Bittersweet 18+
Размер: 27 страниц, 12 808 слов, 1 часть
Метки: Hurt/Comfort, Анальный секс, Афродизиаки, Марафонный секс, Мастурбация, Рейтинг за секс, Римминг, Секс во время болезни, Стимуляция руками, Чувственная близость, Эротические сны, Эротические фантазии, Явное согласие
Описание: С аукциона Сета забирает не Грек.
Break this bittersweet spell on me Lost in the arms of destiny
Публикация на других ресурсах: Уточнять у автора / переводчика
В ноздри ударил резкий сладкий аромат. По телу разлилась свинцовая тяжесть, словно он всю ночь без перерыва упражнялся во владении оружием. Запястья пронзила острая боль. Сет дернул руками, но они остались в прежнем положении. Боль усилилась, отдаваясь эхом в локти и ладони.
Он с трудом разлепил веки. В туманной полутьме мелькали размытые фигуры. Затем вернулся слух — чужой грубый хохот, звон монет, гул низких, рычащих, свистящих голосов, гневные крики и перебранки. Они сливались в единый шум рынка, громкий и грязный.
«Где я?» — пробилась в затуманенное сознание едва различимая в этом душном хаосе мысль. Голова кружилась, глаза болели изнутри, не давая различить перед собой ничего, кроме смазанных фигур и размытых огней. Сет дернул руками еще раз, но услышал лишь звон цепей. Повернув голову, он обнаружил, что привязан к деревянным колодкам. Кисти повисли безжизненными плетьми. Заметив, что пленник пришел в себя, горбоносый пузан в дорогих одеждах, стоявший так близко, что сквозь приторный аромат пробилась прогорклая вонь нечистого тела, взял его за волосы и заставил поднять лицо к публике. Звякнули длинные золотые украшения на голове. Шум голосов стих. Аукцион начался.
— Смотрите, какая красота! — закричал пузан, вертя головой Сета в разные стороны. Кожу лизнуло липкими взглядами. — Самый дорогой лот в нашей коллекции! Высокий, хорошо сложенный, развитый и ухоженный раб, который станет вам прекрасным спутником в постельных утехах!
Толпа покупателей одобрительно загудела, кое-где послышались похабные замечания и смешки. Пузан продолжал:
— Посмотрите на это лицо и безупречно чистую кожу… — он провел костяшками пальцев по щеке, и Сет из последних сил попытался их укусить, чем вызвал смех окружавших его покупателей.
Публика взорвалась смехом и зазвенела монетами. Сет предпринял отчаянную попытку вырваться и извернулся в колодках, пытаясь попасть твердой пяткой в живот продавца, но его тут же скрутили помощники и прижали ноги к доске, на которой его демонстрировали. Их насильно развели в стороны, давая всем присутствующим хорошенько рассмотреть то, что находится между.
— Дайте ему еще! — быстрым шепотом приказал торговец помощникам. Живой товар снова схватили за волосы и заставили поднять лицо. На губы упало несколько капель приторно-сладкого масла с привкусом розы. Этого им показалось мало, и бутылек с жидкостью ударился о зубы, вливая свое удушливое содержимое в рот. Голову тут же заполнил тяжелый туман. Боль отступила, вытесненная розовой дымкой.
Сет больше не понимал ни слова из тех, что доносились как будто издалека. В глазах появилось странное марево, все яркие одежды окружавших его фигур начали сливаться в одну не различимую массу. Тело накрыло волной горячего воздуха, словно он снова оказался в родной пустыне, и песочный ветер приветственно лижет его кожу. Сет улыбнулся знакомому чувству. По всему телу прошел колющий жар. Он заполонил каждую клеточку, но вдруг схлынул, оставляя в руках и ногах пустое онемение, и весь собрался внизу живота тугим комком. Внутренности запульсировали, в ушах зазвенело от ускорившегося тока крови, дыхание перехватило. Сет судорожно вздохнул, но стянувшие его лёгкие путы не давали воздуху их наполнить.
В голове стало кристально пусто. Настолько, что он не мог вспомнить свое имя, и уже не понимал, где находится. Страшное осознание, кольнувшее было его в первый момент, забылось. Этот сладкий дурман, забивший ноздри и рот масляной пленкой, стирал разум.
— Разверните! — донеслось откуда-то сверху. Его облепили чужие руки и в следующий миг он оказался перевернутым на живот. Ноги снова раздвинули, и между ягодиц оказалось что-то мягкое и теплое.
Ужас и ярость сумели пробиться сквозь пелену дурмана. Сколько бы в него ни влили отравы, он всё еще оставался полубогом, и его организм, пусть и незначительно, но отличался от человеческого, даже самого выносливого и стойкого. Он сопротивлялся, пытаясь отбиться от бесцеремонных садистов, но рывки были замедлены, словно проходили под водой, и отнимали все силы. Крепкая рука вжала его щекой в доску, а другая поставила колени вместе, вынудив принять развратную позу. От отчаяния и странного чувства внизу живота хотелось завыть.
— Вы сколько ему дали? — сквозь шум толпы послышался чей-то нервный шепот.
— Больше нельзя! Это уже почти смертельная доза! Он подохнет, не успеем мы его продать!
— Как видите, он совершенно чист! — снова заорал главный торговец, продолжая демонстрировать свой товар. Чужие пальцы развели в стороны ягодицы, предлагая взглянуть на то, что пряталось между ними. — Чист и невинен, как чайная роза! А какой тон кожи, только посмотрите! Он станет прекрасным холстом для своего творца! Чтобы вас в этом убедить, мы продемонстрируем…
Мягкое и теплое, касавшееся до этого его ягодиц, стало скользким и гладким. Но увидеть, что это, ему не удавалось, как бы он ни пытался. Отяжелевшие веки не слушались, глаза болели от попыток вывернуться и увидеть, что происходит за спиной.
Внезапно кто-то с силой отвесил ему шлепок по заду, — по толпе прошелся одобрительный гомон, — и следом его пронзила острая, распирающая боль. В животе, до того сосавшем пустотой, потеплело от чего-то скользкого и теплого внутри, и с его губ сорвался непроизвольный стон. Публика взбудоражено охнула и, кажется, подступила еще ближе.
— Этой конфетке совершенно точно нужен сильный хозяин! — заявил откуда-то сверху сальный голос, — кто готов отдать кругленькую сумму за такого чудесного раба и взять его на воспитание? У него большой потенциал!
Зазвенело золото и украшения. К разведенным ногам полетели драгоценные камни, переливающиеся всеми цветами радуги. Застучали блестящие монеты. Разгоряченные зрелищем, покупатели наперебой заорали суммы, неразборчивые, громкие слова, и вдруг на мгновение стихли, чтобы подняться шквалом жуткого, единого крика.
Хватка, державшая его голову, ослабла, чужие липкие руки пропали. По вспотевшей, жаркой коже прошел холодный ветер. Пронзительно и жестоко заскрежетал металл, уже не похожий на мягкий звон монет. На ноги брызнуло что-то теплое и липкое. Запахло железом и человеческой вонью. Чей-то страшный вопль достиг удаляющегося сознания Сета, как вой далекой бури. Нутро пульсировало и горело, слабость разлилась по телу, подчинив себе, и, не удерживаемый больше никем, Сет обмяк, впадая в забытье.
…Ему снился странный сон. В одно мгновение испепеляющее солнце пустыни исчезло, и его зудящее от зноя тело обдувал ледяной ветер. Он парил над землей, словно птица, несся к горизонту, а под ним мелькали барханы, ставшие красными, чужие деревни, цветущие оазисы, из которых даже на такую высоту доносился сладкий аромат. Но он не умел летать. Почему он в воздухе? Что произошло? Почему он не может двинуть даже пальцем?
От попыток вспомнить и осознать происходящее во лбу словно взорвалась звезда, и невыносимая боль пронзила его глаза и голову. Он застонал, и кто-то, кто держал его, кто-то, кто его нес над землей, прижал к себе крепче. Сет снова забылся, убаюканный чужим теплом и ровным полетом.
На ресницы упала холодная капля. Сет зажмурился и вздрогнул. Поднять руку получилось с трудом, пальцы не слушались. Во рту пересохло, словно вся пустыня сосредоточилась теперь внутри своего бывшего божества. Он со стоном вздохнул.
Послышался чей-то голос. Сет попытался открыть глаза, но свинцовые веки не хотели подниматься. Череп горел изнутри сухим жаром. Удалось приоткрыть только один глаз и с горем пополам сфокусироваться на темном силуэте совсем рядом с лицом.
Ему что-то ответили, но он не смог различить. Голос напоминал бурный поток реки, вышедшей из берегов. Рассудок плыл, мысли скакали, словно песчаные колесницы. Во тьме сознания мелькали кровавые барханы, дул жаркий ветер, путавший волосы и заставлявший покрываться испариной, от которой тут же пробирал озноб. Чувства притупились. Казалось, его укачивает на волнах темный и почему-то раскаленный докрасна, как железо, Нил, и он плывет вдаль, не в силах совладать с чужой стихией. Запястья ломило, в ушах раздавался далекий звон монет и гадкий смех, в носу вертелся удушливый, чрезмерный аромат роз. Бессилие, немая пустота в мышцах. Нечеткие силуэты перед глазами. Горячие руки, грубые прикосновения, боль, темнота, звон монет, снова тяжелый запах, масло, смех, баюкающие волны, жар в животе, сложно дышать. Гомон, шлепок, тянет и распирает внизу живота. Горячо, скользко, мокро. Вязкая слюна во рту. Безучастная доска под щекой. Он на плоту? Рука на голове, боль в скальпе, влажные звуки, боль в запястьях. И снова по кругу, как в причудливом колесе: чужая хватка, грубые толчки, ссадины на коленях…
Теплый палец коснулся пересохших губ Сета. Пахнуло резкой горечью, сбившей приторный запах роз. Знакомый вкус чего-то лечебного. Кажется, когда-то он такое уже пробовал… Но когда… Из тьмы услуживо проступили уносящиеся в небо расписные колонны, длинные коридоры, мирный шум голосов, говорящих о факелах и посуде… Зеленый сад вокруг дворца, напитанные влагой крупные листья, благовония и легкий шлейф платья, ускользающий в покои… Исида, Исида, это Исида!
Сет рванулся, чтобы побежать за ней, словно выныривая из плотного черного тумана, но его тут же остановила чья-то рука. Эта рука мягко толкнула его обратно, и он послушно упал в раскаленные воды, принявшие его в свои объятия. От их жара по телу прошла волна холодного покалывания, от макушки до самых кончиков пальцев. Казалось, под кожей мгновенно встали тысячи маленьких ледяных песчинок, словно он упал в промерзшей ночной пустыне, и не может подняться, утопая в расступающихся под его тяжестью песках.
— Тише… Не тратьте силы. Вы много часов были без сознания и до сих пор весь горите, — донеслось до него как будто с другого далекого берега. Сет попытался что-то ответить, но из пересохшего горла прорвалось что-то неразборчивое. Несмотря на холод, пробиравшийся все глубже к костям, лицо горело. Щек коснулось что-то твердое, и почти сразу на лбу стало мокро и холодно. На глаза потекла капля, затерявшаяся в ресницах, и от нее пришлось зажмуриться.
