Эксперименты, которые изменили технологии

Привет! Меня зовут Саша Журавлев. Я основатель и управляющий партнер фонда Mento VC. Мы инвестируем в технологические компании на ранних стадиях в США, Великобритании и Израиле.

Недавно я наткнулся на текст Анны-Софии Лесив*, который неожиданно точно совпал с тем, о чем мы часто говорим внутри фонда и в разговорах с фаундерами. Этот текст про одну важную фундаментальную вещь — про то, как на самом деле появляются технологические прорывы и из какого процесса они вырастают задолго до теорий, стратегий и больших планов.

*Анна-София Лесив — инвестор в Humba Ventures, исследователь и автор. В своих текстах она рассматривает технологии не как набор продуктов, а как систему мышления. Много пишет о том, как технологии влияют на общество и как мы сами воспринимаем технологии, включая вопросы технологической грамотности и морали.

Анна рассуждает о важности экспериментов, проб и ошибок как о недооцененной, но очень важной части прогресса. О людях, которые долго собирают, чинят и пробуют, не имея четкого плана и не зная, к чему именно это приведет. Именно в этом промежутке, между абстрактной теорией и реальной практикой, чаще всего и рождаются идеи, которые потом меняют целые отрасли.

Мне этот текст показался особенно актуальным сейчас, на фоне того, как развивается AI и технологии в целом. Инструменты стали доступнее, экспериментировать стало дешевле, а порог входа заметно снизился.

На этом фоне все отчетливее видно, что решающим фактором становится не скорость исполнения, а способ мышления. Умение пробовать, задавать вопросы и замечать новое там, где пока еще нет четких ответов.

Прогресс начинается не с теории

Мы привыкли рассказывать историю науки в линейной логике: сначала теория, затем эксперимент, затем применение. Такой порядок кажется естественным, но он слабо объясняет, как на практике возникают крупные технологические прорывы.

Во многих случаях процесс развивается в обратном направлении. Не теория запускает практику, а практика вынуждает пересобрать теорию. Начало лежит в неформальных экспериментах и попытках разобраться, как работает система, без заранее понятного результата. А вот потом уже находки масштабируются, меняют индустрию и получают формальное теоретическое описание.

В этом смысле цивилизация опирается не только на абстрактные модели, но и на людей, которые исследуют неизвестное без четкого плана и статуса. Их редко называют учеными, чаще — умельцами или экспериментаторами. Понятие «изобретатель» возникает постфактум, когда результат уже зафиксирован. Этот материал про то, что промежуточный тип мышления — между любопытством и признанием — остается системно недооцененным.

Если рассматривать прогресс как процесс, а не как цепочку открытий, становится видно, что ключевая зона изменений находится между экспериментом и формализацией. Там, где практика уже выходит за рамки хобби, но еще не стала теорией, и возникают новые технологические траектории.

Джеймс Уатт: практика, из которой выросла термодинамика

Джеймс Уатт не был теоретиком. Он начинал как шотландский мастер, занимался механическими устройствами и позже работал ремонтником научных инструментов в Университете Глазго.

Его воспринимали скорее как человека с техническими навыками, чем как фигуру фундаментальной науки.

В университете использовалась паровая машина Ньюкомена, предназначенная для откачки воды из шахт. Она работала за счет чередования нагрева и охлаждения одного цилиндра: пар поднимал поршень, затем цилиндр резко охлаждали, и поршень опускался. Конструкция была крайне неэффективной, так как цилиндр приходилось постоянно повторно нагревать.

Уатта попросили устранить неисправность, но в процессе стало ясно, что проблема заключается не в поломке, а в принципе работы. Он вынес охлаждение в отдельную камеру — конденсатор. Цилиндр перестал постоянно остывать и нагреваться, и эффективность резко выросла. Затем он добавил механизм, который превращал движение поршня во вращение. Двигатель стал пригоден не только для шахт, но и для фабрик и транспорта.

Паровая машина стала основой индустриальной эпохи. Но важнее другое. Попытки повысить её эффективность привели к вопросу: почему тепло нельзя полностью превратить в работу? Через несколько десятилетий французский инженер Сади Карно доказал, что у любой тепловой машины есть предел эффективности и часть энергии неизбежно теряется.

Так сформировалась термодинамика и концепция энтропии. Важно, что здесь теория не предшествовала практике. Сначала возникла инженерная задача, а вот теория появилась уже позже — как ответ на неё.

Фило Фарнсуорт: человек, который изобрел телевидение в одиночку

Фило Фарнсуорт вырос на ферме в Айдахо, где умение чинить вещи было частью повседневной жизни. Если ломался насос, двигатель или холодильник, приходилось разбираться самому. Именно это дало ему практическое понимание того, как работают машины. Параллельно он читал научные журналы и следил за развитием радиосвязи.

