18 марта в МГИМО состоялись Вторые Тарлевские чтения

В текущем году повестка конференции была приурочена к восьмидесятилетию начала Холодной войны — события, оказавшего системообразующее влияние на архитектуру международных отношений второй половины XX века и продолжающего оказывать воздействие на современную мировую политику.

Собрали основные тезисы:

Андрей Сушенцов, декан Факультета международных отношений

Значительная часть инструментария, разработанного в период холодной войны, сохраняет прикладную актуальность и продолжает использоваться крупнейшими державами, прежде всего в рамках стратегий сдерживания и управления конфликтами в условиях опосредованных столкновений на территориях третьих стран. Так называемое «гибридное противостояние» не является принципиально новым явлением: подобные практики были характерны и для холодной войны. При этом для холодной войны было типично и «маятниковое движение» в отношениях между соперниками, когда периоды конфронтации сменялись нормализацией отношений.
Хронологические рамки холодной войны требуют уточнения. Несмотря на то, что символической точкой отсчёта традиционно считается речь Уинстона Черчилля 1946 года, реальные контуры противостояния оформились несколько позже. До 1949 года продолжались регулярные встречи на уровне министров иностранных дел стран-союзниц по Второй мировой войне. Создание НАТО стало поворотным моментом, обозначившим пределы возможностей для продолжения системного дипломатического взаимодействия.
Коллектив кафедры международных отношений при поддержке Российского военно-исторического общества подготовил специальное издание, посвящённое Евгению Викторовичу Тарле, приуроченное к 150-летию со дня рождения учёного.
Активное взаимодействие с Департаментом внешнеполитического планирования МИД России позволяет получать экспертные отзывы на ключевые публикации, включая новый учебник по современным международным отношениям за 2008–2025 годы. Несмотря на динамику международной обстановки, авторский коллектив сверял свои оценки со специалистами МИДа, что обеспечивает как научную обоснованность, так и практическую значимость работы.

Юрий Боровский, заведующий Кафедрой международных отношений и внешней политики России