Стало немного легче, но жар и сосущая пустота внутри не пропали. Он вновь ощутил тугой, пульсирующий комок внизу живота и между ног, словно большой клещ пробрался ему в живот и теперь стягивал своими лапами внутренности в одну горячую точку. Пылающий зуд сбивал дыхание, заставлял ерзать в поисках утоления этой невыносимой, странной щекотки, и Сет со спины перевернулся на бок, утопая в чем-то мягком и удушливом. Успокаивающая прохлада сползла со лба, и жар снова нахлынул на лицо, вынуждая скулить и хныкать от страха, что это никогда не кончится. Сет выгнул шею и закусил уголок чего-то плотного, словно пытаясь разорвать его зубами. Во рту появилась безвкусная сухость ткани, принесшая с собой мелкие волоски, но это было меньшим из зол. Приходилось тереться обо что-то податливое бедрами и тазом, но облегчение не наступало — странное чувство мигрировало и захватывало всё больше пространства, отвовевывало тело, жгло и дразнило непроходящим сладким зудом. И снова всё потемнело.
Гор наблюдал за дядей с сердцем, полным тревоги. Лекарства пока не имели эффекта, компресс не держался на лбу и не давал значимого облегчения, потому что беспокойно мечущийся в своих кошмарах Сет не мог лежать спокойно. Он то и дело тряс головой и переворачивался из стороны в сторону, словно его пробивало болезненным импульсом. Непривычно черные волосы разметались по бесчисленным подушкам, на щеках играл нездоровый, почти багряный румянец, захвативший даже кончик носа и подбородок. Искусанные сухие губы напоминали безжизненную почву далеких саванн. Дышал он часто и прерывисто, со слабым стоном, морщась, словно от сильной боли.
Было похоже, что его изводила обычная, но сильная лихорадка, вызванная отравлением неизвестным веществом. Вот только загвоздка: обычная лихорадка не заставляет чресла окаменеть в возбуждении.
«Воды», — решил Гор, торопливо возвращаясь к столу, на котором рядом с графином чистой воды неровными рядами выстроились баночки и скляночки разных форм и размеров. Он наполнил стакан, стараясь думать о том, что делает, а не об увиденном ниже пояса. Это слишком смущало. Он не считал себя юнцом, потому не должен был так краснеть от этого, но смущению было всё равно на то, что он там о себе считал. Была еще и досада: ему было жаль видеть дядю в таком беззащитном состоянии сейчас и по такой причине, но он был бы рад увидеть такое, если бы… Если бы… Нет, это все было неправильно. Нельзя на это обращать внимание, как похотливый осел. Главное сейчас — помочь дяде, а потом, когда-нибудь, может быть… Он снова такое сможет увидеть. И по другим причинам. И в других обстоятельствах. Более приятных и правильных. В другой раз…
Пока наливал воду, он бегло осмотрел стол, подыскивая, что еще может быть полезным. Накануне он, гонимый тревожным сигналом интуиции, второпях схватил из лекарского склада в храме Исиды всё, что мог увидеть, не разбираясь, и теперь выбирал подходящее по симптомам, но похоже, почти всё было не то. Мазь от ожогов не подходит. Микстура от кашля может пригодиться через пару дней, но не сейчас. Спрессованные брикеты желтоватой пыли из трав от тошноты. Здесь было всё, что могло бы пригодиться в теории, но ничего не подходило на практике. Мазь от жара, которую он ему уже дал, должна будет скоро помочь. Он засек время лучиной, и догорит она как раз к тому моменту, когда препарат начнёт действовать. Но чтобы облегчить остальные симптомы и вернуть дядю в сознание, нужно понять, что именно в него вкачали эти ублюдки, теперь разрубленные напополам и оставшиеся кормить своим мясом шакалов, которые придут на запах крови и базара. Даже жаль, что у них теперь не спросить, что за дрянь они дают своим рабам.
Дядя уже потерял достаточно жидкости из своего смертного организма. Его то и дело пробивал холодный, обильный пот, пока они летели над ночной пустыней, и сейчас подушки под ним снова были мокрыми. Надо восполнять, иначе ни одно лекарство не подействует как должно.
Гор вернулся к постели с бокалом, полным воды. В доме осталось много полезной утвари и предметов обихода. Судя по всему, они были из зажиточных — просторные комнаты, широкое ложе из дорогих материалов в спальне, яркие циновки на полу, стенах и потолках, уже потерявшие свой изначальный цвет за прошедшие десятилетия. И бежали люди отсюда, ничего не взяв. Похоже, дом так и простоял нетронутым до этой ночи, спасенный от разорения отдаленностью от оживленных троп.
Присев на край постели, Гор аккуратно перевернул Сета на спину. Тот забылся тревожным сном, в котором метался и стонал, но уже был не таким раскаленным, как во время полета над пустыней. Его температура поднималась и опускалась, заставляя племянника переживать о серьезности недуга. Справится ли его дядя сейчас сам или ему потребуется помощь? Но что сделать? Как облегчить состояние? Сердце сжималось от одного взгляда на нахмуренные черные брови и пылающие скулы. Гор аккуратно, стараясь не вырвать из спасительного полусна, просунул под него руку, приподнимая, и прислонил к сухим губам бокал. Сет завертел головой, но, почувствовав влагу, жадно припал к сосуду. По подбородку и шее потекли прозрачные капли.
Осушив бокал, Сет отвернул лицо, по-прежнему жмуря глаза — кажется, даже мягкий свет ему был сейчас невыносим. Гор медленно, стараясь не потревожить, опустил его обратно на подушки. Почти сразу напряженное лицо расслабилось, и Сет улегся на спине, прекратив бесконечно елозить ногами по смятым, мокрым простыням. В комнате стало темнее — лучина, которую поставил Гор отмерять время, догорела, но за окном тьма начала размываться, и теперь в окно заглядывало порозовевшее небо. Сет сумел заснуть лишь под утро.
Теперь можно было выдохнуть. И разобраться, от чего дяде стало настолько плохо.
У него было много черт, к которым он сам относился нейтрально или как к самому собой разумеющемуся. Многие вокруг считали его ответственным, надежным, добрым, но в его понимании это всё были лишь слова, которые мало что значили. Не всегда он мог с ними согласиться. Но что он действительно про себя знал и ценил — это предусмотрительность, которую давала ему интуиция. И в этот раз она ему сослужила добрую службу.
Он заранее, пролетая над землей в поисках сбежавшего полубога, присматривал место, пригодное для временного убежища. Желательно вдалеке от Гелиополя и поближе к храму его матери. После нескольких часов поисков ему улыбнулась удача. Заброшенная деревня в стороне от крупных путей была небольшой по нынешним египетским меркам, но хорошо сохранившейся. Когда-то в ней кипела жизнь — об этом свидетельствовали богато украшенные дома и длинные улицы, большая площадь, бывшая, по всей видимости, центром торговли и для других поселений в округе, от которых теперь не осталось даже фундаментов — все проглотила голодная пустыня. Дома стояли бесхозные, пустые, но на удивление целые и снаружи, и внутри. В некоторых домах сохранилась вся мебель, все крупицы быта остались нетронутыми — разве только пыль осела на глиняных горшках и собрались горки белого песка по углам. И это было очень хорошим местом на всякий тревожный случай. И вот этот случай настал.
Убедившись, что дядя погрузился в глубокий сон, Гор омыл его ноги от чужой крови и тело от пота, снял мешавшие спать шумные украшения с головы и ног и отправился снова в храм Исиды, чтобы разобраться, чем вызваны страдания и какими снадобьями можно их излечить. Он не на шутку переживал, что неугомонный и упрямый полубог способен сбежать, если проснется раньше времени. Оставленный без присмотра, он мог выкинуть любой, даже опрометчивый и глупый поступок, и Гор потому наказал своему младшему крылатому помощнику следить, чтобы в доме всё было в порядке. Птица наказ поняла и издала тихий звук, ласково клюнув Гора за палец. Только в храме до Гора дошло, насколько это было ненадежным решением.
Сначала он планировал провести время в храме Исиды, зарывшись в пыльные старые пергаменты с описанием ядов, лекарств и другими медицинскими знаниями, но беспокойство не отпускало. При одной только мысли, что он сидит здесь, в спокойном и безопасном храме, тратит драгоценное время, обложившись древними свитками и образцами лекарств, пока непокорный дядя, закутавшись в простыню, пересекает бескрайнюю пустыню в неизвестном направлении и удаляется от деревни, сердце пропускало удар.
Через пару часов тревога стала невыносимой. Интуиция молчала, заглушенная воплями нарастающего беспокойства. Логические доводы не казались убедительными, потому что с дядей логика плохо работала для предсказания его поступков. Тот же сокол был ему незаменимой подмогой, если было необходимо проверить обстановку в далеких местах или исследовать пути наперед, но в этом случае он вряд ли сможет справиться, если дядя всё же надумает неосмотрительно покинуть свой временный лазарет. Кто знает, что на уме у полубога в смятении, и как он будет себя вести, когда очнется ото сна?
Схватив всё, что могло ему пригодиться из свитков и заодно несколько дополнительных флакончиков с лекарствами, Гор помчался в деревню. Он уже догадывался, что за дрянь заставила его дядю чувствовать себя так скверно, но нужно было убедиться и сличить симптомы напрямую. И его сейчас совсем не заботило то, что он сейчас буквально украл часть вещей из храма своей же матери. Он потом ей все объяснит, если нужно будет и если пропажу заметят. А сейчас это неважно.
Солнце слепило глаза, шуршащие на ветру свитки в руках мешали полноценному обзору. Гор оглядывал окрестности, опасаясь увидеть маленькую одинокую точку, но ни за пределами деревни, ни вокруг не было ни души. Это обнадеживало. Обнадеживало, но до конца не успокаивало. Он расслабится лишь тогда, когда вернется в дом и обнаружит там спящего на кровати дядю. Ну или не спящего. Главное, чтобы он был там живой.
Гор приземлился на окраине. В деревне царила тишина. Всё как было прежде — присыпанные песчаными бурями светлые дома, пустые улицы, знойное марево. Сквозь разбитые стены тут и там прорывались стебли и стволы новых зеленых хозяев.
Он дошел до нужного дома. Прислушался к происходящему за стеной — ничего. Он был бы рад сейчас даже злобному бормотанию — это бы означало, что дяде стало лучше. На песке у дома также не было никаких следов побега, но это ни о чем не говорило — ветер мог их съесть.
Гор толкнул деревянную, всю в щелях дверь. Несмотря на дневную жару, внутри было прохладно и свежо — улетая, он закрыл ставни, чтобы солнечный свет не разбудил спящего. Едва ощутимо пахло розами и горькими травами, оставленными на столе. Сокол, служивший главным надсмотрщиком, завидев хозяина, подлетел к нему и сел на плечо, в следующую секунду обратившись пером. Мерцал слабый огонек лампады. Гор прошел глубже, надеясь не увидеть пустое ложе, и облегченно вздохнул.
