Что если...

За окном дождливая ночь: капли выбивают на крыше мелодию, известную лишь богам, собираясь в глиняных кувшинах, а в камине уютно потрескивают поленья. Прекрасный, успокаивающий фон для сна, особенно когда ты сыт и больше не дрожишь от мерзкой влаги, пропитавшей шерсть.

Фе́лиси довольно мурчит, устроившись в бывшей детской спальне. Очередное перемещение забросило её неизвестно куда, но на этот раз Чешир явно улыбнулся ей: ни тебе заснеженных пиков, ни океанской бездны, ни болотной жижи. Только тихий домик на берегу и добрая старушка, пригревшая бродяжку, промокшую до нитки.

Где она? Чья это детская? Почему старушка так добра? Фе‌лиси решает не вдаваться в детали. Сухо, тепло, безопасно — этого достаточно. Голова тяжелеет, ушки прижимаются, хвост плотно обвивает тело, когда она сворачивается калачиком на старой перине. Границы комнаты размываются, и вот уже не просто дремота, а полноценный, пугающе яркий сон затягивает её в свои объятия.

Ощущения всё те же — теплые и обволакивающие, но картина перед глазами куда прекраснее. Её собственная детская, заставленная безделушками, которые она мастерила с отцом, и диковинками, найденными во время прогулок с матерью. Детская радость, такая яркая и искренняя, захлестнула её грудь. Сейчас она снова была папиным огоньком и маминым котенком.

Теплой шубы нигде не было, да и зачем она нужна сейчас? На их острове никогда не бывало столь суровых зим. Но когда пальцы не нащупали на голове ни петаса, ни тиары, холод пронзил её быстрее, чем случались её проклятые перемещения. Шерсть встала дыбом, хвост нервно забарабанил по полу, а когти инстинктивно впились в ткань перчаток, грозя прорвать их насквозь.

Для постороннего глаза — дешевые безделушки. Отнеси их в ломбард, и оценщик лишь снисходительно улыбнется, предложив из жалости горсть монет, на которые и булку не купишь. Металл исцарапан, огранка проста, везде следы времени.

Но для Фе́лиси это было сокровище.

Диадема матери — первый подарок Дидаска для Матроп. Простая полоска с имитацией лавровых листьев, где единственным достоинством казался цимофан с эффектом кошачьего глаза. Не как у знатных дам, зато живая, хранящая руку начинающего ремесленника. Символ начала их пути.

Петас отца тоже не сиял роскошью. Низкий купол шляпы хранил гравировку — силуэт шлема, дань памяти боевому прошлому деда. Для непосвященных это было «ни рыба, ни мясо»: ни шляпа, ни шлем. Но ей было плевать! Они просто не понимали глубины их истории, не видели ценности, скрытой в царапинах. Пусть считают их дешевыми побрякушками, лишь бы не украли! Эти вещи не имели рыночной цены — они несли историю её семьи, а значит, стоили дороже её собственной жизни.

Фе́лиси спрыгнула с кровати; сердце колотилось где-то в горле. Чувства обострились до предела, движения стали резкими, взгляд лихорадочно скользил по деталям окружения.
Где они? Под кроватью? На полке? Неужели потеряла?
Мысли путались, голова кружилась, а в животе сворачивался мерзкий ком тревоги. Этого не могло быть. Она берегла их как зеницу ока. Неужели слишком расслабилась в этом тепле и не заметила, как её обокрали? Быть такого не может!

Но мир замер в одно мгновение. Разум опустел — тревожные мысли отхлынули внезапным отливом. Фе́лиси застыла, подобно статуям в храме Чешира. А всё потому, что до её ушей донёсся знакомый голос, что-то мурлыкающий себе под нос. Эхо прошлого, которое она думала больше никогда не услышать.

Вмиг она снова ощущала себя крошкой. Ноги, привыкшие к прыжкам и бегу, ослабли и затряслись, словно внезапно растеряли все навыки. По спине пробежал ток, когда шок уступил место осознанию. Не тратя больше ни секунды, она рванула в соседнюю комнату. Будто огонь лизал ей пятки и лишь мастерская отца могла стать спасением.

С её губ сорвался недоверчивый смешок — настолько тихий, что его можно было спутать со вздохом.
Папа. Её любимый папочка.
Она всегда боялась, что не узнает его при встрече. Была уверена: время украло и исказило его лицо в её памяти. Но она ошибалась. Перед ней стоял он. Без всяких сомнений — её папа.