Фултонская речь традиционно рассматривается как точка отсчёта холодной войны. Несмотря на существование альтернативных подходов к периодизации, именно в этом выступлении была сформулирована стратегическая программа западного мира на долгосрочную перспективу.
5 марта на Первом канале состоялся показ документального фильма к 80-летию Фултонской речи Уинстона Черчилля «Фултон: слова, ставшие гранью», в котором ректор МГИМО Анатолий Васильевич Торкунов выступил в качестве эксперта.
Событие имеет широкий спектр интерпретаций, что делает принципиально важным обращение к первоисточнику. Анализ показывает, что речь носила двойственный характер: с одной стороны, она фиксировала курс на конфронтацию, противопоставляя «свободный мир» социалистической системе; с другой — сохраняла пространство для политического манёвра и потенциального диалога.
В Фултонской речи Черчилль сформулировал тезис о нарастающей угрозе со стороны коммунизма, который, по его оценке, через партийные структуры и «пятые колонны» подрывал основы христианской цивилизации. Несмотря на недавнее союзничество во Второй мировой войне, он указывал на необходимость признания новой стратегической реальности. Ключевым выводом стал призыв к консолидации западных демократий в целях сдерживания СССР. Он предостерегал от повторения ошибок 1930-х годов и настаивал на необходимости своевременных и решительных действий, чтобы избежать катастрофы.
Существенный интерес представляет реакция советской интеллектуальной элиты, в частности академика Евгения Викторовича Тарле — первого заведующего Кафедрой международных отношений и внешней политики нашего университета. Его статья, опубликованная в «Известиях» 12 марта 1946 года, на 2 дня раньше официального комментария Иосифа Сталина, стала одной из первых содержательных интерпретаций Фултонской речи. Академик подверг критике позицию Черчилля, охарактеризовав её как пропагандистскую и основанную на искусственно сконструированных угрозах. Он обратил внимание на противоречия западной позиции, в частности на несоответствие между декларируемыми принципами свободы и реальной практикой колониального управления в рамках Британской империи. Важным элементом его аргументации стало сопоставление англо-американских и советско-американских отношений, где последние рассматривались как более конструктивные и исторически менее конфликтные. Особое значение имела апелляция Тарле к историческому опыту: попытки давления на Россию, по его оценке, неизменно приводили к стратегическим неудачам их инициаторов. «Из того, что я наблюдал поведение наших русских друзей и союзников во время войны, я вынес убеждение, что они ничто не почитают так, как силу», — Евгений Тарле.
Стиль Тарле отличался яркой публицистичностью, образностью и одновременно глубокой исторической аргументацией. Его тексты сочетали научную строгость с выразительным, почти художественным языком: «Аргументация в речи Уинстона Черчилля присутствует и выражена с тем жаром, который после кончины доктора Гергельса уже никем не был достигнут. Даже Йозеф Геббельс возвышался до такого градуса лишь изредка. Например, в феврале 1943 года, после Сталинграда, выступая в Берлине в цирке Буша, в наиболее разученных номерах своего репертуара».
Евгений Викторович Тарле не оставил отдельного труда, специально посвящённого Холодной войне, что объясняется более поздним оформлением самого термина, концепции — во второй половине 1950-х годов. Тем не менее в своих работах конца 1940-х — начала 1950-х годов он последовательно анализировал процессы, которые впоследствии были осмыслены как начало холодной войны. В его интерпретации данное противостояние выступало следствием активной и наступательной политики западных держав, прежде всего США и Великобритании, направленной на установление мирового господства в условиях ослабления Советского Союза. При этом Тарле подчёркивал, что СССР, вышедший из Второй мировой войны в состоянии истощения, был ориентирован на мирное восстановление и не имел объективной заинтересованности в эскалации конфликта, реагируя на внешнее давление.
Характерной особенностью его подхода стало проведение исторических параллелей с предыдущими этапами давления на Россию — от наполеоновских войн до интервенций начала XX века. В этой логике Холодная война рассматривалась как очередной этап внешнего давления, маскируемого риторикой защиты демократии и сопровождаемого экономическими инструментами влияния, включая План Маршалла.
Значимый вклад в развитие данной проблематики внёс заведующий Кафедрой МО и ВП в 1959–1975 годах академик Владимир Георгиевич Трухановский, обладавший практическим дипломатическим опытом: он в том числе участвовал в исторических конференциях в Сан-Франциско и Потсдаме, заложивших основы послевоенного миропорядка.
Владимир Георгиевич считается родоначальником школы англоведов МГИМО. В своих работах, включая фундаментальное одноименное исследование, посвящённое Уинстону Черчиллю, «знаменосцу Холодной войны», он развивал тезис о том, что Фултонская речь стала не только выражением личной позиции, но и программным заявлением правящих кругов Великобритании и США, направленным на институционализацию антисоветского курса.
Характерной чертой академического стиля Владимира Георгиевича Трухановского являлось органичное сочетание научной строгости и выразительной публицистики. Трухановский отмечал, что термин «железный занавес» широко вошёл в западный политический обиход, при этом его нацистское происхождение, связанное с пропагандистской риторикой, как правило, замалчивалось. «И если бы за каждое употребление этих слов — “железный занавес” — западные публицисты и политики платили гонорар, его подлинный автор — “тень Геббельса” — была бы теперь самой богатой тенью в мире», — Владимир Георгиевич Трухановский.
Трухановский подчёркивал, что Холодная война не являлась исторически неизбежной, а стала результатом конкретных политических решений западных элит конца 1940-х годов. В его интерпретации она представляла собой форму борьбы за мировое лидерство, тогда как советская политика носила преимущественно реактивный и оборонительный характер. Особое внимание он уделял динамике конфликта, отмечая чередование фаз эскалации и разрядки, а также ключевую роль ядерного фактора в обеспечении стратегической стабильности.
Дальнейшее развитие отечественной научной традиции связано с деятельностью Михаила Матвеевича Наринского, возглавлявшего кафедру в 1995–2016 годах. Его вклад заключается в систематизации и концептуальном обобщении обширного массива исследований по истории международных отношений периода холодной войны. Учебные издания, подготовленные под его руководством, стали обязательными для подготовки студентов-международников. Речь идет о втором и третьем томах серии учебников по истории международных отношений».
В интерпретации Наринского холодная война определяется как форма тотальной и глобальной конфронтации между двумя центрами силы — СССР и США, чреватой кризисами и конфликтами. Её тотальный характер проявлялся в охвате всех ключевых сфер взаимодействия — от военной и политической до идеологической и психологической, тогда как глобальность выражалась во вовлечённости большинства регионов мира. Противостояние не переросло в прямой крупномасштабный военный конфликт. Ключевыми сдерживающими факторами выступали отсутствие у сторон цели полного уничтожения противника, а также ограниченность возможностей достижения решающего военного превосходства. В результате стратегическое соперничество реализовывалось преимущественно через механизмы давления, сдерживания и косвенного влияния.

Николай Макаров, заместитель директора Департамента внешнеполитического планирования МИД России