Сет по-прежнему спал, утопший в подушках и покрывалах, закинув одну руку за голову, вторую уложив на животе и согнув ноги так, что покрывало образовывало что-то вроде палатки. Поза вполне расслабленная. Похоже, ему стало лучше. Мазь от жара сработала. Болезненный румянец почти сошел с лица — теперь он не был пунцовым, как ночью, а лишь слегка красноватым. Морщины на лице разгладились, брови перестали хмуриться, лицо стало почти безмятежным — при взгляде на такое никогда нельзя было бы подумать, что именно он страшен в гневе, как стадо бешеных бегемотов. Изредка он шевелил губами, словно разговаривая с кем-то во сне. Гор слегка улыбнулся. Ему нравился такой дядя. Точнее, ему нравился любой дядя, даже злой как стадо бешеных бегемотов, но вот такой — мирно дремлющий, с невинным лицом, нравился ему особенно сильно.
Гор знал, что главное в исцелении — покой и сон, поэтому, чтобы не помешать восстановлению, он тихо сел за стол и разложил свитки. Спальня оказалась отделена от него полупрозрачной занавеской, скрадывающей часть звуков и позволяющей краем глаза следить за дядей. Но тот спал спокойно, позволив исследовать медицинские материалы в поисках объяснения этого недуга. Украдкой взглянув на Сета и снова улыбнувшись его невинному виду, он углубился в чтение.
Все сходилось. Скачки температуры, легкий бред, обезвоживание и напряжение в чреслах говорили о том, что дядя страдал от передозировки сильным афродизиаком. А если учесть, в каком месте Гор его нашел, какие торговцы и что пытались с ним сделать, не оставалось других вариантов. Картина была ясна. Лишь неясно было, как от этого избавиться. Свиток, в котором он нашел нужную информацию, оказался неполным — самый низ с лечением передозировки был оборван так, что из списка ингредиентов для лечебной микстуры на него ехидно смотрели лишь жабьи глаза в размере двенадцати штук. Это существенно осложняло задачу. Но даже если бы у него был полный рецепт, это тоже стало бы проблемой — судя по участившимся ворочаньям, дядя был близок к пробуждению, и оставлять его надолго одного нельзя, а в округе как назло не было ни одного оазиса, где можно было бы разжиться жабами. В одном из флакончиков, которые захватил Гор еще в первый раз, оказалось всего четыре глаза, и те лягушачьи. Здесь интуиция ему не помогла.
Уже начинало темнеть. Свиток шел за свитком. Гор не отрывался от своих поисков, но папирусы уже кончались, а вместе с ними таяла надежда найти решение. И вдруг, прочитывая очередной список трав и симптомов, он наткнулся на небольшую заметку из одного слова и крохотной, начириканной рваными линиями иллюстрацией к этому слову. Предельно ясные слово и изображения. И этот способ не требовал ничьих глаз. Правда, был безумно рискованным в нынешней ситуации.
Гор тяжело вздохнул и откинулся на стуле, глядя перед собой. Вдруг он обнаружил, что вокруг непозволительно темно, и единственная свеча, помогавшая ему при чтении, уже медленно догорала. Тогда он тихо зажег лампады, висевшие на стенах. Комната озарилась теплым, окутывающим пространство светом. Стало уютнее. Нежилое помещение больше не казалось таким пустующим. Вероятно, им придется здесь задержаться на какое-то время, пока дядя не поправится.
Гор улыбнулся этой мысли. Перспектива остаться на какое-то время наедине с дядей казалась ему прекрасной. Жаль, что в таких обстоятельствах, но даже в бочке дегтя нашлась солидная ложка меда. В этом было что-то домашнее, будто отзвук из далекой, спокойной, совместной жизни. Он будет заботиться о дяде, готовить для него, кормить, лечить, может быть, они даже смогут сблизиться, и дядя поймет, что Гор ему зла не желает, а совсем даже наоборот…
— Эй, птицеголовый, — послышался хриплый голос за занавеской. Гор обернулся.
— Куда ты меня притащил? — Сет смотрел на него угрюмо. — Ты как меня нашел вообще? Это что такое? — Он пихнул ногой маленькую подушечку с кисточками, лежавшую в ногах. Подушечка упала.
Мышцы ломило. В череп словно напихали хлопка и залили удушливыми эфирными маслами. Он пытался вспомнить произошедшее за последние часы, но все словно утонуло в размытой черной дымке. Какой-то шум, крики, ощущение грязной кожи, что-то липкое и скользкое сзади, мазнувшее по самому скрытому месту… Сет поерзал, вспомнив гадкие прикосновения, но он был сух и чист. Странно. Думать было больно.
Гор поднялся и зашел в пространство спальни. Вопрос про подушки он сознательно проигнорировал. Рассказывать, что он сперва перебил половину торговцев на аукционе, а потом ограбил выживших караванщиков на мягкие изделия, было лишним. Сет сидел в постели, по пояс укрытый покрывалом, взлохмаченный после сна, и держал на животе большую подушку. От него по-прежнему доносился слабый запах цветов, который можно было чувствовать даже на расстоянии нескольких метров. На щеках остался розовый румянец, и кончик носа по-прежнему розовел, и пах он розами, но суровый черный взгляд уже был более осознанным. Гор нахмурился — похоже, не все симптомы отравления прошли после сна.
— Как вы себя чувствуете, дядя? — он подошел ближе и сел на край постели.
— Нормально, — буркнул тот и отвел взгляд. Он врал. Чувствовал он себя паршиво. — Где мы?
— Не очень далеко от храма Исиды. В деревне.
Сет прислушался и открыл ставни над кроватью. Из окна на него посмотрела непроглядная тьма.
— А где люди? Почему так тихо?
Потеряв интерес к окружению, он отвернулся от темноты.
— Не хочу, — Сет облизал пересохшие губы.
Гор с сомнением окинул его взглядом и потянулся к нему рукой, чтобы проверить температуру, но Сет шлепнул по протянутой ладони и отпрянул. Он сдвинулся назад, уперевшись в мягкие заграждения, и прижал к себе подушку еще сильнее.
— Не надо меня трогать! — прошипел Сет, но уже было поздно. Внизу снова начинал разгораться пожар, едва притушенный сном. Горячий клещ, сидевший внутри, сжал внутренности, начиная зудеть как будто сразу везде. И спереди, и сзади, и всё между ног горело злым огнем.
Сет закусил губу. Пересохшая кожа сорвалась легко и ошметком осталась на переднем зубе. Он придвинул к себе ноги, прижав колени к груди насколько мог, и уткнулся лицом в подушку, переживая новую волну жара. Дышалось тяжело. Казалось, даже легкие его охватывает удушающий огонь. Внизу всё ныло от напряжения и казалось, что вот-вот лопнет, и сам он лопнет от жгучего стыда за свое состояние. Но хуже всего было то, что возбуждение не могло найти выхода.
Даже во сне он терся бедрами о подушки, пытаясь облегчить развратный зуд, неосознанно трогал себя, но почти тут же отдергивал руку. Все было слишком чувствительно, почти болезненно, и ничего из этого не приносило удовлетворения или облегчения. Рук было недостаточно. А воспаленный разум, издеваясь над ним и точно играя против, подбрасывал немыслимые сцены совокуплений всеми способами, которые только были известны богам и людям. Едва сходила одна волна, его тут же накрывала новая, еще более извращенная и тяжелая, чем предыдущая. Похоть брала за горло. Калейдоскоп знакомых образов, посетивший его в самом начале головокружения, уступил место новым фантазиям, в которых бесчисленные тела сплетались воедино: мужчины и женщины, отдающиеся друг другу, как клубок змей, множество женщин, ласкающих друг друга и себя, светлый затылок между стройных загорелых ног, крепкий мужчина позади другого, мужчина верхом на мужчине, и все стонут, и просят еще и еще…
И теперь, когда один из тех, кто больше всего лез ему в голову во всевозможных позах, оказался слишком близко, страдание стало еще невыносимее. Хотелось того, что он не мог не то что произнести в трезвом состоянии. Он подумать об этом не мог, и выбрасывал это из головы, упорно сражаясь в неравной схватке с отравленным похотью мозгом.
— Я понимаю, что вам сейчас не очень хорошо… — донесся до него голос, от которого снова каждый волосок на теле вздыбился. — Но вы не должны меня бояться или стесняться. В этом нет ничего страшного. Я всё понимаю. Это всё — просто симптомы передозировки афродизиаком, и мы найдем способ вам помочь…
Сет поднял лицо, чтобы убедиться, что тот не смеется над ним. Гор сидел напротив, уверенный и спокойный. К счастью, его лицо скрывала маска. Кажется, в фантазиях этой маски не было, но вспомнить черт его лица не получалось. Тем лучше.
— Я дам вам воды, — Гор поднялся с постели и скрылся за занавеской. Хоть она и разделяла помещение на две зоны, через нее всё было видно — и Сет прекрасно мог рассмотреть широкую смуглую спину, под которой перекатывались мышцы при каждом движении. Хорошее телосложение, и, судя по трем состязаниям, в которых они сходились, выносливый. Большой. Память подкинула ощущение гладкой кожи, которой он имел в свое время неудовольствие касаться. Ни волоска. А там тоже?..
Сет вздохнул и покачал головой, укладываясь лбом в колени. Да за что ему такое наказание. Он понимал, за что ему все остальные напасти и беды, но происходящее сейчас оставалось за гранью понимания. За такие мысли было стыдно даже перед самим собой. Если вчера он был хотя бы в бессознательном состоянии и не понимал, что чувствует, то теперь мозги встали на место, и он прекрасно считывал каждый позыв своего тела. И оно, будто сговорившись с фантазией, играло против своего же хозяина. Кто вообще может выглядеть так соблазнительно, пока наливает воду?
Ничего не подозревающий о душевных терзаниях дяди Гор вернулся в спальню и протянул ему бокал с водой.
— Поставь рядом и выйди, — тихо проговорил Сет, стараясь смотреть на нарисованного сокола на шапке, а не на области обнаженной кожи. Ему бы прикрыться — грудь больше, чем у некоторых даже лично ему знакомых женщин. Такое надо убирать подальше от чужих глаз. И нет, вовсе неинтересно, насколько она упругая.
— Почему вы меня гоните? — чертов птенец звучал обиженно, как будто губы надул. Сет промолчал. Не говорить же, что от его присутствия становится только хуже, потому что слишком тянет утолить совсем другую жажду за его счет.
Не слушаясь, Гор сел совсем рядом на край постели. Бокал он по-прежнему держал в руках. Сета пробрало горячей дрожью от присутствия другого рядом — от тепла, едва уловимого запаха кожи, от ощутимой тяжести, из-за которой промялась под ним кровать. Похоже, афродизиак обострил восприимчивость не только интимных зон, но и других органов чувств. Он торопливо отодвинулся, как от прокаженного, но гнало его совсем не отвращение. Он боялся, что в таком состоянии любое прикосновение может стать тем незначительным взмахом крыла бабочки, что порождает ураган на другом конце света. Или его собственного тела.
Гор посмотрел на дядю, избегая опускать взгляд ниже пояса. Его вид и без того был слишком провоцирующим, как и подобает рабу для утех, но даже без всех украшений и атрибутов, вызывающих похоть, он был слишком притягателен в своем нынешнем, почти беззащитном и противоречиво-невинном виде. И искусанные губы, и покрасневшие щеки, влажный блеск черных глаз в неровном свете огня — всё это было слишком интимным, слишком прекрасным, чтобы оставаться равнодушным. Вот и ему сейчас было сложно.
