Феникс, называемый Райской птицей

Его созвездием должен был быть Феникс.
Созвездие Райской птицы звучит как насмешка над его жизнью.
Если бы он *действительно* был Райской птицей, то переломанной, больной, ощипанной.
Жалкой кривой карикатурой на что-то действительно прекрасное.
Нет. Его жизнь была подобна фениксу. В один момент он горит, освещая все вокруг, как и положено Светочу Кшахревара, а в другой - тихо догорает в одиночестве где-то в тени.
И так до бесконечности…
Всю его жизнь.
Иногда, когда он был на грани, он думал о том, чтобы прекратить эту нескончаемую напрасную борьбу за мимолетные вспышки. Нет, он не хотел умирать от своих рук, потому что причинить себе боль было страшнее смерти. Тогда он убеждал себя, что это просто усталость. Усталость, которая никогда не проходила по-настоящему. Она затихала в моменты радости, но накатывала приливной волной, когда череда неудач снова гасила его пламя.
Иногда ему просто хотелось исчезнуть. Но он не знал как.
В порыве злости, в истерике, хотелось пропасть громко и ярко, чтобы люди наконец увидели сколько боли накопилось у него в душе. Но стабильным якорем была мысль: "не хочу никому причинять боль своей смертью". И тогда он думал уйти тихо. Постаравшись загладить боль окружающих письмами с поддержкой, с благодарностью... но руки все никак не доходили до этого. Не было времени, не было сил, а главное... если он сделает это, то у него не будет больше оправданий, чтобы продолжать хвататься за свою жалкую жизнь…
Он уже неделю скитается по землям нижнего Сетеха. Заброшенный храм с небольшим оазисом в трех часах от деревни Аару стал его убежищем. Идеальное место, в котором можно похоронить ненужные эмоции, что камнем тянут его на дно. Каменный гроб для его истощенного тела, что позволяет скрыться от мира.
Обиды, которые он не может озвучить, чтобы никого не ранить, душат, словно петля вокруг шеи. Он привык проглатывать их, как горькие пилюли. Архитектор давно отточил свой защитный механизм до идеала: улыбка вместо слез, подавление негативных эмоций с помощью логики. И большую часть времени это работало. Он хорошо держал фасад. Он справлялся. Он должен был. Не мог иначе. Но его не оставляло ощущение, что со спины он рассыпается, как некачественная гипсовая фигура. И сейчас это ощущение доходило до предела.
От алкоголя уже тошнило. Он не мог ничего делать, не мог творить, не мог заняться чужими проблемами, а значит не мог заглушить свои мысли. Идея поделиться с кем-то своими чувствами вызывала рвотный рефлекс. Это было бы бесполезным унижением. Снова показать свою слабость, снова слушать банальные слова поддержки, очередное 'все будет хорошо', очередные советы, словно он неразумный ребенок, который сам не мог до этого догадаться. В такие моменты он чувствовал себя не райской птицей, а слизнем, барахтающемся в соли. Иссохший и жалкий. Нет, он не станет жаловаться ни одной живой душе.
Он просто устал. Ему просто нужно время. Он будет в порядке. Он знал это. Он оставит свои слезы, свои задыхающиеся всхлипы, свою никчемность, в этом богом забытом храме, чтобы снова вернуться к лучезарным улыбкам. Ему просто нужно немного времени, и он снова сможет говорить 'все в порядке', 'я справлюсь', 'давай помогу'. Еще немного... еще немного, и он снова вернется тем ярким фениксом, которым люди восхищались. А пока… пусть мир ненадолго забудет о нем, пока боль не перестанет его душить.
К сожалению, единственным оставшимся способом скрыться от собственных мыслей был сон, но это тоже было лишь временной мерой. И рано или поздно он сталкивался с ними темной ночью, когда организм предавал его и не давал спрятаться за бесполезным сном, что не восстанавливал сил. Тогда ему приходилось сидеть и прокручивать в голове события, которые привели к новой волне выгорания. Он прокручивал их снова и снова, пытаясь душить их логикой, но в уединении это больше не помогало. Тогда он поддавался чувствам, надеясь, что слезы, которые он так ненавидит, наконец помогут. Но это тоже не помогало. И он был вынужден озвучить их Мехраку. Тихо. С неохотой. Вываливая накопившуюся боль своему умному чемодану… предварительно отключив ему голосовой модуль.

