. Кант писал сложно, но это была сложность предмета, а не языка. Каждое его предложение можно разобрать, понять структуру, увидеть мысль. Современный канцелярит сложен не от глубины мысли, а от нежелания мыслить ясно или от страха показаться простецом.
Благой русский исходит из принципа: одна мысль — одно предложение. Если мысль сложна, её можно развернуть в несколько предложений, связанных логически. Но нельзя пытаться втиснуть три мысли в одно предложение ценой его усложнения до полной непонятности.
Целевая длина предложения — от двенадцати до восемнадцати слов. Это не жесткий предел, подобный городской стене, но ориентир, подобный дорожному знаку. Предложения до двадцати пяти слов допустимы. Предложения длиннее двадцати пяти слов требуют проверки: нельзя ли разбить на два?
Вложенность придаточных предложений — не более двух уровней. «Больной, которого мы осмотрели вчера, чувствует себя лучше» — два уровня, понятно с первого прочтения. «Больной, которого мы осмотрели вчера, когда дежурила бригада, которая работает по понедельникам, которые в нашей больнице...» — читатель запутается, словно в темном лесу без тропы.
Ясность не есть примитивность. Можно писать о сложном ясно. Вернадский писал о биосфере ясно. Флоренский писал о Троице ясно. Бродский писал о времени ясно. Ясность — это уважение к читателю, признание того, что его время драгоценно.
V. Архаизация: мера и вкус
Благой русский не есть музейная стилизация, не костюмированный бал под старину. Мы не предлагаем писать витиевато и звать читателя «милостивым государем» или «благосклонным читателем». Орфография современна, грамматика современна, лексика по большей части современна. Но мы допускаем — очень дозированно, малыми каплями — присутствие слов, несущих печать благородной старины.
«Ныне» вместо «сейчас» — изредка, для торжественности контекста, когда речь о важном. «Надлежит» вместо «следует» — когда речь о должном, о норме, о законе. «Посему» вместо «поэтому» — в рассуждениях, для связи выводов. «Ибо» вместо «потому что» — редко, для усиления причинности. «Коль скоро» вместо «если» — когда хотим подчеркнуть условие.
Но сие должны быть капли, а не потоки. Не более пяти—семи процентов текста. Одно-два архаичных слова на страницу. Цель не в том, дабы создать впечатление древности (это была бы фальшь), а в том, дабы дать легкий оттенок достоинства, преемственности, связи с традицией московской словесности.
Критерий прост и надежен: прочитайте текст вслух. Если архаизм звучит естественно, словно родился в этом месте, — он уместен. Если звучит как нафталин из бабушкиного сундука или как вставная челюсть у молодого человека — уберите его без сожаления. Лучше нейтральное современное слово, чем фальшиво-архаичное.
Некоторые слова мертвы безвозвратно. «Сиречь», «паче», «зело», «доколе» — это уже не живой язык, это археологическая реконструкция. Мы не археологи, не музейные смотрители, мы пользователи живого языка. Мертвые слова оставляем мертвым временам.
Архаизация — это как соль в пище. Малая щепоть улучшает вкус. Горсть портит блюдо. Благой русский требует чувства меры, кое дается не правилами, а вкусом.
VI. Западная традиция: что мы можем взять без ущерба для души
Русский язык не существует в изоляции, подобно затворнику в келье. За последнее столетие западные академические языки — английский прежде всего, затем французский и немецкий — выработали определенные правила ясности, кои благой русский может перенять без ущерба для собственной природы и достоинства.
От английского: активное письмо
Англо-американская научная проза последних пятидесяти лет сознательно ушла от безличных конструкций. Старая манера: «It was observed that...» (Было замечено, что...). Новая манера: «We observed that...» (Мы заметили, что...).
Это не фамильярность и не дерзость. Это честность. Наблюдал не безличный дух науки, не абстрактное око истины, наблюдал конкретный исследователь. Его имя стоит под статьей, он отвечает за результаты головой и репутацией. Почему же он прячется за «было замечено»?
Благой русский принимает сей сдвиг с радостью. Мы не боимся местоимения «мы» в научном тексте. «Мы исследовали», «мы обнаружили», «наши данные показывают». Авторская позиция имеет право быть явной, как лицо человека, а не закрытой маской безличности.
От английского: конкретность данных
Западная наука требует железно: утверждения требуют доказательств. Нельзя писать «многие исследователи считают» или «ряд работ показывает». Нужно назвать сих исследователей и сии работы поименно.
