June 12
Участники курса «Полевые записи: пространственная запись звука с устройствами расширенного слушания» — о процессе работы и индивидуальных проектах
Весной 2026 года в рамках просветительской программы Лаборатории экспериментального звука прошёл шестинедельный курс по полевым записям. Для одних участников он стал способом расширить восприятие пространства и научиться слышать то, что обычно ускользает из повседневного внимания; для других — формой документирования мгновения, которое больше не повторится; для третьих — художественным инструментом, позволяющим заново собрать проект, маршрут или инсталляцию. Мы поговорили с участниками курса о том, как они работали с устройствами, что открыли для себя в процессе выездов и прослушиваний, и как после курса изменилось их отношение к звуку и полевой записи.
Альфия Зулкарнеева
В первую очередь я дизайнер. Сейчас учусь в магистратуре на программе «Арт-дирекшн культурных институций», набираюсь опыта, изучаю разные городские события и то, как они устроены. Ещё во время учебы в Испании у нас был небольшой курс по записи звука: к нам приходил саунд-артист Эду Комельес, показывал, как работает микрофон и как записывать звук. Тогда я впервые что-то записала, и этот короткий опыт мне запомнился.
Еще одна причина, по которой я пришла на курс, связана с искусством ходьбы: я училась в онлайн-школе по этой практике у Екатерины Васильевой и всё время думала о том, как ее расширить. Для бакалаврского диплома я делала сайт-прогулку — интерактивный маршрут по городу. Мне хотелось исследовать еще один медиум, и полевые записи для этого идеально подошли.
— Расскажи про практику ходьбы: что это для тебя?
Меня интересуют невидимые маршруты — те, которых будто не существует в повседневности, но которые открываются в особый момент. В городе много таких пространств: они остаются вне внимания, не входят в туристические маршруты, часто воспринимаются как пустые. Но именно они особенно ценны, потому что со временем неизбежно меняются: через несколько лет там могут появиться новые здания, дороги, благоустройство, и место станет другим. То, что можно увидеть, услышать и задокументировать сегодня, уже не повторится в том же виде.
В таких пространствах часто лучше слышны птицы, чем на оживленных улицах, где постоянно есть машины, разговоры и шум. Там звучания больше, и оно действует благостно, возвращает в более естественную и спокойную среду.
— Расскажи о своём проекте: в чём была его идея и задача, как он был реализован?
Проект вырос из моего визуального исследования «Практика ходьбы как исследование городской пустоты». Я исследовала феноменологическую сторону места: что там есть, почему эти пространства оказались заброшенными, как они воспринимаются и как я ощущаю себя в них физически.
Поскольку я хорошо знала Охту, она показалась мне идеальной для проекта: у меня уже был маршрут и набор точек, которые многое рассказывали о месте. Например, железнодорожный мост, который больше пяти лет не используется: раньше по нему ходили электрички, а сейчас остались только заброшенные пути и следы прежней инфраструктуры. Через такие детали можно многое узнать об истории территории.
Ещё мне хотелось исследовать звуковой ландшафт пограничного пространства: заброшенную будку, птиц, сами пути. Особенно меня поразило, что через геофон можно услышать электричку, идущую где-то далеко в сторону Ладожского вокзала. Это был момент, когда привычное пространство раскрылось по-новому.
— Расскажи про взаимодействие с устройствами. Как повлиял на тебя опыт работы с ними?
Электромагнитный ресивер произвел на меня сильное впечатление. Через него открывается целый слой звуков, который обычно остается за пределами нашего восприятия. Было интересно услышать сигналы городской инфраструктуры и понять, насколько насыщенной звуковой жизнью обладает среда вокруг нас. И одновременно было приятно осознать, что в обычной жизни мы этого не слышим. После такого опыта начинаешь по-новому смотреть на город.
— Что из полученного на курсе опыта ты хотела бы перенести в свою повседневную или творческую практику?
Прежде всего — ощущение спокойствия. На курсе были очень спокойные люди, и после встреч с ними оставалось чувство присутствия в моменте. Мне особенно запомнилось, как мы ездили на записи, слушали, сидели в тишине и просто находились в этом времени и пространстве. Это был очень физический опыт присутствия.
Ещё я многое поняла про техническую сторону работы со звуком. Сейчас я уже не боюсь этих вещей: мне стало понятнее, как всё устроено, куда что подключается, как устройства взаимодействуют друг с другом, и что может мешать записи. Технические аспекты стали намного яснее.