Новое политическое мышление, инициированное Михаилом Сергеевичем Горбачёвым, стало завершающим этапом холодной войны. Его последствия, прежде всего в отношениях России и коллективного Запада, остаются ощутимыми до настоящего времени.
Перестройка, начатая Михаилом Сергеевичем, изначально была направлена на реформирование внутренней экономической и идеологической структуры Советского Союза, однако столкнулась с серьёзными ограничениями. Существенную роль сыграли высокие расходы на внешнеполитические обязательства и гонку вооружений. Завершение периода разрядки с приходом администрации Рейгана, а также участие советских войск в афганском конфликте дополнительно осложнили внешнеполитическую среду, затрудняя реализацию внутренних преобразований.
Концепция нового политического мышления, отраженная в книге «Перестройка и новое мышление» (1987), включала ряд установок: взаимозависимость и взаимосвязанность мира, приоритет общечеловеческих ценностей над классовым, урегулирование конфликтов политическими средствами, отказ рассматривать принцип мирного сосуществования как форму классовой борьбы и от вмешательства во внутренние дела и признание права народов на самоопределение, деидеологизации внешней политики, уважение принципа равной и неделимой безопасности, необходимость поиска баланса интересов, формирование «общеевропейского дома». Практическими задачами выступали снижение уровня конфронтации, сокращение военных расходов, избыточных внешнеполитических обязательств и развитие международных отношений на прагматичной и взаимовыгодной основе.
На направлениях глобального Юга и Востока были достигнуты заметные результаты: нормализованы отношения с Китаем и КНДР, углублено сотрудничество с Индией, обеспечен вывод войск из Афганистана при сохранении дружественного режима, восстановлены отношения с рядом государств, включая Японию, Южную Корею, Израиль, Иран, Турцию и страны Персидского залива. На западном направлении политика имела более противоречивые последствия: курс на снижение конфронтации и развитие сотрудничества в ряде случаев трансформировался в односторонние уступки без должного закрепления геополитических интересов СССР, несмотря на существующие международно-правовые и исторические основания (Ялтинская и Потсдамская системы).
Основной недостаток линии Горбачёва заключался в ее абстрактности, отсутствии конкретного определения общечеловеческих ценностей, недооценке факторов национальных интересов, геополитики и баланса сил. Горбачёв добился улучшения советско-американских отношений и снижения риска глобального ядерного конфликта, однако односторонние уступки в разоружении, вывод войск из Восточной Европы не были подкреплены гарантиями безопасности и шагами по обеспечению интересов страны на западных рубежах. Отказ от доктрины Брежнева также привел к ускоренному распаду социалистического лагеря, при этом Советское руководство оставило процесс на самотёк.
Концепция общеевропейского дома не получила поддержки на Западе. США и НАТО использовали момент для укрепления своих позиций, объединения Германии на своих условиях и расширения влияния на Восточную Европу. Горбачёв согласился на объединение Германии и её членство в НАТО, полагаясь на устные обещания о неподвижности восточных границ блока. Недостаток чёткого международного правового закрепления интересов СССР, вера на слово западным партнёрам и отсутствие активных мер по обеспечению национальной безопасности в новых условиях выявили стратегическую слабость линии Горбачева.
Возможность контролируемого демонтажа Ялтинско-Потсдамской системы и сохранения ОВД и СЭВ на переходный период была проигнорирована, что привело к быстрой утрате стратегического контроля СССР над Восточной Европой. Попытки позднесоветской дипломатии закрепить в договорах с новыми государствами положение о неучастии в НАТО не были реализованы, а надежды на финансовую поддержку Запада для стабилизации экономики страны не оправдались. Последствия проявились в ускоренном падении социалистических режимов, усилении сепаратистских тенденций в Прибалтике и постепенном освоении Восточной Европы США и НАТО, несмотря на устные обязательства о неподвижности восточных границ блока.
В современных условиях, исходя из провала евроатлантической модели, и неудачные попытки уже российской дипломатии обеспечить безопасность на наших Западных рубежах политико-дипломатическими средствами, среди которых Основополагающий акт Россия-НАТО (1997 г.), Совет Россия-НАТО (2002 г.), инициатива Д. Медведева о Договоре о евробезопасности (2008-2009 гг.), Россия формирует новые магистральные инициативы: создание Большого Евразийского партнёрства и формирование Евразийской архитектуры равной и неделимой безопасности, открытых для всех стран континента и ориентированных на восстановление стратегического баланса и защиты национальных интересов. Подробнее можно ознакомиться в статье Сергея Викторовича Лаврова «Российская дипломатия в меняющемся мире» от 24 марта 2023 года.

Владислав Воротников, заведующий Кафедрой истории и политики стран Европы и Америки МГИМО

Тема восточноевропейских диаспор и их роли в холодной войне имеет особое значение, поскольку позволяет проследить, как сформированные в тот период механизмы и практики продолжают оказывать влияние на современную международную политику и безопасность. Диаспорные сообщества, объединенные в политические, культурные и правозащитные структуры, активно участвовали в идеологическом противостоянии с СССР, формируя устойчивые сети влияния, сохраняющие актуальность и после окончания холодной войны.
Вторая мировая война стала катализатором масштабных миграционных процессов. В послевоенный период значительные восточноевропейские диаспоры в западных странах включились в деятельность общественных и разведывательных структур, прежде всего США и Великобритании, став активными участниками идеологической и политической борьбы против социалистического блока. Эти сообщества объединяли как рядовых эмигрантов, так и политически активных представителей, мотивированные группы, потерявшие родину, социальный статус и собственность, что усиливало их вовлечённость в антисоветскую деятельность.
Оценки численности диаспор на момент окончания Второй мировой войны и позднее:

литовцы, латыши, эстонцы — около 1 млн человек за пределами родины (литовцев примерно 600 тыс.);
поляки — 2,5–3 млн в США, около 200 тыс. в Великобритании;
чехословаки — около 560 тыс.;
венгры — 340 тыс.;
румыны — 340 тыс.;
болгары — 50–60 тыс.;
украинцы — 2–2,5 млн в крупных странах (США, Канада, Великобритания);
белорусы — 200–300 тыс., включая миграции ещё с периода Гражданской войны.