«Иванов и соавторы (2020) показали...» — конкретно. «В трех исследованиях (общее число участников 450) обнаружено...» — конкретно. «Многие считают...» — пустота, прикрытая словом.
Благой русский требует той же конкретности. Не «некоторые больные», а «пять из двадцати больных». Не «ряд препаратов», а «три препарата: А, Б и В». Числа вместо неопределенных множеств. Имена вместо безликих «исследователей».
От французского: ясность (clarté)
Французская академическая традиция славится требованием ясности с семнадцатого века. «Ce qui se conçoit bien s'énonce clairement» — что хорошо понято, то ясно излагается. Обратное тоже верно: если мысль трудно изложить ясно, возможно, она недостаточно продумана, недозрела.
Благой русский принимает сей принцип всем сердцем. Неясность изложения часто есть признак неясности мысли. Прежде чем писать, нужно додумать. А додумав, изложить так, дабы читатель понял с первого прочтения, не морща лба.
Это не призыв к упрощению или опрощению. Сложные вещи можно излагать ясно. Эйнштейн объяснял теорию относительности ясно. Бор объяснял квантовую механику ясно. Ясность не враг глубины, она её союзница и подруга.
От испанского: конкретность образа
Испанская проза (особенно философская у Ортеги-и-Гассета или Унамуно) использует конкретные образы для абстрактных понятий. Не «процесс характеризуется поэтапностью», а «процесс идет шаг за шагом». Конкретное сильнее абстрактного, зримое сильнее умопостигаемого.
Благой русский ценит сию конкретность. Абстрактное существительное слабее конкретного, как бледная тень слабее живого тела. «Улучшение состояния» слабее, чем «больной идет на поправку». Первое — канцелярская формула, второе — живой образ, который можно увидеть внутренним взором.
Образность не есть украшательство, не кружева на платье. Образность — это способ сделать абстрактное видимым, далекое близким. Хорошая метафора проясняет мысль, подобно тому как свеча проясняет темную комнату. Плохая — затемняет, подобно дыму.
VII. Для кого благой русский
Благой русский не есть язык для всех случаев жизни. Это не язык художественной литературы (там иные законы, там царит воображение), не язык бытовой речи (там иная свобода, там правит обычай), не язык поэзии (там вовсе иное измерение, там музыка важнее смысла).
Благой русский — это язык профессионального общения образованных людей. Язык врача, пишущего эпикриз для коллеги. Язык ученого, пишущего статью для проверки. Язык администратора, пишущего распоряжение для исполнения. Язык преподавателя, пишущего лекцию для понимания.
Это язык для тех случаев, когда ясность критична, когда неточность опасна, когда двусмысленность недопустима, как недопустим яд в лекарстве.
Врач пишет эпикриз для коллеги, который будет лечить больного дальше. Неясная формулировка может привести к ошибке в назначениях. Эвфемизм может скрыть важную информацию о состоянии. Канцелярит может сделать текст нечитаемым, а значит — бесполезным. Здесь ясность — вопрос не стиля, а безопасности больного, вопрос жизни и смерти.
Ученый пишет статью для тех, кто будет проверять его результаты и воспроизводить его опыты. Неточность в описании метода сделает воспроизведение невозможным. Двусмысленность в толковании данных породит споры и пустую трату времени. Здесь ясность — условие научности, без коей наука превращается в болтовню.
Администратор пишет распоряжение для тех, кто будет его исполнять. Неясная формулировка породит разнотолки и проволочки. Канцелярская расплывчатость сделает распоряжение неисполнимым или исполнимым как угодно. Здесь ясность — условие управляемости и порядка.
Благой русский — это ответственный язык. Язык тех, кто отвечает за свои слова перед людьми и перед Богом.
VIII. Почему ныне
Некоторые спросят: зачем это нужно ныне? Язык как-то функционирует, люди как-то понимают друг друга, канцеляризмы хоть и неприятны, но привычны. Зачем что-то менять, зачем ворошить устоявшееся?
Ответ прост и печален: потому что мы наблюдаем деградацию языка, которая ведет к деградации мышления, а деградация мышления ведет к деградации всего общественного организма.
Когда врач не может написать протокол без канцеляризмов, это значит, что он не может ясно сформулировать для себя самого, что он сделал и зачем. Канцеляризмы — это не просто плохой стиль, не просто дурной вкус. Это признак путаного мышления, это симптом болезни ума.
