Дом в Мидтауне
Жена выкинула мои вещи на крыльцо в июне 2009-го. Двадцать лет брака упаковались в один мусорный мешок. Черный пластик, желтые завязки. Внутри — три рубашки, джинсы, бритва, фотография дочерей на выпускном. Всё, что осталось от жизни.
SMS пришла в 6:47 утра: «Забери свое дерьмо».
Сидел в пикапе F-150 на подъездной дорожке полчаса. Может, час. Соседи выходили на работу, смотрели, отводили глаза. Мистер Хендерсон с 47-го дома помахал рукой — неловко, сочувственно. Я не ответил.
Двигатель работал на холостых. Кондиционер гнал холодный воздух. По радио какая-то утренняя болтовня — спортивные результаты, погода, трафик на I-40. Обычное утро в Мемфисе. Обычное утро, когда твоя жизнь только что развалилась на части.
Вот она, ирония судьбы хирурга-трансплантолога.
Я спасаю жизни по 120 раз в год. Режу, зашиваю, пересаживаю органы от мертвых к умирающим. В 2008-м мы сделали 117 печеночных трансплантаций — вошли в топ-10 крупнейших центров страны. Мои руки держали печени весом в полтора килограмма, сердца, которые еще час назад бились в чужой груди. Я знаю, как соединить воротную вену диаметром с шариковую ручку так, чтобы кровь пошла ровно, без тромбов.
Но свою собственную жизнь не мог склеить скотчем.
Две дочери. Эмили, 17 лет. Сара, 14. Обе перестали брать трубку через месяц.
Прокручивал в голове варианты. Мотель на Elvis Presley Boulevard? Снять квартиру? На развод уйдут все деньги. Адвокаты, раздел имущества, алименты. Коллега из операционной, Майк Шоу, говорил, что можно переночевать у него на диване пару недель.
Но это было в июне. А история началась раньше. В марте.
21 марта 2009 года. 3:47 утра.
Телефон зазвонил в темноте. Я уже не спал — никогда не сплю, когда кто-то в листе критический. Сидел на кухне с кофе, смотрел в окно на пустую улицу. Жена спала наверху. Или не спала. Мы уже месяц не разговаривали нормально.
Голос координатора трансплантации Дженнифер был сдержанным, профессиональным: «Доктор Изон, у нас донор. Группа O. Молодой. ДТП. Печень хорошая. MELD 29 — это Джобс».
Я знал, что это будет Джобс. Знал с того момента, как увидел его MELD score неделю назад. 29 баллов — это не просто больной. Это умирающий.
Первый гудок. Второй. Три часа ночи в Калифорнии.
«Да». Голос хриплый, но бодрый. Он не спал.
«Стив, это доктор Изон. У нас есть печень».
Шесть часов от Пало-Альто до Мемфиса на Gulfstream V. Сорок миллионов баксов самолета. Пятнадцать кожаных кресел. Автоматическая кофеварка за триста тысяч.
Я поехал в аэропорт к четырем утра. Оставил записку на кухонном столе: «Экстренная операция. Вернусь поздно». Жена даже не проснулась.
Мартовская ночь в Теннесси — влажная, тяжёлая, пахнет Миссисипи и старыми складами на Union Avenue. Аэропорт Memphis International пустой в это время. Грузовые рейсы FedEx, пара чартеров. И один частный Gulfstream, садящийся на полосу 36L в 3:54 утра.
Самолет вырулил к частному терминалу. Флуоресцентное золотое гало от огней превращало белый фюзеляж в призрак. Трап опустился.
Джобс спустился медленно. Серый. Костлявый. Джинсы висели на бёдрах. Чёрная водолазка, кроссовки New Balance. Рядом — жена Лорин, бледная, с красными глазами.
Рукопожатие. Его ладонь — сухая, горячая.
Операционная №3 в Methodist University Hospital. 8:02 утра.
Джобс на столе. Анестезия. Интубация. Мониторы пищат ровным ритмом — сердце, давление, сатурация.
Я стою у операционного стола, руки в перчатках, скальпель в правой руке.
Девять часов хирургии впереди.
Печень — это не сердце. Сердце можешь пересадить за четыре часа, если руки твёрдые. Печень — это лабиринт. Воротная вена, печёночная артерия, три печёночные вены, желчный проток. Каждое соединение — диаметром с шариковую ручку. Один неверный шов — и пациент истекает кровью на столе за три минуты.