Владимир Кузьмин
Разработчик программного обеспечения, много лет практикующий самостоятельные полевые записи.
— Какие открытия были на протяжении курса, в процессе выездов и коллективного прослушивания итогов работы?
Для меня новым опытом стала коллективная запись. Довольно интересное ощущение, чем-то напоминающее сон. Непривычно, когда все собираются, ставят рекордеры, записываются. Это впечатляющее событие, которое останется в памяти на всю жизнь. Такого опыта у меня не было.
Само по себе фиксирование окружающего звука меня меньше удивило, потому что я и раньше много записывал. А вот формат курса стал для меня выходом из зоны комфорта: и место, где проходили лекции, и локации выездов стали открытием. Больше всего мне запомнились записи, где возникала импровизация — некоторые из них я даже сохранил себе, возможно, что-то пригодится.
— Расскажи про свой проект. Какая идея легла в его основу?
Мне пришла идея записать дыхание своего спящего ребенка, а также всякие звуки с помощью предоставленного оборудования, в разных локациях города. Затем сделать так, чтобы это дыхание как-то взаимодействовало с остальным звуковым материалом. Например, чтобы оно управляло другими звуками. Я подумал, что может возникнуть выразительный контраст между дыханием и сторонними сигналами.
— Как ты балансировал дыхание с остальными звуками?
Есть такая техника — sidechaining. Она распространена в звукорежиссуре. Это когда сигнал одной дорожки, его амплитуда, управляет громкостью другой. Например, такое часто применяется в компрессорах. Это популярная техника, которая мне всегда была интересна. Я и раньше иногда использовал её, но очень ограниченно. На одной дорожке есть дыхание, на другой, например, геофон. Когда вдох или выдох появляется, его огибающая заставляет звук геофона звучать или, наоборот, глушит его.
— Как работа со средствами расширенного слушания — геофоном, гидрофоном, электромагнитным и ультразвуковым сенсорами — повлияла на твое восприятие пространства?
Восприятие совершенно другое. Когда я слушаю звук, я отстраняюсь от визуального — наверное, у многих так. Я сосредотачиваюсь на звуках и начинаю представлять совсем другие пространства. Звук при этом не всегда соотносится с визуальным. Ставлю, например, геофон, начинаю слушать, и то, что в наушниках происходит, полностью меня захватывает. Образы, которые возникали от использования электромагнитного сенсора, были интересными. Я включал его и ходил так часами по разным местам. Например, удалось в метро поймать интересный сигнал, который потом использовал в композиции.
— Что из полученного на курсе опыта ты уже перенес или хотел бы перенести в свою практику?
Для меня ценным оказался именно коллективный аспект практики полевой записи. Он мотивирует заниматься и помогает мобилизоваться. Если бы не курс, вряд ли бы я смог так быстро собраться и реализовать свою работу.
Ольга Балакерская
Я работаю учителем русского языка и литературы. У меня гуманитарное образование: сначала я училась на филфаке, занималась литературоведением, потом поступила в магистратуру по искусствоведению.Там, в частности, занималась звуком. Я писала диссертацию про «Радио-Ухо» и «Радио-Глаз» Дзиги Вертова. В этом исследовании сплелись очень важные для меня контексты: 20–30-е годы, человек и идеология, советское кино, анализ литературных источников, звук, а также то, как люди мыслили звук до и во время его появления в кино. Мне всегда были близки творческие практики: иногда я обращаюсь к рисованию. И я очень рада, что сейчас у меня появились навыки, чтобы работать со звуком. Мне давно этого хотелось, я понемногу к этому подступалась. Я иногда записывала звуки на телефон, ничего с ними не делала, просто хранила в библиотеке. Рекордера у меня не было, поэтому курс стал для меня первым опытом полноценной работы с оборудованием.
— Что нового ты открыла для себя в рамках курса?
Во-первых, работа с рекордером и микрофонами. Во-вторых, выезды — они меня очень вдохновили. И ещё я впервые открыла Reaper, чтобы потом что-то со всем этим делать.