Когда ученый прячет слабость своих данных за наукообразной терминологией, он обманывает не только читателей, но прежде всего себя. Псевдонаучный жаргон — это способ не думать, способ заменить мысль словесной шелухой.
Когда администратор пишет распоряжения на языке, который никто не понимает, это не случайность и не небрежность. Это способ переложить ответственность, способ укрыться от спроса. Если распоряжение непонятно, то и отвечать за него невозможно — виноват будет тот, кто «неправильно понял».
Язык — не просто средство передачи информации, подобно телеграфу. Язык — это инструмент мышления, это та форма, в которой мысль существует. Больной язык порождает больную мысль. Здоровый язык делает возможной здоровую мысль, подобно тому как чистый воздух делает возможным здоровое дыхание.
Мы живем ныне в эпоху, когда худшие черты советского языка возвращаются, словно дурная болезнь. «Оптимизация», «цифровизация», «эффективизация» — это те же советские «мероприятия по повышению», только в новой, англоязычной упаковке. Бюрократический новояз расцветает пышным цветом, прикрываясь модными заимствованиями.
Одновременно язык инфантилизируется, теряет способность быть серьезным. Уменьшительные суффиксы проникают туда, где им не место. «Проблемка», «вопросик», «давайте пообщаемся о стратегии» — серьезные вещи называются несерьезными словами. Язык теряет достоинство, а с ним теряет и способность говорить о достойных предметах.
Благой русский — это сопротивление сей деградации. Не реакционное, не консервативное в дурном смысле слова. Просто трезвое и честное: мы хотим языка, на котором можно мыслить ясно, говорить прямо, писать точно.
IX. Верстка и типографика благого русского: о достоинстве формы
Язык существует не только в звуке и смысле, но и в начертании. Письмо имеет свою форму, свою красоту, свои правила, подобно тому как хороший дом имеет не только крепкие стены, но и красивый фасад. То, как выглядит текст на странице, влияет на его восприятие. Благой русский требует не только ясности содержания, но и достоинства формы.
Типографика: правильные знаки суть уважение к читателю
Нынешняя небрежность в верстке происходит от того, что мы пишем на компьютерах, унаследовавших ограничения пишущих машинок. Пишущая машинка имела один знак для дефиса, тире и минуса. Один знак для открывающей и закрывающей кавычек. Один вид пробела.
У нас больше нет сих ограничений, но мы продолжаем писать так, словно они еще существуют. Сие есть леность ума и пренебрежение к читателю.
Благой русский требует использовать правильную типографику:
Тире и дефис — три разных знака:
- Дефис (-) — короткий знак для составных слов: «научно-исследовательский институт», «Салтыков-Щедрин»
- Среднее тире (–) — для числовых промежутков: «1905–1917 годы», «стр. 15–20»
- Длинное тире (—) — для смысловой паузы в предложении: «Язык — это инструмент мысли»
Дефис не отбивается пробелами никогда. Среднее тире не отбивается в диапазонах чисел. Длинное тире отбивается с обеих сторон узкими пробелами или обычными (в зависимости от традиции издания).
- Предпочтительны русские елочки: « »
- Внутри елочек — лапки: „ "
- Следует избегать прямых машинописных кавычек: " "
Правильно: «Врач сказал: „Больной выздоравливает"».
- Обычный пробел между большинством слов
- Неразрывный пробел между инициалами и фамилией, между числом и единицей измерения, между предлогом и словом в конце строки: «И. П. Павлов», «5 мг», «в доме»
- Узкий пробел (по желанию) для отбивки тире, скобок — дело вкуса и традиции издания
- Многоточие: не три точки подряд (...), а специальный знак (…)
- Апостроф: не прямая кавычка ('), а правильный апостроф (')
- Знак ударения (опционально): в спорных случаях для верного прочтения — áлкоголь (не алкогóль), договóр
Сии правила кажутся мелочью, дробью, не стоящей внимания. Но текст, набранный с правильной типографикой, читается лучше и выглядит достойнее, подобно тому как хорошо одетый человек производит лучшее впечатление, чем неряха. Форма влияет на содержание, внешнее на внутреннее.
Шрифты: голос текста
Шрифт — это голос текста, его интонация, его характер. Разные шрифты несут разные настроения. Для благого русского подходят шрифты, кои сочетают ясность с достоинством, читаемость с благородством, московскую основательность с петербургской элегантностью.