Те же мозолистые, крепкие руки мастера сжимали инструменты так неуверенно, будто принадлежали новичку, а не опытному ремесленнику. Те же усталые, но бесконечно добрые глаза, полные мудрости. И та же подгоревшая грубая шерсть — он ведь никогда не боялся огня: ни пламени в печи, ни озорных огоньков дочери, ни зыбких языков пламени жены.
Самый смелый. Самый терпеливый. Самый упрямый человек, которого она знала. Самый лучший папа на свете!

И петас нашёлся… Он был там, где и должен быть — на законном владельце. На отце эта шляпа всегда сидела идеально. Это было органично. Это было правильно.

Он знал, что она здесь, но старательно делал вид, будто не замечает. Он всегда позволял своей любимой дочурке думать, что ей удаётся застать его врасплох. Но стоило услышать жалобное мяуканье и растерянное: «Папочка…?» — как он развернулся, больше не дожидаясь её «нападения».
Инструменты полетели на верстак. Вместо них его руки мгновенно подхватили дочь, прижимая к груди — крепко, надёжно, будто боясь, что она потухнет, как свеча на ветру.

— Что случилось, огонёчек? Кошмар приснился? — голос отца звучал тихо и тепло. Он потерся носом о её нос.

От этого простого, такого родного жеста у Фелиси мгновенно защипало в глазах. Ком в горле душил. В голове роились вопросы… Где мама? Почему ты здесь? Что происходит? Неужели это всё реально?
Но дрожащие губы смогли лишь промямлить:
— Я так соскучилась…
Слёзы вырвались наружу, и она уткнулась в родное плечо, которое всегда было готово защитить её от всех бед.

— Я тоже по тебе скучал, моя хорошая. Знаешь, как уныло в мастерской без моего любимого подмастерья? Каждая секунда тянется, как остывающее стекло!

Всего пара фраз, сказанных с уверенной отеческой улыбкой, и мир словно склеили по кусочкам, надёжно заварив швы. Отец усадил её на верстак, возвышаясь, как военачальник, зачитывающий приказ.

— Отставить слёзы, иначе мне придётся присоединиться! — отец нежно ткнул её в носик с притворным укором. — Мы же планировали сегодня сделать подарок для мамы, помнишь? Или у нас сегодня день плача?
Эти шутки рассеяли последние крупицы сомнения.
Она дома.

Но папа никогда не давал ей погрузиться в тяжелые мысли, увлекая за собой в путешествие - не по бескрайним незнакомым землям, а в знакомый ритм его мастерской.
Секунда, и вот уже она стоит на полу и на смену её пропавшей шубе пришёл фартук. Она успела лишь моргнуть, как мозолистые подушечки отца нанесли на её щечки сажу, имитируя боевой раскрас.

Родные запахи успокаивали тревогу, что впивалась когтями в сердце. Атмосфера мастерской для неё всегда ассоциировалась с папой: угольный запах, с каким-то сернистым оттенком, въелся в его одежду и шерсть, смешиваясь с чем-то сладковатым, присущим разогретой меди, и это вечное чувство тепла - не жгучее, как от открытого огня, а именно теплое, как у угольков. В горне плясали языки пламени, окрашивая тени в ставший родным оранжевый цвет.

Пока она купалась в забытых ощущениях, отец принес брезентовый сверток, в котором, словно в морской ракушке, пряталось сокровище - бронзовый пояс с девятью цветами и лишь один бутон, который так и остался заготовкой. Она сразу узнала фиалки сорта “Чеширский кот”. Мама всегда любила их. Именно она усадила ими клумбы вокруг храма, которые впоследствии оплели все стены.

— Смотри внимательно, огонёчек, — голос Дидаска звучал хрипло, но уверенно. — Бронза капризна. Если перегреешь — она станет хрупкой, словно гордость богачей. Если недогреешь — будет сопротивляться и упрямиться, прямо как ты, когда не выспишься. Нам нужно поймать момент, когда она станет мягкой и податливой, как тесто для лукумадес*.
(Лукумадес*— небольшие шарики из дрожжевого теста, обжаренные в оливковом масле и щедро политые медом. Древнегреческий аналог пончиков)

Он подхватил щипцами заготовку последнего цветка и погрузил её в печной горн. Пара минут - и тонкие пластинки металла уже начали менять цвет: от тускло-красного к ярко-желтому, почти белому сердечнику. Словно кусочки солнца.