Отвлекая мысли, идущие не туда, он начал вспоминать усвоенное из медицинских трактатов. Он читал, что обильное питье способствует ускорению выздоровления. В течение этого времени будет несколько волн «ухудшений состояния», как уклончиво говорили свитки, в которых возбуждение больного может достигать сумасшедшего пика, и если не купировать их заранее, то время избавления от дряни может затянуться. Гор пообещал себе, что не воспользуется слабостью дяди в этот момент и не сделает того, о чем пожалеет. Разве что дядя сам согласится с тем методом, что он ему предложит. То есть, шансов на ускоренное выздоровление не было никаких.
— Дядя, вам нужно много пить, — настаивал Гор, протягивая ему бокал. — Не бойтесь, это просто вода. Я знаю, вы не любите, когда… Кхм… Чувствуете что-то в животе, — Гор запнулся, смущенный формулировкой, а по телу Сета прошла новая горячая волна от этих слов, в которых он теперь видел двойной смысл, — но это ваше лечение на ближайшие дни.
— Дни? — прохрипел Сет. Еще не хватало застрять посреди ничего на несколько дней. — Это сколько?
— От трех до семи, — с готовностью ответил Гор. — Боюсь, вам придется провести здесь какое-то время.
Бокал в его руках поблескивал инкрустированными камнями в свете огонька из лампады, и Сет, привлеченный бликами, перевел взгляд с головы птенца на его руки. Лучше бы он этого не делал — воображение услужливо подсунуло ему сцены из недавних грез, в которых эти пальцы делали все, как нужно, и касались там, где… Казалось, он чувствовал, как эти твердые, уверенные пальцы скользят к…
— А нельзя побыстрее? — от мысли, что он продолжит страдать от этой непрекращающейся порочной лихорадки так долго, его захватило что-то похожее на отчаяние.
— Можно, но… Вам не понравится такой способ. Поэтому выпейте воды. Она облегчит состояние, — продолжал стоять на своем племянник. Вот же упертый. Сет поджал губы и приподнялся на локте, принимая от него бокал. Недоверчиво глянул внутрь — да, вода, и пахнет водой. Гадость редкостная.
Но жажда оказалась сильнее. Едва вода коснулась сухих губ, он распробовал, как же она хороша. Теперь ему стало понятно счастье заплутавших бедолаг, пересекавших его владения в прошлой жизни. Сет запрокинул голову и полностью осушил бокал в несколько глотков.
— Давай еще, — он вернул бокал в руки Гору, неосторожно коснувшись его предплечья.
«Проклятье, какой же ты приятный, ” — с сожалением подумал Сет, тут же представив, как эта сильная рука сжимает его поперек тела. Показалось, что что-то подобное уже было, и будто совсем недавно — откуда-то он знал, как именно ощущается прикосновение к успокаивающе-прохладной, гладкой коже. Щеки заалели, и он откинулся на подушки, чтобы не выдать своей реакции. — «Да почему именно так? Почему именно он? Проклятье, проклятье, проклятье!..»
Снизу раздалась горячая пульсация. Кровь, отошедшая было к лицу, вновь прибывала толчками. Поморщившись, Сет перевернулся боком, вжавшись бедрами в подушку, которую до этого держал на животе. Так возбуждение переживалось легче, хоть и незначительно. Скользящая и легкая, почти полупрозрачная ткань того, что можно было лишь с натяжкой назвать одеждой, терлась о разгоряченную кожу, и спереди уже промокла от проступающих капель. Внутренности стянуло раскаленным узлом, но боли в этом не было — лишь странное, неправильное удовольствие, от которого покалывало даже в кончиках пальцев. Если это и было наказанием, то оно было очень необычным, и совсем не походило на то, что он по-настоящему заслуживал. Избиения, насилие, унижение — пожалуйста, сколько угодно. Он знал, что это было если не равноценно, то родственно тем деяниям, что совершал он сам, и в этом присутствовала жестокая, но справедливая логика. Но эта мука казалась ему по-настоящему невыносимой, а главное — необязательной.
За спиной раздались шаги. Это Гор вернулся с заново наполненным бокалом воды и, судя по звуку, встал в проходе. Тут Сет понял, что лежит кверху задом в полупрозрачной повязке, которая нужна была как будто только ради того, чтобы щекотать воображение, а не прикрывать непристойные места. Он немедленно перевернулся обратно, прихватив охраняющую его подушку.
Гор не подал вида, что стал свидетелем чего-то неловкого. Он как и прежде протянул Сету бокал. Тот его взял, тут же принявшись жадно пить. Закончив, Сет вернул ему сосуд. Холодная вода немного успокаивала полыхавший внутри пожар и вытаскивала из омута страстей, которые ему уже успело нарисовать сознание.
— Какой способ? — Сет вытер губы тыльной стороной ладони, по-прежнему избегая смотреть на полуобнаженное тело рядом. Ему не давало покоя то, что он видел этого мальца уже сотню раз, он даже успел ему сотню раз надоесть, но никогда не замечал, какое ладное у него телосложение. И эти идиотские неприкрытые соски, которые так и хотелось узнать на вкус.
«Это все афродизиак», — успокаивал он себя. — «Просто симптом отравления. Обычно при отравлении все лезет изо рта, а тут наоборот — просится внутрь. Надо просто об этом не думать и не поддаваться».
В попытках отвлечься он протянул одну ногу, и теперь смотрел на свои пальцы на стопах так, будто никогда их раньше не видел. Открытием стало то, что он действительно мало знает о своем теле — например, его мизинец был слегка кривоват и обращен к безымянному, будто пьяный коротышка ложился головой на плечо трезвого друга. Забавно.
Гор замешкался. Стоять столбом было странно, и он присел на край кровати у ног дяди и оперся локтями на колени, сцепив пальцы в замок.
— Да, способ ускорить выздоровление, птичья ты башка.
«Птичья башка» чуть улыбнулся. От такого ругательства совсем не было обидно. Наоборот, даже мило. Но то, что ему было необходимо сказать, ставило его в неловкое положение.
— Я уже сказал, вам не понравится этот способ. Он экстремальный, но эффективный. При его применении симптомы облегчаются, а скорость распада дурманящего вещества ускоряется. Но я понимаю, что вам может быть это неприятно, и вы не согласитесь, и я готов помогать вам всё то время, что необходимо, чтобы прийти в себя окончательно…
Гор говорил это, повесив клюв в пол и разглядывая цветную циновку под ногами. Но тут в его голову прилетела маленькая подушка с кисточками, брошенная с завидной силой. Всем бы больным столько энергии.
— Проклятье, да что это за метод? Ты долго будешь ходить вокруг да около? Что там такого?!
Сет начинал злиться. Он был уже готов на что угодно, лишь бы забыть про смущающий жар и постоянные пульсации между ног. Он устал видеть перед глазами чужие возбужденные части тел, обычно скрытые под набедренными повязками и схенти, влажные от слюны и смазки, устал желать сам делать с ними что-либо. Хуже физических мук были только муки изнуренного разума. И стыд. Стыд и животное желание.
— Близость, — Гор поднял подушку с пола и теперь вертел ее в руках, играясь с кисточками. Сет наблюдал за тем, как длинные пальцы разделяют нитки и ныряют в самую сердцевину густой бахромы, и от этого зрелища, такого невинного при других обстоятельствах, в груди больно забилось сердце. Гор продолжил:
— Самый эффективный способ излечения от отравления афродизиаком — вступить с кем-то в близость. Подойдет любая позиция, но… — тут он прокашлялся, подбирая слова, — судя по всему, «принимающая» помогает лучше из-за всесторонности воздействия… Кхм…
Сет не поверил своим ушам. Повисла тишина.
— Ты это сейчас придумал? — строго, насколько позволял его сдавленный голос, спросил он.
— Что? Я? Нет! — Гор вскочил, смущенно схватившись за шею. В неверном свете огонька нельзя было сказать, покраснел ли он, так как лицо было скрыто громоздкой шапкой, но казалось, что он теперь оправдывается, как нашкодивший юнец. — Нет, я прочитал это в медицинских трактатах, которые нашел в храме моей матери!
— Трактаты, говоришь… Да иди ты куда подальше! — очередная подушка полетела в голову племянника следом за ором. — «Принимающей», твою мать! Я тебе кто, блудница деревенская?! Ты кого тут обхитрить вздумал?! Если так неймется, иди к кому-нибудь другому! Тебе там точно не откажут! «Принимающий», проклятье! Убирайся отсюда! Паршивец! Пристройся куда-то еще!
Гор отступил за занавеску под мягким градом летящих в него постельных принадлежностей. Лишь оставшись с одной большой подушкой на животе и лишившись запасных снарядов, Сет прекратил обстрел, но тяжело и злобно дышал. Не удовлетворившись результатами атаки, Сет схватил с прикроватного низкого столика бокал и угрожающе замахнулся.
— Только подойди ко мне! «Принимающий»! Думаешь, если один раз было, то теперь тебе можно всё?
— Нет, дядя, я так не думаю… — донесся голос из-за угла. — Давайте вы успокоитесь и поставите бокал на место. Он тяжелый, вам не нужно так напрягаться… — в стену, за которой он находился, что-то громко врезалось, и послышался жалобный треск разбитого камня.
— Я же говорил, что вам не понравится! Я не предлагал этим заниматься! Я понимаю, что этот способ не подходит, и готов помогать вам…
— Тогда зачем ты про него сказал, паршивец?!
Ответа не последовало. В спальне стихло. Гор высунулся из-за угла, оценивая обстановку. Дядя сидел на кровати по-турецки, замотавшись в покрывало по плечи, и зло смотрел в проход. Увидев соколиный клюв, он фыркнул. Злость злостью, а выглядело это смешно. Послышался тяжелый вздох.
Поняв, что буря миновала, Гор вышел из своего укрытия и присел, чтобы собрать осколки.
— Уйди, Гор, — голос звучит уже спокойнее, — мне нужно побыть одному.
— Хорошо, как скажете. Я буду рядом, если вам что-то понадобится, просто позовите.
Смуглая спина скрылась в темном проходе. Сет выполз из кровати. Ноги держали неуверенно, в бедрах разлилась немая, тянущая слабость. Он поднял разбросанные подушки и вернул их в гнездо, которое уже умудрился свить за время беспокойного сна. Вернулся в него, вновь обложившись всем, что разбросал до этого. Лег на спину, но так было лишь тяжелее. Со злости он рывком перевернулся на бок, — голова закружилась, возмущенная такими дерганиями, и пришлось зажмурить глаза, чтобы угомонить шатание в глазах. В такой позе слегка отпустило. Сет вновь прислушался к ощущениям, надеясь, что сможет силой мысли повлиять на свое состояние. Вспомнил о том грязном, липком ощущении между ягодиц и понял, что тело, несмотря на температурные муки, гораздо чище, чем было до. Как…
Сет сглотнул и распахнул глаза. Перед ним была лишь потрескавшаяся светлая стена и уйма наваленных разноцветных подушек. На этот раз живот свело не жаром. Холодная рука схватила его внутренности. Он понял. Этот придурок его вымыл. Он опять его трогал, еще и… Там. Да что он вообще себе позволяет? Кто его просил?!