Разрез от грудины до пупка. Буквой «Т». Кровь, зажимы, коагулятор.
Печень Джобса была жёлтой. Цирротичной. Метастазы от нейроэндокринной опухоли — маленькие белые узлы по всей паренхиме, как звёзды на ночном небе.
«Господи», — выдохнула ассистент, доктор Сьюзан Чен.
Удалить больную печень. Подготовить сосуды. Донорская печень в ледяном растворе Университета Висконсина — розовая, здоровая, от парня двадцати пяти лет, который три часа назад въехал на Toyota Camry в опору моста на I-240.
Его семья сказала «да» донорству в 2:15 утра.
Теперь его печень лежит в моих руках.
Анастомоз воротной вены. Шов 6-0 пролен, непрерывный, ровный, как шов на бейсбольном мяче. Печёночная артерия. Три печёночные вены к нижней полой. Желчный проток.
Новая печень порозовела в животе Стива Джобса.
Но протокол не объясняет, что было дальше.
Протокол не объясняет, почему я навещал его каждый день в реанимации. Почему выделил ему трёх медсестёр персонально — Сару, Мишель, Кэрол. Почему координировал каждую мелочь: обезболивание, питание, физиотерапию, онкологические тесты.
Протокол не объясняет, почему я в два часа ночи заезжал на Shell Station на Poplar Avenue за Red Bull, потому что Джобс просил энергетиков, а больничных не пил.
«Слишком сладкие», — говорил он. «Приторные. Мне нужны нормальные».
Так что я покупал ему Red Bull по $3.49 за банку и привозил в больницу.
Две недели после операции — гладко. Печень работала. Билирубин падал. Джобс шутил, ходил по коридору, проверял email на iPhone.
3:22 ночи. Звонок от дежурной медсестры Кэрол.
«Доктор Изон, вам нужно приехать. Сатурация 87%. Температура 39.2. Хрипы в обоих лёгких».
Двусторонняя пневмония. Осложнение иммуносупрессии. Организм Джобса, подавленный такролимусом и преднизолоном, не мог бороться с инфекцией.
Я приехал за двенадцать минут.
Джобс лежал на кровати, подключённый к кислороду через маску. Дышал часто, поверхностно. Кожа серая. Губы синеватые.
Монитор показывал сатурацию 85%.
Глаза открылись. Посмотрел на меня.
«Я... не собираюсь... умирать... в Мемфисе».
Вызвали детей. Рид, Эрин, Ева. Лорин села рядом, держала его за руку.
Четыре дня на грани. Антибиотики широкого спектра. Ванкомицин, меропенем, флуконазол. Инвазивная вентиляция лёгких. Я не выходил из больницы. Спал на диване в ординаторской. Смотрел на графики каждые два часа.
Адвокат Джобса, Джордж Райли, купил для него дом в Мидтауне. Желтый особняк 1914 года постройки, тринадцать комнат, два этажа, дубы во дворе. Особняки такого типа строили плантаторы хлопка, когда Мемфис был королём Миссисипи.
Джобс восстанавливался там три месяца. Апрель, май, июнь.
Я навещал его раз в неделю. Не каждый день — он не был моим другом. Он был моим пациентом. Но проверял анализы, смотрел, как заживают швы, как работает новая печень. Менял повязки. Следил за уровнем такролимуса в крови.
Дом был тихим, прохладным. Высокие потолки, деревянные полы, веранда с видом на Overton Park. Джобс сидел там по вечерам с Red Bull, смотрел на закат, работал на MacBook.
«Работает», — отвечал он. «Лучше, чем старая».
Иногда мы просто сидели молча. Цикады трещали в дубах. Жара стояла влажная, тяжелая, типичная для Мемфиса в конце весны.
Однажды в начале июня он спросил:
«Джордж говорил, — продолжил он. — Проблемы».
«Разберусь. У коллеги на диване пару недель. Потом сниму что-нибудь».
Джобс посмотрел на меня долгим взглядом. Тем самым, каким смотрел на инженеров в Apple, когда они приносили ему что-то недоработанное.
«Этот дом пустует с конца июня, — сказал он. — Я улетаю в Калифорнию. Живи здесь».
«Можешь. Джордж оплатит счета — налоги, свет, воду. Ты просто присматривай за местом. Всё».