Это всегда ощущалось глупо. Но это было лучше, чем вываливать свои глупые проблемы на Аль-Хайтама, Тигнари, Сайно, Нилу или кого-угодно еще. Он все еще чувствовал себя жалким, но он утешал себя тем, что Мехрак в первую очередь механизм. Архитектор хотел верить, что осколки его разбитого «Я» не навредят живому механизму так, как они могут навредить живому сердцу. Мехрак не уйдет и не осудит, каким бы жалким на самом деле Кавех ни был.
И стоило ему заговорить о чем-то одном, как плотину прорвало. Это ощущалось так, словно ему ударили в ребра, словно осколки проткнули сердце насквозь, и он наконец отхаркнул кровью, что скопилась внутри.
Все началось с мелочи. С физической усталости от работы. Хотя душой он и горел проектом, физически не мог его закончить, замирая над бумагой, не в силах сделать штрих. Затем он начал хвататься за большее количество проектов, соглашался на встречи, заводил друзей, не желая упускать возможности, пытаясь отвлечься и получить удовольствие хоть от чего-то. Он хотел прожить жизнь ярко, он хотел быть частью всех этих захватывающих событий, но энергия утекала. Согласие приносило секундную радость, а затем превращалось в эмоциональное бремя. У него не хватало сил довести яркий старт до яркого конца. И он откладывал, обещая себе, что закончит, что напишет, что встретится. Просто ему нужно разобраться с другими делами и накопить сил...
Но со временем становилось все тяжелее. Он выполнял обязательства по работе и это все на что его хватало. Его мозг пытался отдыхать через бессмысленные вещи: через покупки каких-то мелочей, через игры, ребусы, сканворды, через никому ненужные наброски, не доведенные до ума.
Затем яркое событие, которое, как он думал, изменит все. Маленькая поездка, в которую он был приглашен. Он верил, что если вырвется из рутины, если ненадолго уедет подальше, то новое место все исправит... Но поездка отменилась, мероприятие не состоялось и он потратил последние силы чтобы сделать вид, что все в порядке.
Но после этого события собрались в один большой ком негатива, с которым он, как Сизиф, пытался бессмысленно бороться.
Наконец к ним в гости приехала его мать и вместо радости от встречи он ощутил, как вокруг шеи оборачивается веревка. Он чувствовал, как в тело возвращается постоянное напряжение. Как он больше не мог найти себе место в доме. Как он не мог больше позволить себе отдыхать без чувства вины. Он словно предчувствовал бурю, которая ждет мгновения, чтобы наконец ударить его молнией в самое сердце. И это произошло. Ему припомнили его неосторожное слово, когда он напился и пожелал ребенку соседки наслаждаться ее детством, так, как он не мог. Так глупо прокололся, сказав это при матери, обидев ее, сам того не желая. И наконец она выплеснула на него обиду, нажав на все его болевые точки. А затем замолчала, как обычно, наказывая его с помощью игнорирования, демонстративно общаясь со всеми вокруг как ни в чем ни бывало, кроме него. И, совсем как в детстве, это вызывало в нем такое чувство вины, что он не мог сдержать слез. Он даже попытался дать отпор, наконец сказать, что ему тоже было больно, но... слова не выходили. Он так долго глотал эту боль, что в тот момент он просто задыхался.
Да и он никогда не сказал бы ей всего. Потому что не хотел обвинять. Потому что не хотел делать больно. Потому что понимал, что она делала все что могла. Она дала ему все что могла. Он не хотел быть неблагодарным. Но ему было больно. И ему больно до сих пор. Но это только его проблема, верно? Всё в порядке, он привык. Хотя ему хотелось наконец поставить точку во всей этой боли, во всем этом чувстве вины. Но ему нельзя было об этом думать и тем более говорить. Ведь матери будет больно. Поэтому приходилось вновь проглатывать всю эту боль и готовиться к последствиям ссоры.