— Бери. И помни: не дави. Никому не нравится давление, и металл не исключение. Веди инструмент мягко, а не толкай его. Представь, что ты мажешь масло на хлеб. Если чувствуешь сопротивление, не пытайся преодолеть его силой, лучше остановись и подожди, я вновь разогрею металл.

Фе́лиси взяла щипцы. Жар ударил в лицо, заставив прищуриться. Невольно вспомнилось, как она с мамой доставала булочки из духовки.

Она ждала, пока отец положит раскаленную заготовку на наковальню, молоточек уже был наготове. А отец медлил, словно давая ей самостоятельно понять, в чем проблема. Но в ответ увидел в глазах дочери нетерпеливую готовность броситься в горн и самостоятельно достать раскалённую заготовку.

— Стоять. Снова перчатки надеть забыла? Если ожогов и ссадин не боишься, то хотя бы о надёжном хвате подумай. — с укоризной отчитал ее отец, подцепив хвостом с ближайшего крючка запасную пару кузнечных перчаток. Он не поднес к ней заготовку ни на дюйм ближе, пока перчатки не оказались на ее лапках.

— Ты ведь знаешь, что я вкладываю душу в то, что создаю, а потому ценишь, верно? Так почему же ты позволяешь себе так небрежно обращаться с моим главным сокровищем? — С ласковой улыбкой Дидаск положил перед ней светящуюся раскалённую бронзу, мягко направляя ее руку с молоточком к изделию.

— Вспомни фактуру лепестков. Они тонкие и хрупкие, они мягкие, без резких углов. Изделие маленькое, металл тонкий, поэтому будь нежна, удары должны быть маленькими, это не отбивная. Это как работа с глиной, только вместо пальцев - молоточек, которым ты должна придать изделию форму.

— Ты не покажешь мне пример…? — голос её дрогнул от хрупкой надежды, замаскированной под неуверенность.

Она умела ковать. Отец был лучшим учителем, и даже за годы странствий она не забыла его наставлений, не растеряла навыков. Потому что не могла потерять его наследие.
Но дело было не в навыках.
Ей просто невыносимо хотелось снова увидеть того отца. Вспомнить захватывающее дух чувство, когда металл в его руках оживал, повинуясь его воле, превращаясь из безжизненного несуразного куска в настоящую живую драгоценность. Для неё это всегда было высшей магией.

Но Дидаск лишь покачал головой. В его усталой улыбке она прочла знакомый приговор: проклятие сработало. Он не мог. Знания жили в его разуме, нетронутые и ясные, но мышцы предали его, забыв всё напрочь. Как и каждый месяц. Без исключений.

Ежемесячно он становился младенцем, заново обучающимся ходить. Он помнил правила: «не бей сильно», «держи угол», но тело отказывалось слушаться, не в силах рассчитать силу удара. Руки дрожали, как у неопытного ученика. Удары получались смазанными: то слишком сильными, то хаотичными, деформируя поверхность, оставляя грубые вмятины вместо нежной формы лепестка. Было чудом, что он смог не повредить заготовку щипцами и не уронил её в горнило. Наверняка у него ушло несколько дней и бессонных ночей, чтобы вновь отточить хотя бы базовый контроль.

И всё же он никогда не жаловался. Не опускал рук. Он мог бы бросить кузнечное дело, выбрать путь, где память мышц не нужна. Но нет — он упорно начинал путь заново. Для своих подмастерьев он оставался мягким наставником, но для себя превращался в тирана-учителя. У него был лишь один месяц до следующего обнуления. Тридцать дней закалки в горниле борьбы с собственным телом, чтобы вновь выковать из себя мастера и создать шедевр, прежде чем весь прогресс рассыплется, как перекалённое изделие.

Именно поэтому творения Дидаска, выкованные на пике его мастерства, ценились на вес золота. Они хранили в себе не просто металл, а весь его мучительный путь: от беспомощности до совершенства.
Фе‌лиси смотрела на него с немым восхищением. Он нёс своё проклятие с упрямо поднятой головой, запрещая себе отчаяние. Он никогда не жалел себя.