На основе этих диаспор сформировались два типа организаций, которые, получая поддержку Запада, обеспечивали долговременное влияние на политику в странах Восточной Европы, выступая инструментом идеологической борьбы и стратегического воздействия на СССР на протяжении всего периода холодной войны.

Первый тип — правительства в изгнании. Не у каждой диаспоры была возможность создать такие структуры. Наиболее известные примеры — структуры, связанные с Украинской Народной Республикой и Белорусской Народной Радой. Аналогичные образования существовали у прибалтийских государств — Литвы, Латвии и Эстонии.
Второй тип — общественные, культурные и правозащитные организации. Для стран, где правительства в изгнании не сложились (Чехословакия, Венгрия, Румыния, Болгария), именно эти структуры стали центрами политической активности диаспор. Среди них: Польско-американский конгресс, журнал «Культура», Американо-балтийский национальный комитет, Всемирные объединения прибалтийских народов, украинские конгрессы, Венгерский фонд прав человека, Американская трансильванская ассоциация, Болгарский национальный комитет, структуры чехословацкой и румынской эмиграции и др.

Деятельность диаспор включала политический лоббизм, привлечение внимания к проблематике «порабощенных народов», прав человека и отсутствия государственности в регионах, рассматриваемых как оккупированные или под угрозой. Важным направлением стала идеологическая консолидация. Показательный пример — формирование концепции «оккупации» стран Балтии, разработанной представителями эмиграции императорской России, в частности Борисом Мейснером и Дитрихом Андре Лёбером. В 1950–1970-е годы эта концепция закрепилась в научной и политической мысли и впоследствии оказала влияние на политико-правовые процессы конца XX века. В постсоветский период результаты этой деятельности проявились в формировании устойчивых нарративов, продолживших логику холодной войны. Речь идёт о распространении интерпретаций истории, противопоставляющих «порабощённые народы» и «имперскую Россию», а также о продвижении соответствующих политических подходов через международные институты, включая структуры ЕС.
Методы холодной войны — информационные кампании, лоббизм, формирование общественного мнения и поддержка сетей политической активности — не исчезли после её окончания. Они трансформировались и продолжают использоваться в XXI веке, в том числе в контексте вопросов идентичности, национальной политики и международной безопасности.