И, конечно, совершенно особенные ощущения — слушать всё в наушниках. Особенно меня поразил геофон. Мне очень понравились звуки, которые я слышала, прислоняя геофон к камням. Иногда это звучало почти как колокольный звон, иногда — как струны. Ещё мне интересно было замечать, как звук начинает перекликаться с чем-то совсем не музыкальным — с помехами. Например, у меня была запись с сосновыми шишками, которые раскрывались и щёлкали, и рядом на записи возникали какие-то шипящие и пульсирующие помехи. Мне показалось любопытным, что эти звуки как будто рифмуются друг с другом.
— Расскажи о своём проекте: как он возник и в чём был его замысел?
Я увлекаюсь бёрдвотчингом, и мы с друзьями поехали к Чудскому озеру, чтобы гулять, смотреть на птиц и записывать звуки. Забавно, как звуки птиц передаются в определителях — буквально как фонетическая запись: вместо сонограммы тебе дают, например, «пу-пу-пу». Когда слушаешь пение птиц, сложно отрешиться от ассоциаций с нотной или фонетической записью, параллелей со знакомыми звуками (например, чтобы запомнить, как поет зарянка, иногда советуют представить, как выкручивается стеклянная пробка из стеклянного графина), сложно воспринимать эти звуки «без привычных посредников». Запись помогает внимательнее отнестись к «самости» звуков.
Я заранее знала, что мы будем наблюдать за птицами, и подумала, что интересно будет записать звучание этого места. В итоге мой проект — это, по сути, аудиальный коллаж: птицы, озеро, берег, ракушки, деревья, деревня. Мне было важно показать именно то, что меня окружало в тот момент, и сохранить не только саму запись, но и процесс её поиска. При этом в работе были и технические неудачи: помехи, сложности с оборудованием, путаница с тем, что и как работает. Но некоторые помехи мне понравились, и я хотела оставить эту неидеальность. То есть было важно сохранить и звуковую среду Чудского озера, и те случайные сбои, которые в ней возникали.
— Что дал тебе сам формат курса, помимо проекта? Что стало твоим личным итогом участия?
Для меня важным оказалось само участие и встреча с людьми, которые этим занимаются и интересуются. Меня вдохновили упоминания исторических размышлений о восприятии звука на лекциях. После курса захотелось больше об этом думать в научном поле.
Артём Трифонов
Специалист по инженерной защите территорий от опасных геологических процессов, работающий с природными и техногенными воздействиями в горной местности.
— Какие открытия у тебя были во время курса по полевой записи?
Полевые записи — это не столько про практические вещи вроде того, с какой стороны микрофон подключать в рекордер, это скорее про атмосферу. Мне кажется, все окружено какой-то особой, заряженной историей: здесь интересные люди, и открытие для меня — это просто общение с ними, обмен идеями, обсуждение чего-то.
То есть сам формат курса, как мне кажется, предполагает не готовую идею о том, что нужно сделать определенным образом, — наоборот, он открывает пространство идей и взаимодействия, через которое можно понять, что и как использовать.
— Расскажи про свой проект и про то, как он был концептуально и технически реализован.
Работая с геофоном, я записывал, как натянутые нити на мачте звучат в зависимости от ветра — напряжение конструкции трансформировалось в звук. Это напомнило мне о Вячеславе Колейчуке, советском художнике, который был в арт-группе «Движение» в 60–70-х годах, и его работах на принципе tensegrity: системах из тросиков и стержней, которые будто висят в воздухе. Мне захотелось не просто воспроизвести этот принцип визуально, но и показать, как такая конструкция живет в природном пространстве — через звук и свет, проявив ее движения и перераспределение напряжения как на фотопленке.
Помимо геофона, использовался стандартный микрофон от рекордера: очень интересно звучал порт и сама локация. Ландшафт очень похож на северную часть Ладожского озера. Звук из порта отражался от гранитных камней и становился очень объёмным. Потом птицы начали петь, свет прямо «играл» от их пения, и возникала очень интересная атмосфера.
— Скажи, пожалуйста, как курс по полевым записям повлиял на твой способ воспринимать, записывать и мыслить звук? Что-то изменилось?
На самом деле очень сильно. Уже в процессе начинаешь иначе смотреть на вещи: даже случайный скрежет воспринимается как художественный элемент. В целом, запись звука — давно изученная история, но доступная техника сегодня расширяет сам способ слышать. Я по-другому смотрю на какие-то металлические чаши, большие стержневые конструкции, начинаю представлять как звучат их собственные колебания — образно, конечно, но в целом формат действительно предполагает особое взаимодействие с окружением.