Для основного текста (антиква с засечками — традиция книжная):
- Literaturnaya — созданный специально для длинных русских текстов, спокойный, с хорошо различимыми буквами. Создан в традиции московской типографики начала двадцатого столетия. Имеет тот легкий оттенок старины, который не мешает, а помогает.
- PT Serif — современный шрифт с засечками, созданный для российских нужд специально, отлично работает в больших объемах текста, имеет превосходную кириллицу, ясную как день.
- Iowan Old Style — элегантная антиква с классическими пропорциями, хороша для книжной верстки и длинных эссе. Несет печать американской книжной традиции, но прекрасно работает и с кириллицей.
- Minion Pro — один из лучших шрифтов для научной литературы, спокойный, разборчивый, с полным комплектом математических символов. Создан Робертом Слимбахом, вдохновлен шрифтами Возрождения.
- Garamond (Premier Pro или EB Garamond) — классическая антиква шестнадцатого века, переработанная для современности. Несет дух старой европейской книги без архаичности. Благороден, элегантен, читаем.
- Baskerville — английская классика восемнадцатого века, благородная, с высоким контрастом штрихов. Хороша для торжественных текстов, для случаев, когда нужно подчеркнуть важность предмета.
- Crimson Text — свободный шрифт, вдохновленный старыми французскими антиквами, подходит для гуманитарных текстов, для философии и богословия.
Можно использовать тот же шрифт, что и в основном тексте (полужирным начертанием или капителью), а можно контрастный:
- Playfair Display — элегантная антиква с высоким контрастом, хороша для заголовков, несет печать классицизма
- EB Garamond капитель — для спокойных, достойных заголовков
- Philosopher — русский шрифт с характером, для ярких заголовков, когда нужно привлечь внимание
Для дополнительного текста (примечания, сноски, комментарии):
Тот же шрифт, что и основной, но меньшим кеглем (если основной 12 пунктов, то сноски 10 пунктов). Единство шрифта создает единство текста.
- Times New Roman — не потому что плох сам по себе (он хорош!), но потому что затерт до безликости канцелярским употреблением и ассоциируется с казенщиной
- Arial, Helvetica без засечек — для основного текста слишком безличны и холодны, годятся для презентаций или веб-интерфейсов, но не для длинного чтения
- Декоративные шрифты в основном тексте — готика, рукописные, орнаментальные годятся только для очень специальных случаев (обложки, заголовки особо торжественных документов)
Параметры набора — не мелочь, а суть:
- Кегль основного текста: 11–12 пунктов для печати на бумаге, 14–16 пунктов для чтения с экрана
- Интерлиньяж (межстрочное расстояние): 120–145% от кегля (для 12pt это 14.4–17.4pt). Слишком плотно — глаз устает, слишком разреженно — строки теряют связь
- Длина строки: 60–80 знаков, включая пробелы, для оптимальной читаемости. Короче — рубленость, длиннее — глаз теряет строку при переходе
- Выключка: для благого русского предпочтительна либо выключка по левому краю с переносами, либо по ширине (с качественной программой расстановки переносов, ибо без неё получаются уродливые разрывы)
- Абзацный отступ: 1–1.5 em (если кегль 12pt, то 12–18pt). Отступ обозначает начало новой мысли
- Расстояние между абзацами: либо отступ, либо интервал, но не то и другое вместе — сие есть тавтология в пространстве
Капитель и курсив — забытое благородство
Капитель (малые заглавные буквы) — благородный способ выделения, незаслуженно забытый в нынешнее время:
- Для имен авторов в библиографии: И. П. ПАВЛОВ
- Для некоторых заголовков, когда не хотим кричать полным кеглем
- Для акронимов в тексте: НМИЦ вместо НМИЦ
- Для названий произведений: Записки юного врача, Мастер и Маргарита
- Для иностранных слов при первом употреблении: in vivo, per se
- Для логического ударения (умеренно, не злоупотребляя)
- Для внутренних размышлений в художественном тексте
Полужирный — с осторожностью: Используется сдержанно, в основном для заголовков. В основном тексте — только для критически важных моментов, когда нужно привлечь внимание читателя к опасности или ключевой мысли.