Он тщетно пытался вспомнить, не происходило ли чего-то дурного, пока он был в бессознательном состоянии, но, кажется, память его берегла. Сквозь туман бессилия он мог различить лишь тусклый свет и аккуратные прикосновения чего-то тряпичного и влажного. Оно скользило по рукам, животу, оставляя прохладный след, шумело ливнем капель и снова скользило. Ничего такого, что он опасался увидеть. Будто разбуженная воспоминанием, горячая волна снова поднялась и смела без остатка ледяную хватку стыда. Сет рвано выдохнул и поморщился. С этим надо что-то делать.
Он поднялся и сел удобнее. Откинулся на подушки, расслабился. В голове пульсировало, губы пылали, словно натертые ядреным перцем. Соски ныли, будто их слишком долго и сильно выкручивали. Ткань набедренной повязки, этой насмешки над всей существовавшей одеждой, бесстыдно топорщилась между ног, ехидно глядя ему в лицо влажным следом от капли природной смазки. Если от этого недуга помогает секс, то и его замена должна подойти, верно?
Он закрыл глаза и аккуратно, словно недоверчиво дотронулся до себя — под пальцами оказалась каменная твердость возбужденной плоти. Да, других способов точно нет. Она горела и пульсировала в ладони, словно сердце, неугасаемый мотор жизни, переехало на новое место обитания. Судя по тому, что он видел перед глазами, вместе с рассудком. Он видел темные соски на крупной, очевидно упругой груди в такой близости, что хотелось впиться в них губами. Он видел сильные руки, напрягшиеся от усилий, удерживающие массивное тело в каплях пота на весу над кем-то с бесстыдно раздвинутыми ногами. Он видел длинные пальцы, ласкающие особые места настойчиво и беспощадно, и как эти места поддаются ласкам, принимая их внутрь себя. Он чувствовал запах чужой кожи, в которую так сладко уткнуться носом, прижимая к себе за спину, горячую и мокрую, как скользят по ней руки… Тело откликнулось, отправив сладостный позыв ниже пояса, и он обхватил себя крепче, принявшись двигать ладонью вверх и вниз. Дыхание сбилось. Он запрокинул голову, издав едва слышимый, случайный стон. Воображение разгоралось. Горячие губы коснулись его шеи, и маленькие разряды молний пробежали под кожей, стремясь в единственное место притяжения. Пришлось ускорить движения. Чужой язык уже ласкал его ухо, посасывая мочку, прикусывая выпирающую от наклона шеи мышцу, а наглые руки уже шли ниже, распаляя и без того сумасшедшее желание… Отдаться?
Ладонь сновала вверх и вниз с ожесточенной скоростью, бедра толкались навстречу движениям, — в это время в голове обладатель тех наглых рук раздвигал его ноги и вжимал собой в постель, — Сет протяжно застонал, сжавшись от острого удовольствия и заляпав живот результатом своих трудов. Но подошедшая волна, казавшаяся такой грозной, лишь слегка намочила ноги — его не захлестнуло с головой мощным потоком удовольствия, которое обычно наступает вместе с разрядкой. Следом за пиком пришла горечь разочарования. А следом за разочарованием — осознание.
«На кого я только что кончил?» — Сет почти с ужасом посмотрел на свою ладонь, липкую и мокрую, и развел пальцы. Между них повисли белесые ниточки семени. — «Я что, только что кончил, думая об этом… Этом… Птенце?»
При упоминании его прозвища в голове всплыл его образ таким, каким его видел сейчас — собирающим с пола осколки, смешным и тревожным, как курица-наседка. Но он же был деликатным и осторожным, когда касался его в воспоминании. Низ живота снова наполнился сладостным гулом, а слегка расслабившийся после оргазма член вновь дернулся. Это уже переходило границы и вовсе не было смешным. Недуг, вызванный передозировкой, похоже, серьезно повлиял на его умственные способности, если сейчас происходило то, что происходило.
В каком бы положении он сейчас ни был — расхристанный, жалкий, во всеми богами забытой деревеньке, с раздвинутыми ногами и жалобно пульсирующим членом, он все же считал, что в нем есть гордость. Гордость, которая не позволит его тронувшемуся рассудку вытворять с ним подобное. Никакого оправдания не может быть тому, что он сейчас заводится от мыслей о том, как этот паршивец берет над ним верх и его самого как последнюю блудницу.
Представив эту картину, Сет сдавленно выдохнул и потянулся снова к ноющему и требующему внимания члену. В голове пульсировала каким-то чудом оставшаяся в ней кровь. Он твердо, так же твердо, как-то, что он сейчас сжимал в руке, вознамерился избавиться от этого страшного морока и очиститься от скверны, которую вбил в себя его развращенный мозг. Возобновив прикосновения, он старался думать о другом — о светлой пышной груди с розовыми сосками, тонкой талии, которую так легко обхватить одной рукой, о пшеничных волосах, зажатых между грудью и предплечьем. Мягкая белая кожа, на которой так видны все следы страсти, оставленные его ртом и зубами, пахнет едва уловимо и сладко, как молоко. Робкие соски твердеют, наливаясь цветом от его прикосновений, словно разрешая продолжать. Он подминает хрупкое тело под себя, ложится на него, толкается и продолжает движения, ускоряясь, доводя до протяжных вскриков, зажмуривается, и…
Большие руки, твердые и горячие, берут его за пояс и одним рывком ставят на колени. Некто сзади пышет жаром, словно раскаленный докрасна металл. Прижимается и трется о незащищенный зад твердым естеством. Нежная кожа ягодиц отчетливо передает прикосновение каждой вздутой вены на крупном, пугающем размерами стволе. Ладонь давит на спину и поясница тут же бесстрашно прогибается навстречу.
Всё последующее происходит за одно мгновение. Сет опускает взгляд и не видит никого под собой. Только смятые простыни и его руки, впившиеся в ткань. И внезапно снова то распирающее, больно тянущее чувство, что он испытал в тот вечер на аукционе — что-то горячее одним точным толчком вторгается в него сзади. Сет стонет, вторя себе же из воображения, рука ускоряется. Дыхание, и без того неровное и частое, сбивается — он хватает ртом воздух между стонами, не в силах вздохнуть полной грудью. Некто сзади начинает движение, и его толчки, прокатывающиеся тугим наслаждением по всему телу, утоляют невыносимый зуд огня, который его терзал. Некто заполняет его собой при каждом грубом вторжении в тело. Внутри все горит и бьется притоком крови в такт сходящему с ума сердцу.
В воображении Сет оборачивается, улучив момент, чтобы увидеть того, кто так бесцеремонно обращается с ним, и встречается взглядом с синими, наполненными похотью глазами. Лицо скрыто в тени. Смуглая шея напряжена, на мощных руках перекатываются мускулы, когда он притягивает зад к себе и раз за разом таранит, заставляя скулить и выкручивать несчастную простыню в пальцах. Сет в ужасе открывает рот, но из него раз за разом вырываются лишь сладостные стоны. Гор укладывает его грудью на ложе, надавив ладонью на спину, и ускоряется, выбивая новые жалобные всхлипы из того, кто так сопротивлялся быть «принимающим».
Крик, который должен был быть криком сопротивления и отчаяния, превращается в громкий стон. Он брызгает на руку и смятую постель, прогнувшись в удовольствии настолько кратком, что оно не успевает занять даже половину тела. Сократившиеся к оргазме мышцы тут же отпускает, чтобы налить новой тяжестью неутоленного желания. Во второй раз это ощущение еще мучительнее — он словно срывается в последний момент, словно слышит фальшь в самой главной части песни, словно промахивается стрелой мимо цели. Хочется завыть.
Он обнаруживает себя в совершенно другой позе — лицом вниз, стоя на коленях. Вздыбленные соски касаются грубой ткани одного из покрывал, на котором красуются белесые капли. Тело продолжает гореть в ненасытном огне, которому всё время мало, и которое всё никак не удается потушить.
— Дядя? Вы звали? — слышится голос из-за занавески. Сет мгновенно вскакивает и переворачивается, приземляясь пятой точкой в гнездо. Его ведет от слабости и резкого движения, голова кружится. Слишком некстати была эта фантазия и теперь его появление. Но стоит отдать должное — ему хотя бы хватает ума не врываться в спальню, едва заслышав зов.
Как холодной водой его обдает понимание того, что сейчас произошло. В дебрях своей фантазии он совершенно забыл о том, что рядом еще кто-то есть. Он всё слышал, и принял его стон, — от этой мысли все тело покрылось мурашками, — за призыв. Как будто он ему сейчас понадобился.
Сердце тяжело билось где-то в горле. Сета разрывал стыд от такого неправильного, унизительного удовольствия. Хотелось провалиться сквозь землю, распылиться песком в пустыне. Хотелось поддаться этому удовольствию, несмотря на всё, что он думал о себе раньше. Хотелось хотя бы попытаться исправить то, от чего сейчас страдало его тело. Хотелось остаться одному. Хотелось почувствовать чужое присутствие рядом. Хотелось бить и кусаться, если он посмеет приблизиться. Хотелось ему отдаться.
— Н-нет! Не звал! — крикнул Сет дрожащим голосом и до боли в суставах смял пальцами на ногах простынь. Проклятье!
— Вы уверены? — в размытом свете лампады виднелась фигура, скрытая тканью. Кажется, он стоял боком, действительно не глядя внутрь комнаты.
«Какой хороший мальчик», — мелькнула в голове издевательская мыслишка. От нее к горлу подкатил комок, губы пересохли. Сет облизал их и подмял, словно кусая без зубов. От голоса все внутри сжалось и заскулило. Он посмотрел на себя — мокрого, по-прежнему дрожащего от похоти, такого жалкого и нелепого. Полоска ткани с набедренной повязки безнадежно съехала в сторону, открывая то, с чем он никак не мог справиться самостоятельно.
Решение было принято. Если от проблемы можно избавиться несколькими способами, нужно опробовать их все. Начиная с самого эффективного. Будь ты проклят…
— Зайди, — выдавил из себя Сет.
И, послушавшись дядю, Гор вынырнул из-за занавески. На этот раз он был обнажен больше обычного. На нем не было маски.
Запах роз смешался в горьковато-мускусным, хорошо узнаваемым ароматом. Лампада с уже почти догоревшей свечой мерцала, огонек изредка метался в своем предсмертном танце. Еще немного — и он совсем потухнет, погрузив комнату во тьму.
Гор облизал пересохшие губы. Дядя позвал его странным голосом, и он догадывался, почему, но не ожидал этого сейчас.
Когда дядя его выгнал, Гор решил зря времени не терять. До этого он заприметил большой бак дождевой воды, к которому обязательно собирался вернуться, чтобы смыть с себя дорожную и папирусную пыль. И вот, когда он почти закончил водные процедуры, его окликнули срывающимся голосом, и он, мокрый, стрелой метнулся на крик. Он был уверен, что его позовут позже, когда справятся с недугом сами, но судя по всему, борьба была в самом разгаре.