От этой мысли она невольно нахмурилась. И дело было не в детской обиде на жестокие дары Чешира, усложняющие жизнь каждому жителю Параллакса. Внезапно до неё дошло: её отец никогда не считал это проклятием.
Для него это был вызов. Игра, в которую он погружался с горящими глазами.

Если бы Чешир даровал ему лишь талант, избавив от ежемесячного забвения, горел бы Дидаск так же ярко? Или он бы медленно угас, достигнув совершенства?
История уже давала ответ. Она вспомнила мамины рассказы о том, как отец писал стихи. Она вспомнила как отец занимался рыбалкой. Он взлетал к вершинам мастерства стремительно и легко… а затем бросал всё. Потому что победа теряла вкус. Стихи становились пустым звуком, рыбалка — скучной механической рутиной. Как только исчезала трудность, исчезал и огонь.
Но кузнечное дело было иным. Здесь Чешир позаботился о том, чтобы финишная черта каждый месяц отдалялась. И благодаря этому отец мог бежать вечно.

— Может быть, сегодня я побуду твоим учителем, папа? — после паузы тихо спросила она, бережно вкладывая молоточек в его ладонь. — Я буду направлять тебя. Так твои руки скорее вспомнят. Ты ведь учил меня именно так.

Ее огоньки затрепетали от страха: вдруг она обидит его? Он был гением, великим мастером, а она предлагала ему роль ученика. У неё не было никакого морального права ставить себя выше.
Но стоило отцу улыбнуться — широко, до ушей, обнажив свои потемневшие от времени клыки, — как все страхи рассеялись.

— Ха-ха! Моя дочурка совсем выросла! — рассмеялся он. — Готова взять на себя ответственность за обучение такого непутёвого подмастерья, как я? Что ж, тогда обещаю стараться изо всех сил, чтобы не опозорить своего строгого учителя!~

Он сделал шаг ближе к наковальне и подождал, пока ее худенькая лапка накроет его большую шершавую лапу. Его лапа дрожала и слабо держала инструмент, движения были скованными, словно после травмы. Поэтому Фе‌лиси взяла на себя роль твердой опоры и сжала лапу отца, увереннее фиксируя инструмент.
Они подняли молоточек и сделали первый удар.

Фе‌лиси немного поморщилась. Вышло немного смазано. Не критично, они смогут это исправить в процессе, и все же.

Она бросила мимолётный взгляд на отца, боясь увидеть еще большее разочарование чем ее собственное, но он судя по всему наслаждался процессом. Это был нежный прищур, скрывающий смешинки. Взгляд человека наблюдающего за первыми, не идеальными попытками своего ребёнка в чем-либо.
И это заставило её насупиться и вздёрнуть носик. Теперь это было делом чести. Это был вызов. И, теперь уже с новой решимостью, она направляла его руку. Удары молоточка об остывающую бронзу был стуком сердца кузницы: естественным и правильным.
Тук-пауза.
Тук-пауза.
Тук-тук-тук.

Они не говорили ни слова.
Наставления были не нужны.
Он знал, что делать.
И она знала.

Слова поддержки тоже были лишними, когда шедевр рождается у тебя на глазах. Это был уникальный момент творения: ты погружаешься в процесс, и слова заменяются мелодией работы. Прекрасная синхронизация, когда не нужно ничего объяснять, не нужно подбирать метафоры, чтобы другой мастер тебя понял.

Один лепесток за другим — и бутон, ещё час назад бывший грубой заготовкой, распустился прекрасной бронзовой фиалкой. Она немного отличалась от остальных: Фелиси чуть ошиблась с размером, и их цветок вышел крупнее собратьев.
Дидаск нахмурился. Но совсем не по той причине, о которой подумала Фелиси.

Он принялся рыться в ящиках верстака, пока не нашёл потёртый мешочек, который всегда носил с собой для камней. И наконец, с улыбкой победителя в шарлатанской лотерее, извлёк крупный цимофан.
— Великолепно! — воскликнул он. — Полосатый Хвост сегодня был щедр. Мне повезло найти на берегу двенадцать цимофанов, но двенадцатый оказался больше всех! Я уж думал, придётся снова бежать к реке искать подходящий размер, а этот отложить до лучших времён.

Дидаск восторженно вываливал на дочь поток информации, на что Фелиси лишь смешно поморщилась, пытаясь не рассмеяться. Отец обычно горел тихим, ровным пламенем, но когда что-то складывалось идеально, словно кусочки пазла, он вспыхивал как сверхновая, радуясь как ребёнок.

