Не открывай глаза

За копирование/распространение без указания авторства и ссылки на оригинал ОНИ придут за тобой

Они выползали ночью, когда город погружался в тревожный сон. Под жёлтым светом фонарей они скользили по трубам, липли к стенам, бесшумно патрулировали опустевшие улицы и заполняли собой всё пространство, делая ночь ещё темнее.

Они рыскали по подворотням, заглядывали в окна, стучались в двери и просовывали свои гладкие лица в приоткрытые ставни, если такие находились. Они бесконечно искали, петляли по улицам, напрягая острый слух, надеясь услышать тот самый глухой и трепетный звук, принюхиваясь, вдыхая прохладный ночной воздух в ожидании того единственного запаха, который был нужен. И если находили, город об этом узнавал.

Они искали влажный блеск глаз, и даже створки окон, которые закрывали с наступлением темноты горожане, не были для них серьезным препятствием – они всё равно проникали внутрь, если чуяли искомое.

А искали они то, чего были лишены сами – они искали глаза, живые и умные, упругие белые яблоки в черепах людей. Они искали их, одержимые тяжелой завистью к зрящим, словно те были виновны в их слепоте. Они рыскали от дома к дому, от окна к окну, выискивая тех, кто был достаточно безрассуден или глуп, чтобы держать глаза открытыми с наступлением ночи.

Это было главное правило города – закрывать глаза, когда на улицы опускались сумерки. Тогда в фиолетоватых от неба переулках начинали маячить неясные тени – предвестники приходящих ночью. Они молчаливо, слепо провожали идущих домой людей, а те прикрывали глаза ладонью — ведь ночь еще не наступила, и они были вправе пользоваться зрением, но горе тому, кто взглянет на улицу, когда за горизонтом скроется солнце. Тогда они, безглазые, жестокие они, придут к несчастному, и соседи услышат полный ужаса крик – и зажмурятся лишь сильнее, зажимая глаза детям, еще не способным понять простые правила жизни в этом городе, молясь, чтобы предательский нервный тик не заставил подняться сомкнутые веки.

Ведь они услышат, они узнают. Они все узнают, потому что чуют запах слез и способны прийти за ним, как ищейки. Они все узнают, потому что слышат шелест ресниц так же отчетливо, как соседи слышат за стеной крики. И некуда было деться от ночных патрулей безглазых, и если наступала тьма, она всегда была полной.

Жители научились жить наощупь. Они изучили собственные квартиры до последнего уголка, чтобы передвигаться во тьме без зрения. Они убирали вещи на дальние полки, расширяли проходы, жили на кончиках пальцев, чтобы никогда не открывать глаза – даже от животного страха. Они привыкли. Привыкли, что с наступлением темноты глаза становятся врагами.

Но даже с закрытыми глазами ощущалось их присутствие. Воздух тяжелел и становился липким, как в жару. Они шорохом скользили по стенам домов, заставляя вздрагивать добровольно ослепленных на ночь, но скрывались и не трогали их.

Иногда они пробирались в дома лишь для того, чтобы позабавиться. Они подползали к временно незрячему, но по глупости или самонадеянности не спящему с наступлением темноты, и начинали нашептывать. Они шептали, что нет ничего страшного в том, чтобы открыть глаза, что на самом деле все их открывают тайком, просто никто не признается; что другие тоже устали жить в страхе, что освободиться от него легко — всего лишь надо совершить небольшое усилие. Всего лишь нужно не дать страху себя ослепить.

И если человек был настолько глуп, чтобы поверить в этот шепот, соседи вздрагивали от его последнего крика. И зажмуривались лишь сильнее, проклиная того, кто кричал и этим пугал им детей. И злорадствовали, что в эту ночь кричат не они сами.

Проще всего было незрячим от рождения. Они не рисковали. Со временем их становилось больше — любящие родители собственноручно выкалывали младенцам глаза, чтобы обезопасить их от страшной участи. Это был единственный способ уберечь их, ибо полумеры не помогали — даже под плотными повязками им было слышно, как смыкаются веки.