Сет полусидел, откинувшись на бесчисленные подушки. По ним разметались непривычно черные, почти смоляные волосы. Одна нога выпрямлена, вторая согнута и слегка наклонена к себе — как раз так, чтобы не было видно ничего, чего не стоит видеть чужим глазам. На щеках играет всё тот же румянец, губы приоткрыты и блестят от слюны — завидев Гора, он прикрыл рот, словно не разрешая самому себе что-то сказать. Широкая грудь тяжело вздымалась, словно он только что пробежал до Гелиополя и обратно.
Гор подошел ближе. В полутьме догорающего пламени он смог различить почти незаметную дрожь, бьющую дядю. Подбородок слегка подрагивал, кадык то и дело скользил вверх и вниз. И он молчал. Молчал и смотрел своим тяжелым, дурманящим, влажным взглядом, словно выпуская через него какой-то свой афродизиак. И Гор, как безвольный мотылёк, летел на этот взгляд — глубокий и черный, словно засасывающий его в удушливую пучину, туда, где пахнет розовым садом и похотью.
— Как вы себя?.. — начал было Гор, стараясь не думать о том, что так настойчиво лезло в голову. Он не допускал мысли, что дядя решит воспользоваться методом, что он ему посоветовал, и потому вел себя так, словно не ощущал изменившейся атмосферы. Гор протянул ладонь, чтобы коснуться лба Сета, но тот, приподнявшись на локтях от подушек, подставил щеку под пальцы, по-кошачьи потеревшись об его руку. Черные глаза смотрели неотрывно и маняще.
Сет повернул голову и поймал мокрыми губами большой палец. Коснулся его, обхватил подушечку и лизнул, продолжая гипнотизировать склонившегося над ним Гора. Прикусил острыми клыками, продолжая играться, и втянул глубже. Гор сглотнул. Такого он не мог представить даже в самых наглых своих мечтах и самых мокрых снах. В его понимании подобное должно было происходить после череды красивых жестов, ухаживаний, нежно и робко, как первое цветение юного бутона, и то, что происходило сейчас, пробирало до костей своей темной, тягучей развратностью. В тишине пустого дома, в котором до этого слышались лишь шорох папирусов и потрескивание пламени, влажные звуки рта раздавались с особой непристойностью.
— Дядя… Вам нужна моя помощь? — его вопрос прозвучал совершенно неуместно и глупо, особенно когда острый язык провел по всей длине пальца и поддел его кончик. Сет выпустил его изо рта, продолжая смотреть снизу вверх по-прежнему неотрывно. Между бровей залегла складка, словно он пытался что-то понять, глядя в его лицо, но похоть затмевала эти слабые попытки разума взять верх.
— Да… — Сет протянул руку и притянул к себе за пояс схенти. Гор поставил одно колено на край постели и уперся ладонью сбоку от него. Сет сдвинулся, поерзав сжатыми ногами, и продолжил, понизив голос до шепота:
Пухлые губы, блестящие при свете свечи, оказались совсем рядом. Темный взгляд скользил по лицу. Гор ощутил горячее, сладкое дыхание на своей коже. На это его выдержки не хватило. Он впился в них поцелуем, требовательно сминая и словно собираясь взять с них все прошлые разы, когда он мечтал, но не мог их коснуться. Обычно он хорошо умел с собой совладать, но сейчас все границы и барьеры, что он выстраивал при любом контакте с дядей, рухнули. Их в одночасье снесло бурным потоком, который так долго сковывала плотина благоразумия.
И он ответил. С готовностью раскрыл рот, встречая язык своим, и обвил руками за шею, увлекая вглубь мягких подушек, как сирена, заманившая глупого путника в свое логово. Гор обхватил Сета за пояс, продолжая целовать губы, совсем недавно плевавшие в него оскорблениями.
Воздуха перестало хватать. Сет отстранился и разорвал поцелуй, но Гор продолжал напирать. Теперь он изучал поцелуями лицо, переходил губами на шею, а Сет вжался в подушки и крепче сцепил объятия. Он навис над исходящим мелкой дрожью дядей, горячим и распаленным, мягко взял его за колено и отодвинул ногу в сторону, заставляя раскрыть себя в полной мере, и Сет послушно развел бедра для него.
Он и сам чувствовал, как плавится от прикосновений того, кого совсем недавно прогонял, того, кто без спросу приходил в беспокойном сне, того, кто пришёл к нему наяву по одному зову. То ли от недавних фантазий, то ли от чего-то иного, чему он не мог найти объяснения, его прикосновения казались знакомыми, но давным-давно забытыми. Его лицо, больше не скрытое под маской, вызывало странное чувство щекотного жжения где-то во лбу. Он уже видел этот прямой острый нос, густые брови, чувствовал этот взгляд, но не мог понять, когда. Его руки и губы касались там, где тело того просило, он предвосхищал его желания, и был настойчивым, но чутким. Как кто-то, кто его знал настолько хорошо, насколько он сам не знал себя, как кто-то, кто знал, как с ним обращаться.
Большая ладонь соскользнула с колена вниз, вызвав волну удовольствия, лизнувшую тело горячим приливом. Сет вздрогнул, раздвинув ноги еще шире и издав томный вздох. Он больше не сдерживался. В голове не осталось ни мыслей, ни образов, его терзавших — все происходило наяву, и он был весь здесь и сейчас. Решив отдаться удовольствию, он запретил себе думать о дурном — и это почему-то оказалось на удивление просто с того момента, когда племянник явился на зов. Когда он увидел Гора без маски, выходящего из темноты проема, всё изменилось. Он словно оказался в забытом полусне, который помнил неясно и фрагментарно, но этот сон был родным и знакомым, и то, что было сейчас, было всего лишь его продолжением — правильным и естественным, повторявшимся сотни раз до этого, но растворившимся в былых днях.
Твердые пальцы обхватили его член у основания, заставив издать новый вздох-стон. Это было чертовски, до безумия приятно, но совершенно не облегчало зуд, сидевший глубоко внутри. Тогда Сет, убрав руку с широкой спины, просунул ее между тел. Он взял Гора за запястье и потянул вниз, туда, где по-настоящему требовалось его внимание. В ответ Гор вновь припал к губам, вынудив упереться затылком в стену, и опустил пальцы, тут же находя нужное место. Он обвел мягкими подушечками пульсирующую точку, слегка надавил, вызвав приглушенный стон, но, неудовлетворенный подготовкой, плавно спустился вниз, целуя кожу на груди и животе.
Этого Сет не ожидал. Едва ощутив мокрое, теплое прикосновение снизу, слегка давящее и щекотное, он рвано выдохнул и схватил короткие волосы на затылке. Их длины, однако, хватало, чтобы впиться в пряди и попытаться прекратить это невыносимо смущающее действие, но Гор был сильнее — он взял его ноги под коленями и вжал в постель, вынудив развернуть бедра к себе в самом бесстыдном виде, и теперь Сет чувствовал себя беспомощной лягушкой, которую пожирает птица. Точнее, не пожирает, а настойчиво и жарко вылизывает, заставляя покрываться испариной от волн нарастающего удовольствия. Тело горело целиком, вплоть до кончиков судорожно сжатых пальцев на ногах. Звуки, разносившиеся по комнате от того, что делал с ним Гор, впечатывались в уши раскаленным клеймом, и даже громкие стоны не могли их заглушить. Непристойные, развратные, сводящие с ума звуки.
— Аааах… Мх… Хва… Хватит… Гор… — проскулил Сет, когда ставший твердым язык толкнулся внутрь, вынуждая стенки расступиться под его давлением. Поясницу тянуло от неудобной позы, внизу всё сводило до иступляющего онемения. Гор поднял на него лицо. В тусклом свете лампады его подбородок и губы блестели от влаги, синие глаза помутнели от вожделения и стали почти темными.
— Хватит… Давай дальше… — сумел проговорить Сет срывающимся шепотом. Ноги дрожали, низ живота скручивало какой-то сосущей пустотой, которая пришла на место невыносимого зуда. Он облизал вновь пересохшие губы и сглотнул, пытаясь вернуть себе голос. В ушах звенело от собственных стонов.
«Хорошо, что эта деревня заброшена», — подумал Сет, когда Гор поднялся над ним, встав на колени, и толкнулся средним пальцем в пульсирующее колечко мышц. Горло заболело от стона, который раздался в этот момент. Он притянул колени к груди, открывая Гору доступ, и тот, не медля, добавил еще один палец. Сет сдавленно выдохнул, посмотрел на него жалобным, почти умоляющим продолжать взглядом, и кивнул, показывая, что готов.
Пальцы заскользили по гладким стенкам, растягивая и подготавливая их к дальнейшему. Сет тяжело дышал — каждое движение, несмотря на повторяемость и ритмичность, отдавалось во всем теле гулким жаром. Каждое было приятным и точным. Когда пальцы проходили по чувствительному бугорку внутри, его пронизывало опоясывающее удовольствие, от которого брови у переносицы сами ползли вверх. Он таял от всего, что сейчас происходило, и это было совсем не похоже на тот люто пожирающий огонь, от которого он страдал последние сутки.
Гор поднял взгляд на дядю. Тот, раскрасневшийся, совсем как прошлой ночью, распластался под ним на кровати. Волосы спутались, часть прядей упала на лицо, но ему, кажется, это совсем не мешало. Черные стрелки расплылись от слез и пота, оставив подтеки на висках и щеках. Красноватые следы, оставшиеся от поцелуев, вели от шеи вниз узкой тропинкой. Он тяжело, прерывисто дышал в приоткрытые губы, томно глядя на Гора из-под опущенных век. За густыми ресницами блестели черные, со страстной поволокой глаза. Он и мечтать не мог, что когда-то Сет будет смотреть на него таким взглядом, и вот теперь он смотрел на него так, что в животе все крутило тугим узлом. Он раздвинул пальцы, растягивая жаркие мышцы, и с наслаждением отметил, как глаза Сета распахнулись, а сам он, подавшись бедрами навстречу руке, прогнулся, сладко и тихо застонав. В этом слабом стоне он различил слова.
— Мхн… Вставь… Вставь уже… Мне…
У Гора застучало в ушах. Не выполнить такую просьбу он не мог, тем более когда руки Сета, до этого придерживавшие ноги под коленями, спустились вниз, чтобы обхватить собственные ягодицы в призывном жесте, не имеющем других толкований. Блестящий и порозовевший проход приоткрылся. Сам Сет, видимо, не осознающий, насколько развратно он выглядит, смотрел на Гора, ожидая его действий. И действие последовало.
Его собственный член уже ныл. Напряженный, налитый кровью до отказа, он выпирал из-под белой схенти, пачкая ткань смазкой. Увлеченный дядей, он совершенно забыл раздеться. Гор одним движением избавился от последнего элемента одежды, обнажившись целиком, и приставил сочащуюся головку к ложбинке между ягодиц. Сет шумно выдохнул и чуть нахмурился, не получив желаемое в тот же момент. Он переложил ладонь удобнее, ближе к центру, будто для того, чтобы указать точное направление. Гор, исполняя желание дяди, подался вперед и вошел почти без усилия в тугой, сжимающийся проход.
