14.117 "Зимний праздник и поиск места в сердце"
Нордхавен, зима
С первым снегом Гаммельвик, недавно тонувший в осенней хмари и грязи, затаился под белоснежным покровом. Город замер в сладком предвкушении — пахло скорым праздником, имбирём и магией. Повсюду, от центральной площади до самых узких переулков, витал дух Рождества, звучавший знакомыми мелодиями и смехом.
Нора почти каждый вечер навещала Венди. Их тайным пристанищем стал бар Нейта, где под щелканье карт рождались планы на будущее.
— Значит, так, — Нора разложила карты веером. — Если девочка — то только не Эмма. Их в садике Адама уже как щенков в помёте.
— Согласна. А если мальчик.. — Венди задумалась, глядя в потолок. — Нейт настаивает на Уэйне. Говорит, солидно звучит.
— Уэйн? — Нора фыркнула. — Звучит, как парень, который продаст тебе ненужную страховку. Нет, нужно что-то с историей. Например, Одиссей.
— Чтобы всю жизнь «Одиссей, не садись на горшок, это не троянский конь» ему говорить? Спасибо, нет, — рассмеялась Венди. — Ладно, твой ход.
Оставив Адама на заботливого Тейта («Он справится, это же всего на ночь, а не экспедиция на Комореби»), Нора засиделась у Гвендолин допоздна.
Наутро после обильного снегопада они лепили во дворе бесформенную громадину, смеясь и отряхивая мокрые перчатки. Мороз щипал щеки, пахло зимой и тишиной.
— Помнишь, нас в парке после того рекордного снегопада? — Нора с силой вдавила комок в туловище будущего снеговика. — Мы слепили целую армию, потом ты пыталась напялить ведро на голову главному, а я с разбегу врезалась в него и похоронила его под собой. Твоя мама потом час оттирала мой белый пуховик.
— Да, и мы сказали, что тебя сбил конькобежец! — Венди засмеялась, её дыхание превращалось в белое облако. — Мама грозилась рассказать все у себя в мэрии. Боже, Сан-Мишуно.. Мы же там на каждом дереве сидели.
— На каждом, — кивнула Нора, стараясь слепить руку. — И думали, что он и есть центр вселенной. А потом выяснилось, что мир немного больше.
— И немного холоднее, — добавила Венди, потирая замёрзшие пальцы. — Здесь снег другой. Не такой.. грязный.
— Это точно, — Нора отступила на шаг, оглядывая их кривоватое творение. — Надеюсь, наши дети тоже найдут своё «дерево для сидения». Хоть здесь, хоть где.
— Главное, чтобы они нашли его вместе, — Венди улыбнулась, ставя на снежную голову старую шапку Нейта. — И чтобы им тоже было, что вспомнить. Даже если придётся немножко соврать.
А когда брат открывал бар для всех, Нора выходила на импровизированную сцену из старого ковра под блеклыми софитами. Её рождественские песни, тёплые и чуть хрипловатые, собирали тишину, а затем — взрывы аплодисментов от привыкших ко всему завсегдатаев.
Но чем гуще падал снег за окном, тем беспокойнее становилось на сердце у Венди. Натаниэль вот-вот должен был уехать в Ньюкрест, чтобы подготовить новый дом родителей. Но перед отъездом он настоял на одном — украсить свою первую ёлку здесь, вместе с ней.
— Всего на недельку, Гвен. Я просто должен помочь им расставить всё по местам. Буквально: кровать вот здесь, диван — сюда.
— Я знаю. Просто.. странно. Первое нормальное Рождество не вместе. — Она продолжала доставать елочные игрушки, словно сбегая от реальности.
Нейт обернулся, подарив Гвендолин ту самую улыбку.
— Эй. Оно не «не вместе». Оно — «пока не вместе». А пока.. — Он кивнул в сторону голой ели. — Наш долг — устроить этому дереву самую дурацкую жизнь. Чтобы оно скучало по нам.