Андрей Сидоров, доцент Кафедры МО и ВП России МГИМО

Начало холодной войны целесообразно рассматривать как продолжение Второй мировой войны, фактически начавшейся ещё до Фултонской речи, в период между смертью Франклина Рузвельта и первым применением атомного оружия США, когда США и Великобритания приняли ключевые стратегические решения в отношении СССР. Публичным сигналом нового этапа стала атомная бомбардировка Хиросимы, продемонстрировавшая готовность США использовать оружие массового поражения. Уже в 1945 году в США разрабатывались планы нанесения атомных ударов по советским городам (план «Тоталити»), а в Великобритании — операция «Немыслимое», что позволяет утверждать, что инициатива конфронтации в значительной степени исходила от западных держав. При этом СССР стремился к деэскалации и сокращал своё военное присутствие в ряде освобождённых регионов. Так, к маю 1946 года советские войска были выведены из Чехословакии, Северной Норвегии, Маньчжурии и Северного Ирана.
В послевоенные годы стратегия Москвы носила преимущественно оборонительный и реактивный характер: была проведена масштабная демобилизация армии (с 11 до 3 млн человек), сокращены военные расходы, распущен Коминтерн как инструмент мировой революции. В то же время США и их союзники формировали долгосрочные механизмы давления на советский блок, включая институционализацию раскола Германии, создание НАТО и политическое вмешательство во внутренние процессы социалистических стран. Документы того периода фиксируют, что американская стратегия предполагала длительное и системное сдерживание СССР с использованием политических, экономических и силовых инструментов, но без прямого военного столкновения. Ее целью было постепенное ослабление советской системы за счёт воздействия на ее национальные, идеологические и институциональные уязвимостеи.
Процесс продолжился и после формального завершения холодной войны в 1989–1990 годах, но уже в новой форме — через экономическое и политическое давление, расширение НАТО на Восток и ограничение российского влияния в бывших советских и восточноевропейских странах.
С появлением у СССР ядерного оружия стратегия США сместилась в сторону воздействия на внутренние противоречия советской системы. Уже в конце 1940-х годов Джордж Кеннан отмечал возможность ускорения внутренних процессов, способных привести к ослаблению или трансформации советской власти.
Важным программным документом холодной войны рассматривается меморандум СНГ-6850, в котором в качестве стратегической цели США обозначалось «фундаментальное изменение природы советской системы». В документе выделялись ключевые уязвимости СССР: федеративное устройство с формальной суверенностью союзных республик, идеократическая природа государства, а также нестабильность механизмов передачи высшей власти, создающая возможности для внешнего воздействия. Особое значение придавалось информационному противоборству и поддержке пропагандистских кампаний. В геополитическом измерении важнейшим направлением выступало вытеснение СССР из Восточной Европы как способ подрыва его международных позиций. Цель США в СССР включала смену политического строя и распад на несколько государств для обеспечения стратегического превосходства и контроля ресурсов.
Советская стратегия опиралась на концепцию мирного сосуществования, впервые сформулированную Георгием Маленковым в 1953 году и закреплённую на XX съезде КПСС как один из основополагающих принципов внешней политики. Москва стремилась к сохранению статус-кво и минимизации прямой конфронтации, декларируя невмешательство во внутренние дела других государств. В данной логике холодная война рассматривалась как управляемое противостояние, тогда как её реальная динамика во многом определялась действиями США и их союзников, воспринимавших сдержанность Москвы как проявление слабости и усиливавших давление. Разрядка 1970-х годов, включая Хельсинкский заключительный акт, была непродолжительной, однако в долгосрочной перспективе способствовала усилению внутренних трансформаций в социалистическом блоке.
В позднем СССР холодная война нередко воспринималась как во многом символическое, «ненастоящее» противостояние, допускающее завершение через уступки и демонстрацию доброй воли. Подобное представление о возможности «легкого» выхода из конфликта во многом определяло политическое мышление советского руководства, включая курс Михаила Горбачёва. В этой связи показательна оценка академика Евгения Тарле: «покоя никогда не получает именно тот, кто слишком откровенно и неумеренно его жаждет».
Доктрина прав человека, закреплённая в Хельсинкский заключительный акт, первоначально рассматривалась в Москве как дипломатическое достижение. Однако практическая реализация этих положений привела к обратным эффектам: укреплению позиций западных стран, ослаблению контроля СССР над государствами социалистического блока и ускорению процессов его дезинтеграции. Отсутствие чёткого представления о стратегическом результате в холодной войне и его подмена нормативно-идеалистическими установками рассматривается как один из факторов ослабления позиций СССР.
Современная политика США в отношении России в ряде аспектов воспроизводит стратегию времен холодной войны, но в более радикальной форме. Если в 1980–1990-е годы акцент делался на либерализации и ослаблении советской системы, то в постсоветский период в экспертно-политических кругах обсуждались сценарии дальнейшей дезинтеграции пространства бывшего СССР, продолжение принципа системного давления, но уже на Россию. К этим выводам приводит анализ стратегий последних лет, включая политику администрации Джо Байдена. Предполагается, что противостояние с коллективным Западом может носить затяжной характер и может продлиться до ослабления и распада западной монолитной структуры, возвращения к многополярности.
В контексте современной геополитики достижение стратегического результата («победы») для России связывается с рядом направлений: укреплением суверенного центра силы; формированием альтернативной системы ценностей и смыслов, способной снижать уязвимость к внешнему воздействию; а также развитием многополярной модели международных отношений, в рамках которой западные государства будут выступать не как единый блок, а как несколько конкурирующих центров, что потенциально снижает риски системного противостояния.

Сетов Роман Александрович, доцент Кафедры новой и новейшей истории МГУ им. М.В. Ломоносова