Другие, устав от страха, сами избавлялись от неудобства. Молча, добровольно они отказывались видеть вовсе. Они лишали себя солнечного света, лиц любимых и близких, они отказывались от рассветов и закатов, которыми когда-то славился их прекрасный город. И так в нем становилось все больше слепцов.

Некогда дружный город раскололся. Одни, ослепшие, приняли новые правила игры и требовали этого от других. Другие же продолжали прикрывать глаза ладонью в сумерках и добросовестно держали глаза закрытыми по ночам, надеясь, что однажды это закончится. Их было все меньше с каждым годом, прошедшим с появления первой тени на улицах, но они были. Днем они узнавали своих, не отчаявшихся, среди тех, кто отказался от этой возможности. Хотя бы днем они были в безопасности, потому что ослепшие товарищи, коллеги и родственники не могли их видеть.

Но все одинаково застывали от страха с приходом ночи. Пусть ослепшие больше не переживали за себя, но боялись за своих любимых. И иногда от страха они начинали ненавидеть своих любимых за то, что те заставляют их бояться снова.

Когда слепые стали большинством, тени изменились. Они больше не подходили к домам ослепленных, потому что те уже жили по их правилам даже днем, но облепляли дома тех, кто сохранил способность видеть. По ночам они запускали длинные языки в щели закрытых створок и шептали о том, как хорошо больше не бояться. Как хорошо, когда не нужно переживать. Неудобства от перехода временны, но все привыкнут, и мир станет как прежде. Кроме глаз есть столько прекрасных органов чувств. Люди могут слышать голоса любимых и наслаждаться музыкой, они могут чувствовать тепло солнца и нежную прохладу ветра на коже, они могут чувствовать ароматы цветов и свежей выпечки. Чтобы жить полноценно, глаза не нужны. Глаза — предатели. Глаза видят грязь. Глаза замечают лишь дурное, глаза расстраивают своих обладателей. Слепота — это выбор по-настоящему смелых и умных людей. Слепота — это добродетель. Слепота — это красиво.

Ослепленные тоже слышали эти речи, а потом повторяли их днем. Они разносили это по школам, по своим мастерским и кабинетам. В лавках появились заманчивые альтернативы настоящим глазам — стеклянные шарики разных цветов, блестящие, сверкающие драгоценными камнями и всеми цветами радуги. Они соблазняли сомневающихся своей красотой. Заменившие глаза на искусственные хвастались своими коллекциями, собранными на ощупь — они различались гладкостью и огранкой материала, заменяющего радужку. Дети начали просить родителей о таком подарке на день рождения — они тоже хотели быть красивыми, даже если этого не было видно. Спрос был. И рос с каждым днем.

Теперь незрячие перестали бояться. Они начали жить в удовольствии и спокойствии. Крики боли по ночам раздавались все реже. А если крик все-таки и раздавался, он больше не пугал — он вызывал усмешку. Сами виноваты. Давно пора было привыкнуть к новому миропорядку. “Естественный отбор” — говорили обладатели новых искусственных глаз.

Но остались и те, кто старался сопротивляться. Ослепленных стало больше, но у них еще остался слух. Слух тени отобрать не могли, ведь именно через него влияли на самых ведомых из горожан. И те, у кого еще осталась смелость, заговорили громче.

Они говорили так, чтобы их услышали даже на окраинах. Они устраивали пикеты с громкоговорителями, перехватывали радиоволны, пели песни, прославляли смелость и язык. Они призывали вернуть себе право, данное с рождения, но лишь смущали тех, кто уже от него отказался в обмен на безопасность. Они, безрассудные, сами накликали на себя беду.

Те, кто трясся от страха, были злы на их крамольные речи. Прошло несколько лет, и страх стал новой кровью города, которая питала все его артерии. Он стал естественной частью жизни, новой реальностью, спорить с которой так громко могли позволить себе лишь самоубийцы и бессовестные смутьяны.

Когда участники сопротивления начали пропадать, улицы осклабились злорадством. Никто не знал, что с ними происходило. Редкие крики по ночам уже никого не беспокоили. По ним не скучали и не оплакивали их пропажу, ведь вместе с ними исчезал надоедливый тревожный шум.