«Ты спас мне жизнь, Джим. Дважды. От рака и от пневмонии. Позволь мне сделать для тебя хоть что-то».
В конце июня 2009-го Джобс улетел в Калифорнию.
А я въехал в желтый особняк на Мидтауне с одним мусорным мешком вещей.
Тринадцать комнат. Два этажа. Пустота.
Спал в той же спальне на втором этаже, где восстанавливался Джобс. Просыпался ночью, смотрел в окно на дубы, думал о дочерях, которые не берут трубку.
Первый год пытался помириться с женой. Ездил домой по выходным. Пытался говорить. Пытался объяснить, почему всегда на работе, почему пропускал дни рождения, почему выбирал операционную вместо семьи.
«Джим, — сказала она однажды, — ты спасаешь всех. Кроме нас».
Весной 2010-го я перестал ездить. Въехал в особняк окончательно.
Джордж Райли платил за всё. $23,585 налогов на недвижимость за два года. $8,770 коммунальных услуг — четырнадцать платежей по его MasterCard в Memphis Light, Gas & Water.
Был ли это подкуп? Сделка? Коррупция?
Один мужик помог другому. Всё.
Джобс вернулся к работе в сентябре 2009-го.
Вышел на сцену Apple Event, объявил о своём возвращении. Худой, но живой. Сказал в микрофон: «Пять месяцев назад мне пересадили печень. Теперь у меня печень человека двадцати с чем-то лет, погибшего в автокатастрофе. Я не был бы здесь без этого дара».
Январь 2010-го — представил iPad.
Два года, шесть месяцев, четырнадцать дней после трансплантации.
Я был на его похоронах. Закрытая церемония, только семья и близкие друзья. Лорин подошла, обняла.
В мае 2011-го я купил тот дом. За $850,000 — ту же цену, за которую его приобрело LLC Джобса. Рынок недвижимости Мемфиса рухнул после 2008-го. Особняки, стоившие миллион, продавались за полцены.
Июнь 2012-го. Слушания в Shelby County Commission.
Большой зал, деревянные панели, портреты отцов-основателей на стенах. Комиссары за длинным столом. Я — перед ними, один, в костюме Brooks Brothers, который купил специально для этого.
«Доктор Изон, вы живёте в доме Стива Джобса?»
«Я купил этот дом в мае 2011 года».
«Это та же цена, за которую LLC приобрело дом?»
«Да. Рынок недвижимости Мемфиса упал после 2008-го».
«Джордж Райли. Адвокат мистера Джобса».
Пауза. Комиссар Уэст Банкер наклонился вперёд.
«Была ли это сделка, доктор Изон? Дом в обмен на трансплантацию?»
«Абсолютно. Стив Джобс получил печень, потому что у него был самый высокий балл MELD в его группе крови на момент, когда появился донор. Всё по протоколу UNOS. Всё по закону. Я не получал дом в обмен на трансплантацию. Я жил там, потому что у меня был развод и негде было жить. Стив предложил помощь. Я принял».
Артур Каплан, биоэтик из NYU, дал интервью Commercial Appeal на следующий день.
«Это напрягает этическую достоверность, — сказал он. — Хирург живёт в доме пациента, кто-то другой платит его счета? Это выглядит как конфликт интересов».
Я прочитал это в кафе на Union Avenue, допивая третью чашку кофе.
Профессор медицинской этики. Кабинет с кондиционером в Нью-Йорке. Лекции для студентов о моральных дилеммах.
Он никогда не стоял в операционной в 4 утра, держа в руках печень мёртвого парня.
Он никогда не смотрел в глаза матери, чей сын умер в листе ожидания, потому что донора не нашли вовремя.
Он рассуждает об этике. Я живу в ней.
Этика — это не философская категория. Этика — это выбор. Кого спасти сегодня. Кого спасти завтра. Кому сказать «да». Кому — «подождите ещё неделю».
Неделя для пациента с MELD 29 — это смерть.
Церемония в Methodist University Hospital. Переполненный зал. Журналисты, коллеги, администрация.
Объявляют: новый центр трансплантации будет называться James D. Eason Transplant Institute.
Моё имя. На здании. На табличке. Навсегда.
Лорин Пауэлл Джобс, вдова Стива, пожертвовала $40 миллионов — центру и медицинской школе Университета Теннесси.