Сет вздрогнул, словно пронзенный мечом, и судорожно выдохнул, впившись пальцами за колени Гора, так кстати оказавшиеся по обе стороны от него. Он уперся стопами в его грудь, пытаясь таким образом контролировать глубину проникновения, но это пока не было нужно — тот медлил, давая привыкнуть к новым ощущениям, и не торопился войти до конца. Гор закусил губу, наблюдая, как меняется в лице его строптивый дядя от постепенного проникновения, как жарко он смотрит, как тяжело дышит, и ему хотелось рвануться и войти одним движением, начать двигаться грубо и резко, выбивая слезы из глаз и захлебывающиеся стоны из опухших от укусов губ, сделать так, чтобы он плакал от удовольствия и просил только больше, сильнее, глубже, просил и кричал его имя раз за разом… Но всё это будет позже.
Сдержав себя, Гор плавно вошел до конца, раздвигая податливые, но тесные стенки внутри. Сжимало, словно в тисках, обдавало жаром. Потребовались недюжинные усилия, чтобы не поддаться этой узости, охватившей его, и не кончить сразу же. Сет под ним притих, в немом стоне приоткрыв рот и распахнув ресницы. Он раскинул руки по обе стороны, вцепившись в подушку так крепко, что на запястьях выступили жилы, а ноги развел широко в стороны, и теперь Гору ничего не мешало стать еще ближе к нему. От вида дяди в таком смятении что-то начинало колоть в груди. Он лег сверху, вдавив его собственным весом в постель, и Сет тут же обхватил его за плечи. Горячее, дрожащее дыхание прошло над ухом, опалив жаром. Он сделал движение бедрами назад, чтобы потом снова толкнуться вперед. Сет протяжно застонал и вцепился ногтями в плечи.
— Хорошо… Хорошо, Гор… — донеслись до него еле связанные друг с другом слова. Они шептались горячо, сбивчиво, прямо в ухо. Гор снова отвел бедра назад и толкнулся вперёд.
В глазах потемнело. Он двинулся назад и снова вперед со звонким шлепком кожи о кожу. Сладкий стон, просящий о большем, саднящая боль в лопатке. Снова медленно назад и резко вперед. И снова, и снова, и снова…
Ощущение времени притупилось, но свеча в лампаде уже почти догорела и светила зыбко и блекло. Сет плохо понимал, сколько пролежал вот так, распластанный, под горячим, вдалбливающим в постель телом. Не осталось ничего, кроме сводящего внутренности удовольствия. Он потерял голос, стоны из звонких и протяжных превратились в хриплые и сорванные, в горле саднило. Но он не остался в долгу — спина Гора должна была саднить не меньше.
Сначала он задохнулся, ощутив первое проникновение. Ему даже показалось, что ничего не получится — этот монстр не войдет в него, разорвет, не влезет. Мышцы свело от сладкой, тянущей боли, почти сразу сменившейся еще более сладким удовольствием. Внутри него раз за разом толкалось горячее и большое, заполняя собой без остатка, и пожар, съедавший изнутри злым пламенем, словно становился ручным и начинал не сжигать в пепел, а согревать. Он сжал ладонь, которую держал в своей, — пальцы переплетены плотно, отчаянно прижаты друг к другу, — чтобы немного прийти в себя.
Разведенные в стороны ноги устали и начали затекать. Сет их свел, коленями поймав Гора под ребрами, без слов прося замедлиться, и тот, пусть не сразу, но понял его. Он навис над ним на вытянутых руках, вопросительно заглядывая в глаза.
Сет кивнул вниз, где на внутренней стороне бедер на каждой ноге красовалось по большому натертому пятну. Гор взглянул туда, куда ему указывали, понимающе кивнул и аккуратно поднялся с него, сев между ног. Внутри стало слишком свободно. Сет поерзал и свел колени перед собой. Нахмурился. Хотелось его обратно тут же, немедленно, но племянник не торопился, зачем-то рассматривая его в полутьме. Тогда Сет большим пальцем слегка пихнул его в живот, но промазал и задел горячую головку. Гор будто очнулся и ухватил дядю за стопу. Пальцы прошлись по нежной коже, и Сет вздрогнул — щекотно. Гор скользнул рукой выше к колену, подхватил под ним и, склонившись, поцеловал мягкую ямку сбоку. Провел ладонью обратно, и, переложив его ногу в другую сторону, повернул на бок. Сет повиновался. В том, чтобы слушаться его в этот момент, было что-то правильное и естественное.
Теперь он лежал полубоком, упираясь ноющим членом в подушку под собой. Глаза щипало. Без чувства заполненности его снова начинало сжигать пожаром, и он мысленно торопил нерасторопного, бестолкового племянника, но таким он казался только в его восприятии.
Он прижался к дяде со спины, пропустив руку под его головой. Сет мгновенно пристроился на нее щекой, прижавшись теснее. Между ног оказалось что-то горячее, мазнувшее по коже липкой влагой. Большая ладонь легла на его бедро, заставив надавить пахом на мягкую ткань под собой. Палец примял ягодицу, раздвигая, и в следующий момент Гор медленно протолкнулся внутрь. Сет протяжно, тихо застонал, прогнувшись в спине, но его тут же удержала на месте рука, обхватившая его поперек. Другая рука, лежавшая на бедре, скользнула ниже по ноге и уложила колено на подушку, подмятую дядей. Плеча мягко коснулись губы. Теперь он мог войти глубже.
Ощущения стали другими. Острее, чувствительнее. То ли от угла, с которым Гор входил в него, то ли от размеренного, четкого темпа, то ли от давления горячего тела сзади, но внутри всё постепенно немело. Он словно нашел какую-то особую точку, в которой с каждым движением накапливалось удовольствие, готовое вот-вот выплеснуться. Окончательно поддавшись этому чувству, Сет прильнул к груди Гора, обернув к нему лицо — мокрое, с прилипшими ко лбу черными прядями, с затуманенными похотью темными глазами. Он вцепился пальцами в смуглую ладонь, державшую бедро так крепко, что оставались покрасневшие вмятины, прижался всем телом, когда тот в очередной раз вошел до конца. Сет простонал в приоткрытый рот, глядя на Гора, принимая всю длину, и Гор, не вытерпев, схватил его за лицо и впился поцелуем.
Зажатый в сильных руках, неспособный даже немного отстраниться, Сет позволял беспощадно сминать свои губы и жадно водить руками по горящему, чувствительному телу. Чужая ладонь хватала бедра и бока, оставляя следы от впившихся пальцев, сжимала грудь, давила на болезненно торчащие соски, пробивая прикосновениями маленькие разряды молний, и каждая неслась вниз, в единую точку где-то глубоко внутри. И он всё это позволял — сам отдавался этим широким ладоням, жадным поцелуям, ужесточившимся толчкам, заполняющим его так глубоко, так хорошо утолявшим терзавшее животное желание.
Это было почти невозможно терпеть. Каждый толчок приближал его к финалу. Пульсирующая точка внутри начинала разрастаться, постепенно захватывая всё больше пространства. Разорвав поцелуй, он горячо выдохнул и сбивчиво, путанно зашептал, отклонившись от губ племянника:
— Да, да… Хорошо… Вот здесь… Здесь… Сильнее…
Движения стали резче и чаще. Шлепки ускорились, подгоняемые влажными звуками и короткими, обрывистыми стонами.
Вдруг по телу прошла леденящая, колкая волна. Сет протяжно застонал, подавшись назад и до упора насадившись на член. На животе, груди и подушке под ним расцвели белесые теплые кляксы.
Его пробрала мелкая дрожь. После всех неудовлетворительных попыток, слабых, как рябь на мелкой речушке, пробивший его оргазм казался свирепым потопом, сносящим все на своем пути.
Гора опоясала безумная, сдавливающая пульсация, и он в ответ сжал Сета в объятиях, замерев в нем и уткнувшись лбом в мокрый затылок. Дыхание сбилось, и сам он был готов вот-вот кончить следом, но он оттягивал, как мог. Казалось, что если это произойдет, то вся магия момента закончится, словно это был сон — один из тех, к которым он уже привык, и которым никогда не было суждено сбыться. Он никогда не думал, что его непокорный дядя будет жаться к нему так отчаянно, так доверчиво, так… Страстно. Он стиснул Сета, не желая отпускать, и поцеловал в шею, напитываясь моментом и его едва уловимым запахом. Тот тяжело дышал и не сопротивлялся нежности, которую, кажется, не замечал.
Прошло несколько мучительно долгих секунд, прежде чем спазм, предвещавший скорую кульминацию, отпустил. Дядя лежал в его объятиях, не пытаясь вырваться и отстраниться, восстанавливал дыхание и по-прежнему гулко пульсировал. Гор потерся носом об ухо и поцеловал распаренную кожу за ним. На губах остался сладковатый привкус.
Потушенное было пламя вновь дало о себе знать, несмотря на недавнюю разрядку. Вернулся теребящий, тугой, пока что слабый зуд, усиливающийся с каждой секундой. Надеясь унять его, Сет двинул бедрами, проскользив по члену вперед, будто норовя соскочить, но тут же толкнулся обратно с тихим вздохом. Щека, скрытая разметавшимися, спутанными прядями, пылала. Этого всё равно недостаточно.
Гор привстал на локте. Нельзя терять контроль над ситуацией. Дядя застал его врасплох, едва не заставив кончить за одно непредсказуемое движение, а он не хотел завершать так быстро. Мгновение было слишком прекрасным, чтобы дать ему так быстро пройти.
Мягко взяв дядю за пояс, он перевернул его на живот, подмяв подушку под ним так, чтобы бедра приподнялись под нужным углом. Сет устроился удобнее, съехав немного вверх, чтобы напряженные соски не касались обивки, и выставил локти для опоры. Он все еще мелко дрожал, и Гор это хорошо чувствовал. В этот момент он казался уязвимым и хрупким даже несмотря на развитую мускулатуру, силу и жуткий характер. Всё это осталось где-то за пределами постели, заброшенного дома, далеко от забытой богами и людьми деревеньки. Здесь и сейчас был другой Сет, которого вряд ли видел кто-либо за целую вечность. И этот Сет сейчас принадлежал только ему одному.
Пульсация утихла вместе с дрожью, завершившись последними глухими ударами. Гор лег на него сверху, вжимая своей тяжестью в постель, как теплое одеяло. Ему хотелось сполна прочувствовать этот момент близости, когда дядя позволяет ему касаться его сразу везде, лежать на нем вот так, когда он терпит руки на своем теле и губы на шее и плечах. Он покрывал его спину поцелуями, пока имел возможность. На языке оставался солоновато-сладкий вкус свежего пота. Разгоряченная кожа податливо проминалась под зубами, запечатляя следы. Дядя в ответ на это лишь слабо постанывал, но не протестовал, — он отклонил голову вниз, обнажив ему шею. Пряди волос сползли, словно приглашая оставить еще больше следов на белой коже. Хотелось присвоить его еще сильнее и всеми доступными способами. Гор двинул бедрами, плавно и медленно проталкиваясь сквозь сжимающий, горячий проход. Разработанные мышцы поддались легко, тут же обхватив плотным кольцом.
В животе снова стало горячо и тесно, и Сет сдавленно простонал, закусив губу. Сердце высоко и сладостно бухало. В голове всё ещё было пусто. Тело звенело гулкой пустотой после оргазма. Его накрыло горячей приятной тяжестью, и сопротивляться этому он не просто не мог — не хотел.