Иерархия заголовков — порядок есть красота
Благой русский требует ясной иерархии заголовков. Читатель должен с первого взгляда понимать структуру текста, видеть скелет мысли:
- Крупный кегль (18–24 пункта)
- Полужирный или капитель
- Большой отступ сверху (2–3 строки)
- Может быть центрирован
Не следует использовать более трех уровней заголовков в одном тексте — сие есть признак плохо организованного материала, признак того, что автор сам не понял структуру своей мысли.
Списки и перечисления — не украшение, а орудие ясности
- Для неупорядоченных перечислений, когда порядок не важен
- Маркер: простая точка (•) или тире (—), но не стрелки и галочки
- Втяжка 0.5–1 см от основного текста
- Каждый пункт начинается со строчной буквы (если это продолжение фразы) или с прописной (если это отдельное предложение)
- Для упорядоченных последовательностей, когда порядок важен
- Нумерация: 1., 2., 3. или 1), 2), 3)
- Избегать сложных систем типа 1.1.1. — сие признак запутанности
В старой московской типографике ценились:
- Щедрые поля (не менее 2 см с каждой стороны) — текст дышит
- Умеренный кегль (не мельчить, но и не распухать)
- Хороший, плотный, слегка кремовый цвет бумаги (не ослепительно белый)
- Крепкий переплет — книга должна служить долго
- Уважение к симметрии и балансу
Сии принципы применимы и к электронным текстам: хорошие отступы, читаемый шрифт, приятный цвет фона (не ярко-белый для экрана).
X. Живой язык, а не мертвая схема
Некоторые, прочитав все сии правила, могут сказать: «Вы создаете смирительную рубашку для языка. Вы убиваете живое слово мертвыми правилами. Вы хотите загнать вольную птицу мысли в клетку предписаний».
Сие есть непонимание природы правил и природы свободы.
Правила грамматики не убивают язык — они делают возможным взаимопонимание. Если бы не было правил склонения и спряжения, согласования и управления, мы бы не понимали друг друга, говорили бы каждый на своем наречии. Правила стиля точно так же не сковывают мысль — они дисциплинируют её, не дают ей размазываться по поверхности вместо того, дабы идти вглубь.
Благой русский допускает бесконечное разнообразие индивидуальных голосов. Булгаков и Бродский писали на одном языке, но как по-разному! У каждого был свой ритм, свои любимые обороты, свой способ строить фразу, своя музыка предложения. Благой русский не требует единообразия, не стрижет всех под одну гребенку. Он требует только одного: не врать языком, не прятаться за словами, не подменять мысль её имитацией.
Можно писать длинными периодами, как Толстой, а можно короткими фразами, как Чехов. Можно любить сложноподчиненные конструкции, а можно предпочитать простые предложения. Можно быть щедрым на эпитеты, а можно быть скупым, как Пушкин. Все сие — в рамках благого русского, коль скоро соблюдается главное: ясность, точность, честность.
Индивидуальность автора не стирается правилами — она проявляется внутри правил, подобно тому как индивидуальность музыканта проявляется не в нарушении тактового размера, а в выборе темпа, динамики, артикуляции. Правила — это не тюрьма для таланта, это грамматика выражения.
Свобода в языке, как и свобода в жизни, есть не отсутствие правил, а осознанное следование правилам разумным.
XI. Благой русский и этика слова
Язык не нейтрален морально. Выбор слова есть нравственный поступок. Тот, кто говорит «летальный исход» вместо «смерть», уже совершает моральный выбор: он выбирает уклонение вместо прямоты, эвфемизм вместо правды. Тот, кто пишет «оптимизация штата» вместо «сокращение», выбирает ложь вежливости вместо горькой честности.
Благой русский — это этический выбор в пользу правды.
Врач, который пишет в эпикризе «у больного наступил летальный исход вследствие декомпенсации витальных функций на фоне полиорганной недостаточности», прячется за терминами, как за ширмой. Правда же такова: «Больной умер. Отказали почки, печень и сердце. Мы не смогли его спасти». Вторая формулировка страшнее, да. Она бьет по сердцу. Но она честнее, а честность — первое условие врачебной совести.
Администратор, который пишет «в целях повышения эффективности деятельности принято решение об оптимизации численности персонала», лжет, пусть даже из благих побуждений. Правда: «Мы сокращаем десять человек, дабы сэкономить деньги». Сие неприятно говорить, да. Сие делает автора решения непопулярным. Но это правда, а правда, пусть горькая, лучше сладкой лжи.