Вопрос о хронологических рамках холодной войны остается дискуссионным. Традиционно её завершение связывается с событиями 1989–1991 годов, однако в современной историографии отсутствует единое мнение по данному вопросу. Интерес к теме усиливается в контексте текущих международных процессов и появления новых исследований, посвященных различным аспектам противостояния СССР и США в отдельных регионах. В частности, можно отметить работу Алексея Уразова «От Суэца до Кэмп-Дэвида. Противостояние США и СССР на Ближнем Востоке в 1950–1970 гг.».
В современной научной дискуссии всё чаще выдвигается тезис о наличии «позитивного наследия» холодной войны — относительно управляемого и предсказуемого мирового порядка, обеспечивавшего определенную стабильность международной системы, несмотря на высокий уровень напряжённости и риск глобального конфликта, особенно в конце 1940-х — 1950-х годов.
В последние годы формируется исследовательский мейнстрим, отходящий от упрощённых интерпретаций холодной войны как исключительно идеологического противостояния «демократии» и «тоталитаризма». Всё более распространённым становится понимание холодной войны как многомерного и комплексного конфликта, особого типа взаимодействия сверхдержав, включавшего широкий спектр инструментов давления и сдерживания без перехода к прямому военному столкновению. Ряд исследователей рассматривает холодную войну как «растянутый во времени функциональный эквивалент мировой войны», подчеркивая ее глобальный и системный характер.
Вопрос о начале холодной войны также остается открытым. Одни исследователи связывают его с «длинной телеграммой» Джорджа Кеннана и последующими доктринальными установками США; другие — с решениями советского руководства 1945 года; третьи рассматривают начало как постепенный процесс, не имеющий четкой точки отсчета. Подобные расхождения в оценках являются естественной частью научного дискурса.
Важным фактором возникновения холодной войны стало изменение глобального баланса сил после Второй мировой войны и формирование новой иерархии международных отношений, в которой доминировали две сверхдержавы — США и СССР. При этом прежние великие державы, такие как Великобритания и Франция, были существенно ослаблены и лишь позднее частично восстановили свои позиции, в том числе благодаря ядерному оружию. Одной из причин конфликта стала неспособность СССР и США достичь согласия по вопросам послевоенного устройства и распределения сфер влияния. Несовпадение стратегических интересов привело к формированию биполярной системы и длительному противостоянию.
Сложилась уникальная ситуация, при которой США впервые получили возможность активно формировать мировой порядок в соответствии со своими интересами. Единственным сопоставимым ограничителем выступал СССР — держава, обладавшая значительным военным потенциалом и способная противостоять американскому влиянию, прежде всего в Европе. Уже в конце 1940-х годов в американском стратегическом планировании признавалась высокая вероятность быстрого продвижения советских войск на европейском театре военных действий в случае прямого конфликта.
Современные исследования все чаще рассматривают идеологический фактор как вторичный по отношению к геостратегическим интересам. Идеология не выступала первопричиной конфликта, а выполняла функцию легитимации внешнеполитических действий и мобилизации внутренней и международной поддержки. Показательным примером является роспуск Коминтерна в 1943 году, когда ради сохранения союзнических отношений с Западом идеологические установки были временно отодвинуты. Аналогично, в американской пропаганде периода Второй мировой войны советский солдат изображался как союзник, а не как идеологический противник.
Представление о стремлении СССР к глобальному экспорту революции и перестройке мира по советской модели в ряде современных интерпретаций рассматривается как преувеличенное. В основе политики лежала более простая и прагматичная логика безопасности — стремление отодвинуть потенциальный рубеж столкновения с Западом как можно дальше от собственных границ за счёт формирования буферной зоны в Восточной Европе. Этот подход во многом продолжал традиции российской внешней политики ещё со времён династии Романовых. Таким образом, военно-стратегические задачи имели приоритет, тогда как идеология выполняла вспомогательную функцию их обоснования.
Основные этапы холодной войны в современной историографии обычно трактуются следующим образом: первый — конфронтационный этап (≈ 1947–1963 гг.), характеризующийся нарастанием противостояния, включавшим региональные конфликты, такие как Корейская война, и кризисы, кульминацией которых стал Карибский кризис; второй — этап «конфронтационной стабильности» (≈ 1963 — конец 1970-х гг.), связанный с достижением стратегического паритета, развитием механизмов контроля над вооружениями и периодом разрядки международной напряженности.
Ключевым результатом развития холодной войны стало формирование системы взаимного сдерживания, основанной на принципе взаимного гарантированного уничтожения. Достижение ядерного паритета между сверхдержавами означало фактическую невозможность прямого военного столкновения без риска взаимного уничтожения и способствовало смещению конкуренции в политическую, экономическую и идеологическую плоскости.
В поздней историографии холодная война все чаще рассматривается как соперничество двух цивилизационных моделей — условного «Запада» и «Востока». В этом контексте СССР стремился выступить в качестве альтернативного центра развития, однако в долгосрочной перспективе не смог в полной мере реализовать данный потенциал. Вместе с тем сама постановка вопроса о цивилизационном измерении конфликта отражает усложнение научных подходов к его интерпретации.
Холодная война привела к формированию качественно новых сфер конкуренции сверхдержав. Одной из ключевых стала космическая гонка, связанная с освоением околоземного пространства, развитием ракетных технологий и стратегических систем.
Период так называемой «конфронтационной стабильности» (1960–1970-е годы) ознаменовался формированием основ системы международной безопасности во взаимоотношениях СССР и США. Ключевым документом стало Соглашение «Основы взаимоотношений между СССР и США», закрепившее два принципа: безальтернативность мирного сосуществования в ядерную эпоху и необходимость предотвращения прямого военного столкновения. Эти положения дополнялись системой международных договоров, сформировавших архитектуру глобальной безопасности, включая Договор о нераспространении ядерного оружия, Договор о космосе, Договор об Антарктике, соглашения по ограничению стратегических вооружений и режимы контроля над вооружениями. Несмотря на частичную эрозию этих механизмов в современный период, многие из них продолжают действовать и остаются важным наследием холодной войны.
В историографии распространена точка зрения о кратковременном новом витке конфронтации в конце 1970-х — первой половине 1980-х годов. Его начало связывается с вводом советских войск в Афганистан, отказом США от ратификации ряда соглашений по ограничению вооружений, приходом к власти Рональда Рейгана и переходом к более жесткой стратегии давления на СССР. Данный этап характеризовался пересмотром достижений разрядки и усилением политического, экономического и военного давления на социалистический блок.
Вопрос о завершении холодной войны остается дискуссионным и допускает различные интерпретации — от формально-юридических до концептуальных. К первой группе относятся подходы, связывающие окончание с событиями 1990–1991 годов, включая международные соглашения и распад СССР. Так, по мнению Джеймса Бейкера, важной вехой стало 3 августа 1990 года — принятие резолюции Совета Безопасности ООН по Ираку при согласованных позициях США и СССР. Аналогично, Парижская хартия для новой Европы за подписью Михаила Горбачёва фиксировала тезис о завершении холодной войны. Ко второй группе относятся интерпретации, согласно которым холодная война не завершилась окончательно, а трансформировалась. Так, Стивен Коткин в статье «The Cold War Never Ended» утверждает, что противостояние приняло новые формы, а Сергей Караганов говорит о переходе к «третьей холодной войне».
С начала 2010-х годов в научном и политическом дискурсе закрепляется концепция «новой» или «второй» холодной войны, отражающая преемственность современных международных конфликтов с логикой биполярного противостояния. Использование сходных инструментов — санкционного давления, информационного противоборства, военно-политических блоков — делает обращение к опыту и урокам холодной войны особенно актуальным.