— Что тебе дал сам формат курса по полевым записям и что стало твоим личным итогом участия в курсе, помимо проекта?
Курс, по-моему, не столько про практические знания и умения, сколько про подход и вдохновение, которое здесь можно уловить не в прямом виде, а как будто бы между строк. Очень важно работать с людьми, которые в целом ищут, для которых это новое поле. Очень классные лекции по подходу и по тому, как преподнесен материал. Это не просто учебная лаборатория, здесь скорее, история про взаимодействие, про возможность что-то нащупать и собрать.
Даша Гребень
Одна из моих жизненно вдохновляющих практик — искусство, и, собственно, это и привело меня сюда.
В 24 году мы делали проект «музыка сухих лепестков» с художниками Алёной Petite и Consumed Triumphant, где работали со звуком, снятым с интересных объектов: собирали различные ксилофоны, арт-объекты с любопытной акустикой, использовали их для лайв-перформансов. Эта практика вдохновила меня и подтолкнула к более глубокому исследованию звука. Мне хотелось поработать с более высокочувствительным оборудованием, самой увидеть, как выглядит волна, которую я снимаю, какие вообще бывают способы фиксации вибраций. Там я в основном использовала пьезодатчики. Мне хотелось самой взять звук в руки, понять, как он выглядит, как ощущается и куда его можно направить дальше. Поэтому я и оказалась здесь.
— Расскажи ещё раз о своём проекте: концептуально, технически, как ощущалась работа?
Одна из итоговых работ стала завершением проекта «šusi», который я делала в 2020–2021 годах. Он вырос из долгих прогулок по заливу, где я постоянно находила выброшенные морем объекты, из которых я стала собирать случайные инсталляции.
Позже мне захотелось собрать ещё и акустический объект, понять, как он звучит. Я стала замечать, что среди находок бывают полые предметы, в которые попадает волна, и тогда возникает совсем другая вибрация. Когда я пришла на курс, поняла, что хочу закрыть это для себя и завершить начатое.
В день записи я нашла довольно интересные объекты: большой пластиковый бампер, металлическую раму, большие микросхемы с проводами, керамический фрагмент, похожий на часть сантехники. Я собрала всё это в акустический механизм. На одном из объектов стоял пьезодатчик — по сути, гидрофон. Когда в конструкцию входила волна, возникал характерный звук — «хлюп».
Мне хотелось буквально снять звук с этих условно-спонтанных алтарей — записать, как морское пространство будто общается с человеком через предметы, которые оно возвращает суше. Я старалась не делать звук слишком обработанным: он должен был остаться сырым. Меня очень волнует тема моря и загрязнения, то, что происходит с водными пространствами и экосистемами. Для меня звук — это способ больше узнать о месте и его состоянии.
— Что для тебя практика полевой записи вообще?
Для меня это прежде всего практика слушания и присутствия. Чтобы найти звук, нужно быть внимательной и восприимчивой к среде. Мне особенно понравилось на Кронштадте: там я поняла, что самое важное — это уметь максимально обездвижить себя, войти в почти медитативное состояние и не уходить в свои мысли.
Ты просто слушаешь среду. Когда ты замираешь, ты как будто немного убираешь себя из пространства, и пространство начинает подходить к тебе ближе. Мне кажется, это очень важная часть полевой записи — дать среде возможность что-то тебе сказать. Для этого нужно утихомирить свое человеческое и свое биологическое: дыхание, движение, смех, чих, всё, что ты неизбежно вносишь в запись своим присутствием.
Особенно это чувствуется в пограничных местах — на берегу, у заброшенного завода, в пространстве, которое уже отпустило свою утилитарную функцию. Ты приходишь туда с запросом и как будто наделяешь место новой ролью. И оно, мне кажется, в ответ тоже может тебе что-то сказать.
— Как курс повлиял на твой способ воспринимать, записывать и слушать звук?
Теперь я лучше понимаю, как взаимодействовать с полевыми записями. После лекций и выездов город начал звучать для меня интереснее: как коллективная композиция, где всё играет одновременно — осознанно или нет. И я начала лучше различать, где в музыке слышна запись, где сэмпл, а где уже какой-то другой звуковой слой. Раньше меня цепляло только очевидное, теперь я слышу гораздо тоньше.