Ученый, который прячет слабость своих данных за псевдонаучным жаргоном и нагромождением терминов, обманывает читателя и себя самого. Правда: «Наши данные пока недостаточны для окончательных выводов. Требуются дополнительные исследования». Сие снижает значимость работы, да. Сие может повредить карьере. Но это честно, а честность — основа науки.
Благой русский требует называть вещи своими именами. Это не всегда удобно. Часто это неприятно. Иногда это даже опасно для положения и карьеры. Но это — основа любого серьезного разговора между честными людьми.
Нельзя построить честную науку на лживом языке. Нельзя построить ответственную медицину на языке уклонений и эвфемизмов. Нельзя построить справедливое управление на языке, который скрывает истину.
Благой русский — это не просто стилистическое предпочтение, не просто вопрос вкуса. Это моральный выбор: говорить правду, даже когда это трудно. Называть вещи их именами, даже когда это неприятно. Быть ясным, даже когда туманность выгоднее.
В старой Москве говорили: «Слово — серебро, молчание — золото». Но есть и другая мудрость: «Слово правды дороже злата и серебра». Благой русский стоит на стороне правды.
XII. Как начать путь к благому русскому
Переход к благому русскому не происходит в один день, подобно чуду. Привычка к канцеляриту глубока, она въелась в наше письмо за долгие десятилетия, подобно тому как въедается в дерево плесень. Но изменение возможно. Каждый текст, написанный ясно и честно, — это маленькая победа света над тьмой, смысла над бессмыслицей.
Начните с собственных текстов. Написали письмо, протокол, статью — остановитесь. Перечитайте. Найдите слова из черного списка: «осуществлять», «в целях», «в рамках», «на сегодняшний день». Замените их простыми словами: «делать», «для», «в», «сейчас». Найдите пассивные конструкции: «было сделано», «было принято решение». Переделайте в активные: «мы сделали», «комиссия решила». Найдите длинные, запутанные предложения — разбейте их на два-три коротких. Это первый шаг, но он самый важный.
Читайте образцы благого русского. Дабы научиться писать хорошо, нужно читать хорошо написанное. Читайте Булгакова — его «Записки юного врача», его «Собачье сердце». Читайте Пирогова — его «Началa общей военно-полевой хирургии». Читайте Бродского — его эссе о Мандельштаме, о Венеции, о времени. Читайте не только для содержания (хотя и для содержания тоже), но и для языка. Обращайте внимание, как они строят предложения, как выбирают слова, как организуют абзацы, как создают ритм текста. Хороший язык усваивается через чтение, подобно тому как родной язык усваивается ребенком — незаметно, естественно, через подражание.
Редактируйте безжалостно. Первый вариант текста почти всегда хуже, чем может быть. Сие не стыдно, сие естественно. Перечитывайте, правьте, сокращайте. Убирайте лишние слова, упрощайте конструкции, проясняйте смысл. Граф Толстой переписывал каждую страницу по семь раз, а иные главы и по пятнадцать. Мы не Толстые, слава Богу, но принцип тот же: хороший текст — это результат труда, а не первого вдохновения.
Читайте вслух — ухо не обманешь. Это самый надежный способ проверки текста. Где запнулись при чтении — там проблема в построении фразы. Где задохнулись — предложение слишком длинно. Где не поняли смысла с первого раза — там неясность, которую нужно устранить. Ухо слышит то, что глаз пропускает. Ухо честнее глаза.
Просите обратной связи у других. Дайте текст другому человеку, желательно не из вашей профессии. Спросите: что непонятно? Где приходится перечитывать? Где внимание рассеивается? Чужой взгляд видит то, что автор не замечает, ибо автор знает, что хотел сказать, а читатель знает только то, что написано.
Будьте терпеливы к себе. Изменение стиля письма требует времени, как требует времени изменение любой глубокой привычки. Первые тексты на благом русском будут даваться трудно. Мозг сопротивляется непривычному, рука тянется к знакомым канцеляризмам. Но с каждым текстом будет легче, с каждой страницей привычнее. Постепенно новый язык станет естественным, своим, родным.
XIII. Что дальше — о будущем благого русского
Благой русский — это не проект одного человека и не кампания одного учреждения. Это не может быть спущено сверху указом или постановлением. Это культурное движение, которое может вырасти только снизу, от тех, кто пишет профессионально и хочет писать хорошо, от тех, кто ценит ясность и правду.