Он редко покупал готовые камни, считая, что так остаётся недостаточно вовлечённым в процесс. Он предпочитал сам находить сырьё и лишь потом отдавать его ювелирам, поэтому прогулки по берегу Ригэ‌-Оура‌* стали для него привычным ритуалом.
(Ригэ‌-Оура‌* — река, протекающая через Параллакс. Её берега богаты цимофаном с эффектом кошачьего глаза. В народе реку зовут «Полосатый Хвост» из-за пёстрого дна и извилистой формы.)
Итак, под неутомимую болтовню отца, все цимофаны нашли свои места в сердцевинах цветов. Металл обнимал камни нежно, но крепко, намертво фиксируя «кошачьи глаза» в лепестках фиалок Чешира.
Наверное, стороннему взгляду из других городов Энтернии это показалось бы жутковатым. Но здесь, в Параллаксе, никто уже не обращал внимания на вездесущий отпечаток Чешира. Он был повсюду: в облике цветов и изгибах реки, в формах теней и силуэтах в тумане, в улыбке луны и солнечных затмений. Даже фасады домов носили на себе его мету — загадочные, застывшие в камне следы огромных лап.

Вновь окунуться в тепло родины, в уют мастерской, почувствовать себя снова маленьким котёнком, папиным огоньком — всё это было прекрасно. Но…
Странное, навязчивое чувство, словно она что-то упускает, продолжало зудеть где-то на подкорке сознания. Будто кто-то касался кончиков шерсти на её затылке, не давая целиком раствориться в радости.

Её ухо нервно дёрнулось. Ей показалось, что воздух вибрирует от тихого мурчания:
◡ Что-то не так, верно?~ ◡

Вопрос слетел с языка сам собой, прежде чем она успела его осознать:
— Папа, а где мама?.. В честь какого праздника мы сделали этот пояс?

Дидаск застыл. Будто кто-то грубо воткнул палку между шестерёнками идеально отлаженного механизма. Радость испарилась мгновенно, уступив место тяжёлой, знакомой усталости. Улыбка осталась на лице, но стала прозрачной, хрупкой, как тонкий лёд. Казалось, он ждал этого вопроса всё это время.

— Точно… Извини, огонёчек. — Он глубоко вздохнул, собираясь с силами. — Уже год прошёл, а я всё не привыкну. Ты забываешь об этом снова и снова… Видимо, частичка моего проклятия передалась и тебе?

Отец медленно склонился перед ней, будто невидимый груз пригнул его к полу. Его ладони крепко обхватили её плечи — попытка заземлить то ли её, то ли самого себя.

— Ровно год назад должно было сбыться твоё благословение. «Блуждающий огонь». Помнишь эти слова?

Она помнила. Она прожила это. Но сейчас границы стирались: было ли это явью или сном? Может, это шалости детского воображения? Всё, во что она верила, начинало крошиться, смешиваясь с реальностью в единую вязкую, тошнотворную кашу.
А отец говорил дальше, не давая себе шанса замолчать, хотя каждое слово давалось ему ценой физической боли.

— Ты должна была исчезнуть. Раствориться в огнях у нас на глазах, чтобы начать вечные странствия. Матроп… Твоя мама не могла этого принять. Она видела нити судьбы куда яснее, чем рассказывала нам. И наши взгляды на дары Чешира всегда расходились. Она считала их наказанием, которое можно превратить в благословение, если заслужить. Я же верил, что даже в жестокости Чешира есть мудрость, недоступная нашему пониманию. Но в тот день… я поддержал её безумие, и мы решили обмануть судьбу.

Он замолчал. Взгляд его стал стеклянным, устремлённым сквозь неё.
— Она выполнила ритуал. Всю ночь она несла воду в ладонях, а я шёл рядом, страхуя каждый её шаг, чтобы она не споткнулась и не пролила ни капли. И так она наполнила кувшин. Это сработало, вопреки запрету на чужую помощь. Она вырвала тебя из лап предназначения. Но цена…

Голос Дидаска сорвался на хриплый шёпот, слова давались тяжело:
— Ты упала замертво. Три месяца комы. Я корил себя каждую секунду. А потом… погас один из её огней. Просто взял и потух. Навсегда.