К началу XX века радио уже передавало звук, а вот с изображениями ситуация была другой. Кино оставалось механическим: кадры сначала записывались на пленку, а уже затем показывались. Между съемкой и показом всегда была задержка, и это считалось нормой.

Фарнсуорт задал простой вопрос: а можно ли по другому? Он считал, что изображение можно передавать сразу, если отказаться от механического подхода.

Ключевая мысль была простой. Изображение можно разбить на строки и передавать их по очереди в виде электрического сигнала. По сути, это электронное сканирование изображения. Интересно то, что эта мысль пришла ему еще в 14 лет. Тогда он просто нарисовал схему и показал ее своему школьному учителю, который подтвердил, что принцип рабочий.

Несколько лет идея оставалась на бумаге, но ситуация изменилась, когда Фарнсуорт получил частные инвестиции — по сути, тогда это был ранний венчурный эксперимент. Он переехал в Сан-Франциско, открыл небольшую лабораторию и занялся реализацией идеи.

Через два года он показал первый работающий электронный телевизор. Камера построчно считывала изображение и превращала яркость каждой точки в электрический сигнал. Этот сигнал передавался по радио и воссоздавался на экране в том же порядке. Система оказалась устойчивой и пригодной для масштабирования.

Этот принцип лег в основу телевидения и позже повлиял на развитие вычислительных и сетевых технологий. Важно, что все это происходило вне университетов и крупных институтов, в условиях прямой конкуренции с хорошо финансируемыми лабораториями.

История Фарнсуорта важна не только самим изобретением. Она показывает, что крупные технологические прорывы часто возникают вне формальной науки, в пространстве, где практический эксперимент идет впереди теории и задает ей направление.

Таунс и Мейман: лазер как пример запоздалого признания

В 1951 году физик Чарльз Таунс предложил идею мазера — предшественника лазера. Это устройство усиливает излучение за счет того, что атомы начинают работать синхронно. Даже когда прибор удалось запустить, многие физики не верили, что это возможно. Как например, датский физик Нильс Бор считал, что такая точность противоречит существующей теории.

Таунс опирался не столько на формулы, сколько на инженерное понимание системы: коллективный эффект, обратная связь, подавление шума. То, что выглядело рабочим с точки зрения практики, не укладывалось в привычную теоретическую картину.

Из этой же логики в дальнейшем и выросла идея лазера. Вся физическая база была известна еще с 1920-х годов, но считалось, что реализовать это на практике почти невозможно. Решающий шаг сделал Теодор Мейман — инженер, работающий в небольшой лаборатории без серьезных бюджетов. В 1960 году он получил первый лазерный импульс.

Сначала лазер воспринимался как «решение без задачи». Сегодня именно он лежит в основе телекоммуникаций, микроэлектроники, медицины и промышленности.

Показательный пример того, как теория существовала десятилетиями, но без практического эксперимента она не приводила к результату.

Почему эта логика снова становится актуальной

Сегодня экспериментировать стало проще, чем раньше. Открытое программное обеспечение, доступное оборудование и глобальные сообщества заметно снизили порог входа.

Но одновременно с этим пространство для самостоятельной работы сужается. Растет роль формальных статусов, усиливаются закрытые экосистемы, появляются ограничения на ремонт и модификацию устройств.

История показывает, что крупные технологические прорывы начинаются не с готовой теории, а с практики — с попыток что-то собрать, проверить и улучшить без гарантии результата. Это не побочная активность, а основа инноваций.

Если смотреть на науку и технологии как на систему, следующий переход, скорее всего, тоже начнется не с новой концепции, а с очередной волны практических экспериментов. Объяснения и модели появятся позже.

Сейчас важно не то, у кого есть идеи, а у кого есть возможность их проверить.

Итог

Венчур — это работа с экспериментом. На ранней стадии почти никогда нет готового продукта или устойчивых метрик, есть гипотеза и команда, которая пытается понять, работает ли она в реальности.

Мы в Mento VC смотрим не столько на текущие показатели, сколько на глубину понимания проблемы и качество мышления фаундеров. Нас интересует, как команда принимает решения, насколько быстро она проверяет гипотезы и способна менять подход, если факты идут вразрез с первоначальной моделью. Ключевой вопрос — как команда работает с неопределенностью.

История технологий показывает, что крупные изменения начинаются именно так. Сначала появляется практическое решение, которое выглядит частным и локальным. Со временем оно формирует новый рынок и новую логику его работы.

Если вам близко то, как мы смотрим на технологии и венчур, и интересно познакомиться с Mento VC и присоединиться к фонду, напишите head of operations Кате → @katiatatulova