Дмитрий Михель, главный научный сотрудник Отдела Азии и Африки ИНИОН РАН

Поражение СССР на идеологическом фронте в 1990-е годы было обусловлено, в том числе, кризисом партийно-государственных элит и политикой Михаила Горбачёва: объявленная им перестройка сопровождалась углублением социально-экономических проблем и ослаблением идеологического контроля. Вместе с тем события 1991 года стали лишь финальной фазой более длительного процесса — постепенной эрозии идеологии, начавшейся задолго до распада СССР, ориентировочно с середины 1950-х годов.
Вступая в идеологическое противостояние с США после 1946 года, СССР обладал одной из наиболее развитых систем идеологического воздействия. Ключевую роль в ней играл Агитационно-пропагандистский отдел ЦК ВКП(б) (Агитпроп), созданный в 1920 году. Он обеспечивал идеологическое сопровождение политики партии, занимался пропагандой коммунистической идеологии и обеспечивал контроль над средствами массовой информации, наукой, образованием и культурой.
Стратегическое руководство идеологической сферой в СССР с момента его создания находилось в руках высшего партийного руководства. Существенную роль в формировании и развитии идеологии на разных этапах играли Владимир Ленин, Лев Троцкий, Григорий Зиновьев, Николай Бухарин и Иосиф Сталин. Среди работ Сталина, оказавших заметное влияние на идеологическую линию партии, можно выделить: «Октябрьская революция и тактика русских коммунистов» (1924), «Краткий курс истории ВКП(б)» (1938), «Марксизм и вопросы языкознания» (1950), «Экономические проблемы социализма в СССР» (1952), а также сборник «Вопросы ленинизма» и программную речь 9 февраля 1946 года. Эти тексты систематизировали положения марксистской теории и закрепляли руководящую роль партии, включая концепцию возможности построения социализма в одной стране.
Затяжной характер идеологического противостояния в рамках холодной войны выявил уязвимость советской системы: после смерти Сталина она утратила прежнюю степень целостности. Исчезла фигура, лично определявшая идеологический курс, а новое руководство оказалось менее способным самостоятельной теоретической работе, передав значительную часть функций партийному аппарату.
Переломным моментом стал XX съезд КПСС, состоявшийся 25 февраля 1956 года. На нем был зачитан секретный доклад Никиты Хрущева, в котором была подвергнута критике политика Сталина и осужден культ личности. Этот шаг привёл к пересмотру прежних идеологических ориентиров и подорвал внутреннюю целостность системы, создав состояние неопределённости в идеологической сфере. Доклад вызвал значительный международный резонанс. На Западе он был воспринят как свидетельство потенциального ослабления влияния. В ряде стран это способствовало снижению поддержки коммунистических партий, а в социалистическом лагере — осложнению отношений, в частности с Китаем.
Несмотря на сохранение институционального контроля над СМИ, наукой и культурой, резкая трансформация курса вызвала замешательство среди идеологических работников. Одним из её последствий стало формирование различных форм марксистского свободомыслия. Важным центром этого процесса в конце 1950-х годов стал философский факультет МГУ, где сформировалась группа исследователей, стремившихся к переосмыслению и «возрождению» марксистской теории. В начале 1960-х годов аналогичные процессы затронули и Институт философии АН СССР. Одновременно значительная часть философов обратилась к изучению западной мысли, стремясь включиться в ее проблемное поле и рассматривая философию вне жесткой привязки к коммунистическому идеалу, часто обращаясь к либеральным ценностям.
Одной из ключевых фигур этого круга был Эвальд Ильенков, который видел себя борцом со сталинской философской ортодоксией. Его тезис, что коммунизм не может рассматриваться как окончательная и высшая цель общественного развития, сформулированный к середине 1960-х годов и представленный, в частности, на международном философском конгрессе в 1966 году, фактически вступал в противоречие с официальной идеологической линией. Несмотря на то, что Ильенкова можно воспринимать как борца за подлинный марксизм, он хотел поделиться с СССР более правильными трактовками марксизма и коммунизма, даже сигнализировал руководству о тенденциях 60-х годов, в реальности он оказался всего лишь рядовым участником эрозии идеологии.
Провозглашённая после XX съезда политика мирного сосуществования способствовала смягчению конфронтационной риторики и косвенно легитимировала интерес к западной интеллектуальной традиции. В академической среде это воспринималось как сигнал к пересмотру прежних установок и расширению исследовательских горизонтов. К концу 1960-х годов данный процесс усилился: после событий Пражской весны в СССР оформляется диссидентское движение, обозначившее переход от внутреннего свободомыслия к открытому инакомыслию. В целом, начиная с середины 1950-х годов, в советской идеологической системе сформировался внутренний разрыв, связанный с пересмотром прежних оснований и ослаблением единства идеологической линии. Этот разрыв не был преодолён и в дальнейшем стал одним из факторов постепенной эрозии идеологии.