На следующий день она вела себя как ни в чем ни бывало. И он тоже делал вид что он не сломался окончательно после произошедшего. Он шутил, он улыбался, периодически отходя в ванную, чтобы спрятать слёзы, которые он уже не мог контролировать.

Что он чувствовал, когда мать наконец уехала домой? Он уже не мог сказать. Возможно радость, может быть, облегчение. Сложно было сказать, когда все эти эмоции тонули в опустошении.
Он не стал предупреждать Аль-Хайтама что уйдет. Оставил лишь записку 'Я устал. Уехал в отпуск. Арендная плата в конверте.'. Кавеху было все равно как Аль-Хайтам это воспримет. Пусть посчитает лентяем и будет прав. Если повезет, Кавех вернется с улыбкой и сыграет роль беззаботного бездельника, чтобы поддержать эту идею.
Но пока он не собрал себя по кусочкам, пока он не может гарантировать что снова не разобьётся от одного слова, он продолжает прятаться. Конечно, он мог бы поговорить с кем-то из друзей, они хорошие люди и не прогнали бы его, если бы он показал, насколько он сломан. Возможно его бы даже поняли. Но понимание не помогает. Слова поддержки не помогают. А делать вид, что они не зря по тратили на него время, что они не зря впитали его боль, сейчас было невыносимо. К тому же… нельзя постоянно грузить людей своими проблемами. Если ты будешь привносить в их жизнь только жалость к самому себе, вместо пользы, поддержки и позитива, рано или поздно от тебя огородятся. Рано или поздно им надоест терпеть тебя. Поэтому важно дозировать информацию, чтобы не стать бременем.
«Мехрак, напомни написать прощальные письма с благодарностью. Просто… на всякий случай.» - просто заметка на будущее. Нужно подготовить запасной вариант, на случай если он однажды больше не сможет к ним вернуться.
Он думал обратиться к специалисту. Так он смог бы хотя бы деньгами компенсировать потраченное на него время. Но он сомневался, что это принесет какую-либо пользу. Либо ему придется стать пожизненным пациентом, либо хватит одной встречи, на которой непрофессиональный психолог обесценит его чувства. Ни к одному из этих вариантов он не был готов, а потому сам изучал психологию. Искал советы, старался разобраться сам. Он видел причинно-следственную связь, он все прекрасно понимал, но это не помогало.
'Нужно проживать эмоции'. Он их проживал. Болезненно. И бесполезно.
'Нужно простить обиды'. Он всегда прощал. Всегда старался поставить себя на место другого человека, понять его, не держать зла. Он не обижался. Все равно было больно.
Раньше он пытался отстаивать свое мнение, спорить, он и сейчас это делает в моменты вспыхнувшего гнева. Но все же, сейчас он старается беречь нервы: быть умнее, не спорить с дураками, которые ничего не понимают, даже если ты тычешь их носом. И все равно не помогает. Ничего не помогает. Он живет в режиме экономии и все равно чувствует себя словно пробитый кувшин, из которого утекает энергия. Он не знает, как залатать эту дыру полностью.
Побег стал единственным спасением. Скитаясь по заброшенному храму, рассыпаясь на песчинки, он позволял накопившейся боли разрушить его до конца. И спустя пару дней эмоциональных самоистязаний и слезы наконец закончатся. Кувшин опустеет. Эмоции вновь начнут ощущаться словно через толщу воды.
Когда-то давно, когда это случилось впервые, было страшно. Он думал, что умер душой и от него осталась лишь бренная оболочка, которая еще не отработала свой срок службы. Он думал, что это навсегда. Но сейчас он знал, что это временное состояние. Это нужно просто пережить. Пара дней, может неделя, в худшем случае месяц. И жизнь сжалится над ним, вновь наполнив его треснувший кувшин медом до краев. Нужно подождать, и колесница его жизни сделает новый оборот. И все начнется сначала: он будет пытаться успеть сделать все, до того, как все силы иссякнут. Будет гореть изо всех сил, пока снова не превратится в рассыпающийся огарок.