Плавное, медленное скольжение казалось ему издевкой. В такой позе, подпираемый снизу подушкой, с поднятым задом, ощущения стали ещё острее, и он чувствовал каждый миллиметр чужой кожи, каждую вздутую от возбуждения вену. Движения вглубь и обратно казались бесконечными, и он судорожно вздохнул и дёрнулся, когда Гор неторопливо в него вошел до конца, задев чувствительное место. Заметив это, племянник наклонился к его лицу и оставил едва ощутимый поцелуй на мокрой щеке. Он ткнулся лбом в его висок, остановившись и как бы давая передышку. Гор и сам тяжело дышал. На коже оставалось его сбитое, горячее дыхание. Вдруг Сет отчетливо понял, что тот старается ради него.
Он обернулся и увидел лицо Гора в самой близости. Сбитые и спутанные волосы мешали обзору, и он нетерпеливо дернул головой — его тут же повело, но и сквозь них он смог разглядеть того, кто был над ним. Длинные ресницы опущены, черные прядки взмокли и местами прилипли ко лбу. Губы приоткрыты и обкусаны, свежие следы от зубов влажно поблескивают в полутьме. Капля пота сползает по виску, на котором вздулась и пульсирует от напряжения венка. И он старается сделать ему хорошо. Очень старается.
Гор приподнялся на руках и снова плавно вошел до упора, не замечая, каким взглядом на него смотрят снизу. Он сосредоточился на поддержании ритма, и был не совсем готов к тому, чтобы его схватили за шею, притянули к себе и требовательно, горячо впились в губы.
Он сбился со своего темпа, тихого и размеренного, и лег сверху, поглощенный этим поцелуем. Это было неожиданно. Дядя не отпускал его, крепко держа за шею, и целовал его глубоко и мокро, настойчиво толкаясь языком вглубь рта, и так же тягуче и плавно, как его движения внизу, будто повторяя за ним. Гор возобновил движения, заставив Сета простонать в поцелуй. Он опасался, что тот снова ускользнет, стоит пошевелиться, но Сет остался и только сильнее стиснул его шею, впившись пальцами во влажную кожу, и упорно продолжал ласкать его язык своим. Разрешение было дано. И поцелуй продлился, долгий, связывающий и нежный.
Время остановилось. Воздух раскалился и превратился в густой, тяжелый дурман, сделав все вокруг зыбким и неверным. Все, кроме их двоих — сплетенных между собой, жадных друг до друга. Во тьме пустующего дома раздавались лишь тихие вздохи, едва слышимые стоны, мягкие шлепки кожи о кожу и прозрачные, рассекающие тьму голоса.
Сет уперся локтем в грудь нависшего над ним Гора и поднялся на дрожащие колени. Не обращая внимания на молчаливое замешательство племянника, не дав ему задать вопрос, он подался назад и вжался ягодицами в пылающие бедра. Медленно потянулся вперед и снова резко назад, выбив глухие стоны теперь у Гора. Он обернулся, сквозь спадающие пряди бросив темный взгляд на племянника, которого, похоже, застал врасплох. На его смуглом лице отразилась растерянность и глубокое, пробирающее удовольствие.
Теперь он вел сам. Скольжение стало гладким и легким благодаря теплой, липкой влаге, которую оставил в нем Гор. Было что-то безумное в том, чтобы получать удовольствие от каменной твердости внутри, чувствовать, как стенки расступаются под ее давлением, но это происходило именно с той силой и резкостью, как ему было нужно. Горло устало и саднило, губы, стертые и покрасневшие, пересохли, но он не мог и не хотел останавливаться. Было слишком хорошо. Лучше, чем пьяный угар, лучше, чем выигранная битва, лучше, чем последний вздох соперника. Подушка осталась под животом, уже дважды или трижды испачканная его семенем и пару раз чужим — он перестал считать, сколько они заканчивали и начинали вновь. Локти уже покраснели от натертости. Он раз за разом насаживался на член, с удовлетворением отмечая, как непросто племяннику сопротивляться тому, чего Сет добивался.
Сначала Гору показалось, что дядя устал и хочет прекратить. Его локоть больно уперся в мягкую мышцу, задев сосок. Но в следующий момент он увидел то, что вряд ли когда-то сможет забыть, даже если станет богом.
Под ним изогнулась бледная спина, напоминающая цветущее маковое поле от следов поцелуев. Разведенные, мокрые от смазки и пота ягодицы поблескивали в полутьме, открывая ему вид на собственный член, пронзающий податливое, растянутое колечко. Оно туго сжималось, принимая его в себя с каждым толчком, едва заметно краснело и плавно съезжало вниз, но только для того, чтобы вобрать целиком вновь, дойдя до упора со звонким шлепком. Стоны раздавались в ушах томным эхом.
Это было слишком. Слишком горячо и слишком развязно. Слишком даже для неизвестно какого по счету раза. Внизу гулко заныло от мгновенно отяжелевшего удовольствия, просящего вновь излиться внутрь. Дядя снова соскользнул, оставив мокрый след на туго натянутой коже, и толкнулся обратно под другим углом, протяжно и громко застонав.
В ушах зазвенело от невыносимой похоти. Гор крепко схватил дядю за бедра и притянул рывком к себе, не пытаясь церемониться с тем, кто не церемонился с ним. Он ускорился, вбиваясь в него, и всего за несколько глубоких и резких толчков снова излился внутрь, до боли сжав мелко затрясшиеся от очередной глушащей волны удовольствия белые бедра. В глазах заискрило. Обоюдная волна пульсации раздалась по телам, сделав их единым целым. По темноте пронесся одновременный протяжный стон, принесший за собой тишину и тяжелое дыхание. И снова тихий, почти робкий, шлепок.
…Тугие толчки сзади продолжались, ускоряясь, замедляясь, вдалбливаясь глубже и снова сменяясь частыми и поверхностными — всё по его желанию. Его брали грубо и жестко, заставляя вскрикивать в особенно острые моменты удовольствия, его брали нежно и бережно, когда ощущения становились слишком пронзительными. Его тело покрывали поцелуями более жаркими, чем полуденное пустынное солнце, ласкали так, как не умела ласкать даже родная стихия. И он не хотел это заканчивать.
В поплывшей памяти то и дело всплывали слова о «принимающем», и теперь Сет в полной мере прочувствовал, каково быть им. Он принимал то, что с ним делали ставшие властными руки, он принимал бесконечные жадные поцелуи, отпечатывавшиеся красными пятнами на белой коже, принимал в себя его целиком так, что для сосущей пустоты не оставалось места. И просил еще.
Несмотря на усталость, остановиться они не могли. Тела двигались сами как заведенные, не осознающие предела своих возможностей. Едва заканчивался один круг, начинался другой — и то это была просьба Сета, вновь отодвигающего рукой ягодицу, смотрящего на Гора из-за плеча с плохо скрываемым желанием, то сам Гор, не в силах стерпеть очередное случайное прикосновение, продавливал себя внутрь податливых мышц, и все начиналось заново: сбитое дыхание, томные вскрики, переплетенные пальцы и слившиеся воедино губы.
Постель пропахла розами и терпкой горечью. Мокрые от пота и спермы простыни были взбиты и скомканы. Разбросанные по всей комнате подушки валялись павшими свидетелями ожесточенного боя, в котором не было проигравших — лишь победители.
В окне задребезжал розовый рассвет, медленно озаряя комнату светлой дымкой. Двое лежали друг напротив друга, выдохшиеся и измученные. Сет аккуратно касался пальцами лица Гора, словно изучая его заново, трезво и спокойно. Густые брови, синие глаза с лисьим разрезом, ровный нос, острый кончик которого был зацелован до покраснения, губы в мягкой, спокойной улыбке. Это все напоминало ему о чем-то, но он всё никак не мог понять, о чем, и почему его лицо кажется ему таким знакомым, словно он сотню раз так смотрел на него вблизи, и знал каждую ресничку, каждое движение губ. Гор обнимал за пояс, прижимая животом к своему, то и дело целуя куда придется. Сет не оставался в долгу.
В голове прояснилось. Жар, терзавший последние сутки, спал, и теперь он мог напитаться этим моментом родственной близости. Барьеры, сковывавшие его, рухнули в эту ночь, разнесенные по кирпичику до основания. Он снова мог доверять, находясь в теплых и надежных объятиях. Он больше не был один на один со своей бедой. И он знал, что это не останется в ночи и не закончится с восходом солнца.
— Как вы себя сейчас чувствуете? — наконец подал голос Гор. Слышать стройную речь было непривычно — в последние часы диалог выстраивался лишь междометиями. Он поднял руку к лицу Сета, убрал выпавшую прядь за ухо и обнял ладонью, положив ее на щеку. Сет, чуть повернув голову и поцеловав запястье, хриплым голосом ответил:
— А как я могу себя чувствовать после такого?.. Зад болит, — неожиданно даже для себя признался он.
— Кажется, я брал с собой подходящую мазь… — начал было Гор и попытался встать, но Сет удержал его, дернув за руку обратно в постель.
— Не надо. Всё завтра. Останься тут.
Гор послушно лег на место, снова обняв его за пояс. Пальцы принялись выводить узоры на пояснице, что здорово облегчало тянущее, ноющее чувство внутри.
— Кажется, вам стало лучше, — Гор прижался губами ко лбу Сета. — Больше не обжигаете. Хороший знак.
— Мне правда стало лучше, — проговорил Сет, проводя пальцем по спинке острого носа напротив. — Иногда ты даешь не бестолковые советы.
И, не сдержавшись, щелкнул его по носу. Гор чуть сморщился и улыбнулся, глядя на Сета так, что ему стало неловко и трепетно от нежности, исходящей от него.
— Это хорошо. Я рад быть для вас полезным.
— Если честно… — Сет посмотрел на белый потолок, по которому полз зыбкий луч пробуждающегося рассвета. Усталость начинала побеждать, веки тяжелели, и сил на упрямство уже не было. — Мне полегчало после второго захода. Остальные были не обязательными.
Гор приподнялся на локте, словно услышав нечто невообразимое. Он навис над Сетом, а тот расслабленно перевернулся на спину, словно кот, подставляющий живот для почесываний. Гор же, напротив, выглядел озадаченным, недоверчиво заглядывая в глаза, словно пытаясь найти в них ответ.
Сет поджал губы, чтобы не рассмеяться от выражения его лица. Гор был слишком забавным в попытке сопоставить очевидное. Рвано и насмешливо фыркнув, Сет повернулся к нему спиной, подложив согнутую в локте руку под голову и удобно устроившись вблизи теплой груди.
Тот еще какое-то время повисел над ним темной скалой, будто всё еще ожидая ответа, но Сет уже закрыл глаза. Ему было хорошо. В голове роились перепутанные мысли, но их сдавила тяжелая усталость. Он подумает обо всем завтра. И о рухнувших стенах, и о доверии, и о нем. И о них. Страсти улеглись, он был удовлетворен и спокоен, и медленно отходил ко сну в тепле чужих рук, снова обнявших его со спины.
Комнату залил бледный утренний свет. Двое спали в заброшенном доме глубоким и крепким сном, не зная ничего, что будет завтра. Ничего, кроме того, что завтра останутся вместе. И того, что завтра придется поменять белье, пропахшее горько-сладким ароматом.