Он резко отступил, пряча дрожащие руки за спину. Его челюсть дрожала, как земля перед извержением. Он кусал щёку изнутри, не давая себе утонуть в горечи воспоминаний. На лице застыла вымученная улыбка — щит, призванный защитить дочь от тяжести его слов.

Он не хотел, чтобы она чувствовала вину. Ни секунды. Но должен был рассказать ей правду. Даже если она забудет, и придётся повторить всё вновь.
Она заслуживала знать. И уж лучше он сам даст дочери эту горькую пилюлю. Иначе жизнь заставит её столкнуться с реальностью без подготовки и будет куда больнее.
— Мама не оправилась, Фелиси. У неё остался всего один огонёк. Один-единственный. И самое страшное даже не это. Самое страшное — что успех лишил её смирения. — Он горестно усмехнулся. — Раньше проклятие не давало ей вмешиваться, заставляло принять неизбежное и жить дальше. А теперь? Теперь она уверена: судьбу можно ломать. И эта мысль сводит её с ума. Она молится в храме до рассвета, убеждённая, что её миссия — исправить весь мир. Она читает судьбы прохожих, лихорадочно ища того, кому отдаст свой последний огонь... Она хотела исцелить меня, хотела, чтобы моё «проклятие» забыло путь к моим рукам… Но теперь я действительно живу с проклятием. Каждый день превратился в борьбу. Борьба, чтобы убедить её: «Нет, милая, ты ещё не нашла того самого человека. Береги огонь. Мы ещё поищем». Я лгу ей каждый день, чтобы продлить её жизнь ещё на сутки.

В его мокрых от слёз, измученных глазах, читалось извинение.

— Мама ни о чём не сожалеет, и я тоже рад, что ты всё ещё с нами, малышка… Но мама болеет, понимаешь? И я не справлюсь один. Мы должны врать вместе, чтобы её фанатизм не потушил огонь её жизни. Ты же поможешь мне, огонёчек?...

И это стало последней каплей.
Её сердце билось с бешеной скоростью. Дыхание стало рваным, поверхностным и частым, словно при панической атаке. Воздух вдруг наполнился запахом серы, заставляя задыхаться. Холод сковал тело.

Мастерская и отец начали стремительно отдаляться, и мир вокруг переменился: вместо уютного дома возник храм. Там была она — измученная, истощённая мать, молящаяся без передышки, игнорируя еду и воду, принесённые отцом.

Перед глазами пронеслись годы, проведённые в Параллаксе без возможности вырваться хоть на день за пределы родины. Без своего благословения «Блуждающий огонь» она была заперта здесь, как и все остальные, и эта неволя душила её свободную душу сильнее, чем она могла представить.
Она видела, чувствовала, как в этих воспоминаниях погасли её огни, как потухла она сама, как угасла жизнь матери и как сгорел дотла отец.

Всё это пролетало мимо, скручиваясь в тугую спираль с невероятной скоростью, пока она не распахнула глаза где-то в холодной ночи.
Голова трещала, будто чьи-то когти вонзились в череп и перемололи мозг в кровавый, пульсирующий фарш, сохранивший способность чувствовать каждую секунду агонии. Липкая болотная трясина почти утопила её, успев набиться в рот. Запах серы вдруг ударил в нос — теперь уже реальный, едкий и резкий.

Она вскочила на дрожащие от холода и слабости ноги, отплёвываясь от болотной тины и рвоты. Это был кошмар наяву. Она уже не помнила сам сон, словно болото поглотило детали, проглотив ее сон, вместо ее жизни. Но шёрсткой чувствовала: это было что-то ужасное. Что-то, оставившее на душе тяжёлый, липкий осадок, от которого хотелось выть.

Хватая ртом воздух и сдерживая рвотные позывы, она поплелась вперёд.

Куда?
Она не знала.

Просто куда-то подальше отсюда.
Прочь от места, что стало колыбелью для её кошмара.
Туда, где сухо и чисто.

С пустым желудком и пустой головой, она с трудом переставляла ноги. В горле стоял ком, в голове — вата, на душе лежала неподъёмная тяжесть, а на её петасе и диадеме налипла болотная грязь.

Точно.
Она уцепилась за эту мысль, как утопающий за соломинку.

Надо помыть их. Её драгоценности. Нельзя, чтобы воспоминания о родителях были запятнаны этой мерзостью.

Это стало её главной целью в этот момент. Единственной веточкой, за которую она могла ухватиться прямо сейчас, чтобы выбраться из трясины.