Филипп Трунов, профессор Кафедры МО и ВП России МГИМО

Управление конфронтацией представляет собой способность действовать проактивно и результативно, вынуждая оппонента к неэффективному расходованию ресурсов и снижая его устойчивость. При этом проактивность может сочетаться с оборонительной стратегией, хотя у стран Запада она носит преимущественно наступательный характер. В основе логики лежит «игра резервов»: стратегическое преимущество получает сторона, способная сохранять ключевые ресурсы и дееспособность. Существенным условием эффективности выступает координация между государственными институтами и научным сообществом, обеспечивающая выработку целостных и адаптивных решений.
В рамках западной стратегии управления конфронтацией можно выделить два основных подхода, отражающих раскол между либеральными (или постлиберальными) и традиционалистскими элитами.

Либеральные элиты ориентированы на продолжение политики сдерживания и наращивание давления на Россию, исходя из предположения о возможности воспроизведения результатов холодной войны. Их стратегия развивается по траектории эскалации, сопровождаясь недооценкой сопутствующих рисков, включая приближение к критическим порогам, связанным с ядерным фактором. Стратегическая цель — ослабление России в целях сохранения западноцентричного мирового порядка, при этом значительная ставка делается на использование ресурсов третьих стран.
Второй подход связан с традиционалистской линией (в частности, политика Дональда Трампа). Он предполагает перераспределение нагрузки внутри западного блока и допущение ремилитаризации союзников. Это выражается в росте военных расходов стран НАТО (например, ФРГ планирует к 2030 году довести свои военные расходы ровно до той отметки, на которых находится сегодня Россия, ведя СВО), а также в формировании обновлённой модели сил альянса, сопоставимой по масштабам с периодом холодной войны.

В период пребывания в Белом доме администрации Джо Байдена начала складываться новая конфигурация сил НАТО с численностью порядка 0,8 млн человек, при этом основной финансовый и организационный вклад сейчас обеспечивают европейские государства. Однако США стремятся сохранить роль управляющего центра, поддерживая собственное военное присутствие в Европе на относительно стабильном уровне (около 80 тыс. военнослужащих).
Администрация Трампа декларирует стремление занять позицию «над схваткой» в противостоянии между европейскими либеральными элитами и Россией, одновременно продвигая повестку борьбы с неклассическими угрозами. Однако значительная часть подобных заявлений носит декларативный характер и сопровождается реализацией стратегии сохранения и укрепления миропорядка во главе с США.
Одновременно наблюдается усиление присутствия США в Арктике, которая рассматривается как один из важнейших регионов глобальной конкуренции. Потенциал США здесь сопоставим с возможностями отдельных европейских арктических государств.
На глобальном уровне проявилась ограниченность возможностей европейских либеральных демократий выступать в роли самостоятельного гаранта безопасности в регионах Ближнего Востока, Африки и Центральной Азии. Это было подтверждено, в частности, выводом войск из Афганистан и сокращением западного военного присутствия в ряде регионов. В этих условиях США возвращаются к более активной роли на Глобальном Юге, стремясь формировать его политическую архитектуру и усиливать собственное влияние, одновременно ограничивая самостоятельность наиболее активных государств мирового большинства.
Отдельного внимания заслуживают риски возврата к практике точечного силового давления и внешних интервенций, включая регионы Латинской Америки и Африки, а также попытки США закрепить за собой роль ведущего субъекта в борьбе с международным терроризмом. Фиксируются элементы прямого военного вовлечения, включая участие в конфликтах на Ближнем Востоке и нарастающую эскалацию вокруг Ирана, что указывает на сокращение дистанции между США и непосредственным участием в вооружённых конфликтах. Формируется новая конфигурация международного противостояния, в которой США, с одной стороны, стремятся выступать в роли наднационального арбитра, а с другой — оказываются вовлечены в расширяющийся спектр конфликтов, что увеличивает их стратегическую уязвимость.
Современная международная ситуация в значительной степени воспроизводит логику межвоенного периода. В существующих условиях российская внешняя политика позиционируется как проактивная и направленная на защиту национальных интересов. Конфронтация приобретает затяжной и системный характер, а ее возможным стратегическим результатом может стать трансформация коллективного Запада, сопровождающаяся снижением его внутренней согласованности и устойчивости.