Мы не ждем, что завтра все начнут так писать. Мы не ждем государственных предписаний или академических постановлений. Изменение языка не происходит по указу, подобно тому как не происходит по указу изменение вкуса или совести. Оно происходит через практику, через пример, через убеждение, через медленное просачивание новых привычек в толщу общества.
Если несколько врачей начнут писать эпикризы на благом русском, их коллеги увидят: так можно, так яснее, так лучше для дела. Если несколько ученых начнут писать статьи без канцеляризмов, редакторы заметят: такие тексты читаются легче, понимаются быстрее, цитируются чаще. Если несколько администраторов начнут писать распоряжения простым языком, подчиненные обнаружат: такие распоряжения можно исполнить без дополнительных вопросов и уточнений.
Изменение распространяется через подражание. Хороший пример заразителен, подобно здоровью. Когда люди видят, что можно писать иначе и это приносит плоды, они начинают подражать.
Мы предлагаем инструменты: правила редактирования, образцы текстов, критерии оценки, руководства для авторов и редакторов. Сии инструменты доступны всем желающим. Их можно использовать, можно адаптировать к своей сфере деятельности, можно критиковать и улучшать. Благой русский — открытый проект, а не закрытая доктрина.
Живой язык не может быть застывшей схемой, мертвым каноном. Он должен развиваться, приспосабливаться к новым реальностям, вбирать новые слова, когда старых недостаточно для выражения новых понятий. Но основа должна оставаться неизменной: конкретность, субъектность, ясность. Сии три принципа универсальны, подобно основным добродетелям. На них можно строить бесконечное разнообразие стилей, но отказ от них ведет к деградации языка, а значит — и мышления, а значит — и самой культуры.
XIV. Заключение: о смысле всего сказанного
В конечном счете, вопрос не в языке как таковом, не в словах и синтаксисе самих по себе. Вопрос глубже и серьезнее. Вопрос в том, хотим ли мы думать ясно или предпочитаем думать смутно. Хотим ли мы говорить правду или предпочитаем ее затемнять эвфемизмами. Хотим ли мы понимать друг друга или довольствуемся видимостью понимания, иллюзией общения.
Язык — это не украшение мысли, не платье, которое можно снять и надеть другое. Язык — это сама ткань мысли, её материал и форма одновременно. Если материал плох, мысль не может быть хорошей. Если язык лжив, мысль не может быть правдивой. Если язык запутан, мысль не может быть ясной, подобно тому как нельзя увидеть отражение в мутной воде.
Благой русский — это попытка вернуть языку способность быть инструментом честного мышления и ясного высказывания. Не более того, но и не менее.
Мы не наивны и не мечтатели. Мы понимаем, что одним только изменением языка мир не изменить, рай на земле не построить. Но мы понимаем и другое: без изменения языка невозможно изменить мышление. А без изменения мышления невозможны все остальные изменения — ни в науке, ни в медицине, ни в управлении, ни в жизни общества.
Каждый, кто начинает писать на благом русском, совершает небольшой акт сопротивления. Сопротивления канцелярщине, эвфемизации, затемнению смысла, обессмысливанию слова. Это не героизм, упаси Боже, это просто профессиональная честность. Но из множества таких малых актов может сложиться культурное изменение, подобно тому как из отдельных кирпичей складывается здание.
Мы предлагаем не революцию с её насилием и разрушением, а реформу — постепенное, органическое изменение. Не ломку старого, а очищение его от наносного. Не изобретение нового из головы, а возвращение к лучшему из старого, к тому, что было проверено временем и доказало свою ценность.
Благой русский — это русский язык, которому не стыдно за себя перед предками и потомками. Язык, на котором можно мыслить ясно, говорить прямо, писать точно. Язык, достойный тех великих предметов, о коих мы говорим: жизни и смерти, истины и лжи, долга и совести.
Если сия мысль находит отклик в вашем сердце и разуме — начните с малого. С одного текста. С одного письма. С одного предложения, из которого вы уберете лишнее слово и вставите точное. С одного дня, в который вы постараетесь писать честно и ясно.
Язык меняется не сразу и не целиком, не по мановению волшебной палочки. Он меняется в каждом конкретном тексте, в каждом конкретном предложении, в каждом конкретном слове, которое выбирает конкретный человек, желающий быть понятым и желающий понимать, стремящийся к правде и избегающий лжи.
Благой русский — это выбор, который каждый делает сам, свободно и ответственно. Мы лишь предлагаем карту для тех, кто уже решился на сей путь. Путь нелегкий, но благой. Путь узкий, но верный.