В Ньюкресте, после долгой сборки шкафа, Нейт плюхнулся на диван рядом с Филлипом.
— Ну что, старик, готов к очередному разгрому? — Нейт с деловым видом взял контроллер.
— Ты пятнадцать лет проигрываешь мне в этой игре, Натаниэль. Не порти традицию.
Через полчаса, проигрывая в очередной раз, Нейт отложил джойстик.
— Слушай.. А папа не говорил, как он.. ну, привыкал? Вот так вот, оставить Сан-Мишуно и переехать с тобой сюда?
— Скорее, это я привыкал.. Скучаешь по Гвендолин?
— Да нет, я просто.. — Нейт замялся, но потом сдался. — Да. Дико. Как будто забыл дома часть мозга. Или пульт от телевизора. Что-то важное и постоянно нужное.
Каждый новый день, проведенный в этом знакомом, но далеком от него самого городе, Нейт ловил себя на мысли, что не расставался с Гвендолин так надолго со времён её учёбы. И скучал. По-взрослому, ноющей и тихой скукой.
В это же время Нора, уставившись в мельтешащий экран с мультфильмами, сидела в пустой гостиной одна. Тейт задержался на работе, а Адам, устроившись на ковре, возводил и тут же с грохотом рушил башню из разноцветных кубиков.
Она обвела взглядом комнату — гирлянды, перемигивающиеся огоньками, идеально наряженную елку, аккуратную гору подарков от друзей и родственников. Всё было так, как должно быть. Так, как хорошо. И от этой самой хорошести в горле неожиданно встал комок.
«А что если «хорошо» — это уже недостаточно?» — пронеслось в голове, такое тихое и чужое, что она даже вздрогнула.
— Мама! — Адам, наконец обрушив свою конструкцию, поднял на неё сияющие глаза. — Смотри, бум!
Его восторг был таким абсолютным, таким полным, что всё внутри Норы дрогнуло и перестроилось. Вопрос не исчез, нет. Он просто отступил, уступив место чему-то более важному, что было здесь и сейчас.
Но она не отреагировала. Ни звуком, ни взглядом. Её лицо оставалось неподвижным, взгляд застывшим где-то далеко за пределами комнаты, за пределами этого тихого вечера. Гулкий стук кубиков о пол словно утонул в гуле её собственных мыслей.
Адам посмотрел на неё, сморщился, и снова, уже громче, возвещая о своей маленькой катастрофе:
Тишина в ответ была громче любого шума. Он постучал кубиком по полу, чтобы привлечь внимание, но она продолжала молчать, затерянная в лабиринте вопросов о Нордхавене, «навсегда» и своём месте.
Сын, наконец, сдался. Он встал, подошёл к дивану и потянул её за рукав хмурым, обиженным «мам?».
Это прикосновение, настойчивое и реальное, словно выдернуло вилку из розетки её размышлений. Она медленно, почти механически повернула голову. Увидела его — живого, тёплого, своего. Без единого слова, с тем же пустым взглядом, она наклонилась, подхватила его на руки. Он обвил её шею, прижался, забыв про обиду.
Она понесла его в спальню, не качая, не прижимая, просто неся, как что-то бесконечно хрупкое и драгоценное, что поручили ей на хранение, сама оставаясь где-то далеко. Уложила в кровать, легла рядом, обняла. Всё по памяти. Всё на автопилоте.
— Спи, — выдохнула она в темноту, не ему, а скорее той другой себе, которая всё ещё сидела перед телевизором и смотрела в никуда.
Её тело было здесь, рядом с сыном, в тепле и уюте их дома. Но сама она оставалась в подвешенном состоянии — между «хорошо» и «достаточно», между прошлыми скитаниями и призрачным будущим, не находя якоря ни в одной из этих точек. И тиканье часов на тумбочке отсчитывало секунды этой странной, раздвоенной ночи.