Город жил своей жизнью. Люди научились обходиться без глаз — теперь всё, чего нельзя увидеть, можно было описать. Телевизоры постепенно исчезли, и им на смену пришли повсеместные радио. Город гудел больше прежнего. Теперь тишина стала исключительно ночной — тени все еще рыскали в поисках тех, кто решается открыть глаза, и им нельзя было мешать шумом.

В те дни особенным спросом стали пользоваться глашатаи и сказители. Они собирали вокруг себя толпы, которые жадно слушали каждую новую историю. Истории о глупцах, не доверявших высшим силам, отвергавших новое всеобщее благо и поправших саму идею великого объединения граждан. Жители слушали, гладили свои новенькие, гладкие глаза, кивали и на ощупь расходились по домам, когда представление заканчивалось.

Но о пропавших смутьянах не забыли. Их наследие, их крамольные речи, их примитивные, пещерные идеи о зрении витали среди горожан тихим мороком шепотков, как ядовитый газ. Хотелось закрыть уши, чтобы никогда больше не слышать этих сомнений. Самые совестливые, бдящие за порядком граждане жаловались властям на тех, кто позволяет себе вполголоса сожалеть или вспоминать о прошлом. Они были услышаны.

Теперь сказители могли говорить только в специально отведенных для этого местах. Шепот был строго запрещен не только в ночное время, но и вообще. Тихий голос стал маркером сомневающегося или предателя. А с предателями разговор был очень коротким.

Меры были признаны крайне эффективными. Тени перестали появляться каждую ночь.

Через несколько месяцев после первого очищения от предателей город объявил особую церемонию. В тот праздничный день было по-особенному шумно и весело. Гремела музыка, надрывались громкоговорители и рупоры на столбах, визжали колонки. В полной темноте, но ощущая жар и твердость тел друг друга, горожане собрались у сцены, на котором стоял последний зрячий предатель. Патруль добровольцев выловил его в собственном доме, когда он плакал настоящими слезами и не хотел расставаться со своим пережитком прошлого.

Но в честь того, что он был последним, отчаявшимся и загнанным в угол, тени помиловали его, дав понять всему городу, как они на самом деле любят своих разумных, всё понимающих людей. Под громкие фанфары и стук каблуков о деревянный пол подиума ему вынесли самые красивые, самые дорогие искусственные глаза от лучшего мастера города и специальный маленький ножичек с закругленными краями, которым он самостоятельно должен был освободить место для них.

Всё прошло быстро и весело. Улицы залились торжественным улюлюканьем, едва стоило тяжелым каплям удариться о сухие деревянные доски сцены. Этот последний глухой стук стал символом завершившихся перемен и наступления новой, беззаботной, свободной от страха жизни.

Горожане разошлись по домам, унося с собой непринужденный, радостный щебет о том, что они будут есть и какие истории планируют послушать по радио. Кто-то пел, кто-то смеялся, кто-то декламировал стихи о победе нового над старым, и им хлопали в ладоши и заливались одобрительным гоготом.

Теперь можно было шутить, острить, вспоминать былое как пройденный этап и не искать предателей и смутьянов, выступающих против прогресса. И люди пользовались этим, пытаясь избавиться от всего внутреннего напряжения, накопившегося за годы борьбы со зрячими. Теперь можно было притворяться ими, изображать их риторику и прибедняться, зная, что ничто не вернется вспять.

Город слышимо, ощутимо вздохнул с облегчением, в один момент избавившись от страха, к которому уже так привык. Жители и сами не понимали, насколько отвыкли не бояться, и теперь не могли поверить, что все действительно закончилось. В эту ночь впервые не было тихо, и тут и там гремели шумные вечеринки в честь последнего ослепшего, ставшего героем.

На следующую ночь из домов тех, кто кричал и радовался громче всех, раздались страшные вопли, как в самый первый раз, когда в городе появились тени. Жители узнали их по голосам и спрятали свои собственные. Страх вернулся с новой силой.

С этого дня в городе стало по-настоящему тихо.