А пока его кувшин пуст, пока эмоции утоплены, и в голове наконец тишина, остается только логика и это прекрасная возможность повторить как он вернется.
Сначала нужно будет подключиться к системе Акаши и прочесть все те письма, что он игнорировал. В нем теплилась тихая надежда, что его выгнали со всех проектов, не желая ждать пока он вернется.

В нем жило извращенное желание, наконец получить долгожданное гневное сообщение о просроченных дедлайнах, в котором ему говорят, что он разочарование, что обратиться к нему было ошибкой. Ему нужно было это внешнее подтверждение, после которого он перестал бы брать заказы, это было бы доказательством, что он разочаровывает не только как человек, но и как никудышный работник, который не справляется.
Затем друзья. Возвращаться всегда было тяжело. Он бы сравнил это с теми самыми раздражающими бывшими, которые не могут отпустить человека, с которым расстались, и продолжают появляться в их жизни. Всегда было это неловкое чувство, будто ты вернулся туда, где тебя не ждали. Словно жизнь уже неслась дальше, как поезд, а ты был тем самым опаздывающим пассажиром. Каждый раз он возвращался словно ни в чем ни бывало. Отшучиваясь, мол искал вдохновение, или ворча что-то о раздражающих заказчиках. Это была удобная ложь, в которую люди охотно верили. Или вежливо молчали, принимая оправдание.
Но в глубине души он всегда готовился к тому, что однажды ему скажут, что им надоело ждать пока он вернется. И тогда он уйдет из их жизни, и не будет больше попадаться им на глаза. Затеряется как старая безделушка где-то за шкафом, пока вдруг не понадобится.
Капля за каплей. День за днем. Его пробитый кувшин медленно наполнялся, пока его тело бесполезным трупом тухло в стенах храма.
Он и раньше не чувствовал временных границ, но сейчас дни слились в единый поток, который уносил его дальше в будущее.
Он не уверен сколько времени прошло с тех пор, как он спрятался в стенах этого храма. Но судя по записям Мехрака он тут меньше месяца. Славно. Несколько недель отсутствия не звучат так тревожно. Возможно, некоторые даже не заметят.
Он наконец заметил фрески в храме. Огромный цветок, состоящий из мелкой мозаики. Сочетание бирюзового и красного на потолочных плитах.
Он заметил. И это напомнило о ком-то с кем он давно не говорил. Маленькая улыбка тронула губы, когда он вновь ощутил, что его сердце бьется. Значит наконец отпустило…
Теплый дождь встречает его за пределами храма и природная влага на коже, волосах, одежде, ощущается куда приятнее щиплющих слез, привкуса пепла на языке или сдавленной боли в легких. И каждая капля словно какой-то волшебный клей помогает срастись осколкам его души. Капли приятно холодят горячую кожу. Дышать становится легко. И первый смешок вырывается из груди. И глаза застилают уже другие слезы.
Восстанавливаться всегда было странно. В какой-то момент ты просто просыпаешься живым. Ты просто вдруг все чувствуешь так как надо. Поле зрения вновь охватывает окружающий мир. Наконец хочется выпить чаю и сытно пообедать, не потому что сработало напоминание Мехрака, а потому что наконец почувствовал голод. Хочется наконец пообщаться с людьми. Если не оттолкнут. И сменить одежду...
Желания возвращаются, как дождь в джунглях: сначала пара капель, а затем сам не замечаешь, как весь промок и улыбаешься, желая свернуть горы. Боль разрушила его до основания, но потому он и феникс, что смог вернуться к жизни лишь после того, как всем своим существом почувствовал вкус пепла.
Теперь, когда есть силы улыбаться, нужно вернуться как можно скорее. Возможно, кому-то он еще нужен. Светоч Кшахревара должен успеть истратить ресурс, до того как вновь потухнет.