Я зарабатывал $1.7 миллиона в год. Больше всех в Methodist, кроме главы всей системы здравоохранения на шесть больниц.
Стоял на сцене, смотрел в зал, думал: «Вот она, вершина».
Следующие годы принесли проверки, расследования, вопросы. UNOS проводила аудит. Были претензии к показателям программы. Страховые компании начали исключать нас из своих сетей.
Я не буду вдаваться в детали. Скажу только: в трансплантологии каждая смерть — это провал. Каждый пациент, которого не спас — это ночь без сна. Каждое осложнение — это вопрос: что я мог сделать иначе?
Табличку с моим именем сняли с фасада здания.
Теперь там просто: «Methodist Transplant Institute».
Я в Ларго, Флорида. HCA Florida Largo Hospital. Главный хирург трансплантологии. Начал сначала. Снова делаю печени, почки, поджелудочные. Снова стою в операционной по четырнадцать часов. Руки твёрдые. Голова ясная.
Получил медицинские лицензии в Огайо и Пенсильвании. На всякий случай. Если снова придется двигаться.
Дочери не звонят. Эмили — 33 года, живёт в Нэшвилле, работает в маркетинге. Сара — 30, учитель в Атланте. Обе замужем. У Эмили двое детей. Я их ни разу не видел.
Люди всё спрашивают — была ли сделка?
Я дал Джобсу печень, потому что он был самым больным.
Джобс дал мне дом, потому что я был разведённым хирургом без крыши над головой.
Этика? Мораль? Конфликт интересов?
Это слова людей, которые никогда не держали в руках чужую печень в 4 утра при свете операционной лампы.
Это слова людей, которые никогда не выбирали между двумя умирающими — кого спасти сегодня, кого отправить домой умирать.
Я живу в мире, где этика — это не философия. Это каждый день. Каждый разрез. Каждый шов.
Система называет это «конфликтом интересов».
Стив Джобс умер 5 октября 2011 года в возрасте 56 лет. Трансплантация печени, выполненная 21 марта 2009 года, продлила его жизнь на 2 года, 6 месяцев и 14 дней. За это время он представил миру iPad, iPhone 4, FaceTime и iCloud.
Джобсу был поставлен диагноз редкой формы рака поджелудочной железы — нейроэндокринной опухоли островковых клеток — в октябре 2003 года. В отличие от обычной аденокарциномы поджелудочной железы, этот тип рака растёт медленнее и имеет лучший прогноз. К 2009 году опухоль метастазировала в печень. При нейроэндокринных опухолях печень часто становится единственным местом распространения метастазов. В таких случаях трансплантация печени может удалить все видимые очаги болезни и дать пациенту годы дополнительной жизни — именно это и произошло с Джобсом.
Донором был молодой человек около 25 лет, погибший в автокатастрофе в Mid-South регионе Теннесси. Его имя остаётся неизвестным.
Трансплантация вызвала широкую этическую дискуссию. Джобса обвиняли в том, что он использовал богатство для обхода очереди через практику множественной регистрации (multiple listing) — одновременное нахождение в листах ожидания нескольких штатов. Средний срок ожидания печени в Калифорнии составлял 10 месяцев, в Теннесси — всего 6 недель. UNOS (United Network for Organ Sharing) провела проверку обстоятельств трансплантации. Расследование подтвердило: Джобс получил печень строго по протоколу, имея самый высокий балл MELD (Model for End-Stage Liver Disease) в своей группе крови на момент появления донорского органа. Никаких нарушений выявлено не было.
Отношения между доктором Изоном и Джобсом, включая проживание хирурга в доме пациента с оплатой коммунальных услуг адвокатом Apple, также стали предметом этического анализа. Биоэтик Артур Каплан из NYU назвал ситуацию "вызывающей вопросы", но юридических или профессиональных последствий не последовало. Изон приобрёл дом в мае 2011 года за рыночную цену $850,000.
Доктор Джеймс Д. Изон в настоящее время работает главным хирургом-трансплантологом в HCA Florida Largo Hospital, Ларго, Флорида. Принимает новых пациентов.
Пресловутый дом на момент выхода этого материала продается: https://www.zillow.com/homedetails/36-Morningside-Pl-Memphis-TN-38104/450678088_zpid/?utm_campaign=zillowwebmessage&utm_medium=referral&utm_source=txtshare